школа и немного влюблённости

игорь в школе — звезда, и, наверное, самая яркая. у игоря все есть — друзья, оценки отличные, с учителями хорошие отношения, и уважение от всех учащихся. когда гром по коридорам проходит — все взгляды на себе собирает, и здоровается с каждым по пути улыбкой приветливой.     сережа так не умел. у него по химии тройка в году кое-как натянута, и преподаватели смотрят с презрением. он, если честно, взаимные чувства к ним испытывает и скоро, кажется, в открытую посылать начнет далеко и надолго. друзей как таковых нет почти, по школе часто один мотается, а взгляды, которые он собирает — насмешливые обычно. но разумовский от этого не страдал сильно, как говорится, ко всему привыкнуть можно. но в любом правиле исключения бывают.     школа рыжему не нравилась совершенно, ещё чуть-чуть — и он бы совсем здесь появляться перестал. неприятно тут, чужое все, хотя много лет уже ничего не меняется. и стены какие-то холодные, неважно, что за температура на улице, и давящие будто бы со всех сторон сразу. но сережа ни одного урока старается не пропустить все равно. почему?     да потому что игорь. одно его имя только сердце заставляло чаще биться, а если удавалось его на перемене увидеть — коленки дрожать начинали. разумовский сначала не понимал, что это такое вообще, думал, что дружить с громом очень хочется, он тогда мелкий был совсем, непосредственный. потом, классе в шестом, осознал, что там что-то большее, но значения не придал особого, потому что это игорь — он всем нравится. однажды, движимый высокими чувствами, даже корявым почерком детским на тетрадном листе написал признание чистосердечное, мол, так и так, а ты, игорь, запал в душу мальчишескую, и вот что хочешь, то и делай с этим. и сердечками весь листок изрисовал, чтобы наверняка. эту бумажку соседка по парте увидела, ирка, выдернула прям из-под носа. прочитала быстро и засмеялась. потом другим побежала показывать, но до самого грома в тот день признание так и не дошло. и слава богу. после этого проишествия парня дразнили долго, неприятно было, и тогда понял сережа, что есть что-то в его чувствах стыдное, такое, что показывать никому нельзя ни в коем случае.     и тогда разумовский пытался свою симпатию побороть всеми силами, только чем сильнее пытался, тем хуже получалось. он даже в школу не ходил две недели только для того, чтобы виновника всей этой ситуации не видеть, а после — бегал по коридорам, только бы силуэтом грома полюбоваться. ничего у сережи не вышло, короче.      о том случае с запиской все, вроде бы, говорить перестали, только вот от разумовского многие не отстали все равно. это года два назад началось. ребята из параллели его за школу вытащили. это, конечно, странным было, они ведь не общались никогда раньше, но разумовский ни о чем плохом тогда не думал. их четверо было, и улыбались они как-то нехорошо. в тот день сережу, наверное впервые, ударили. сильно — синяки потом ещё неделю проходили. самым неприятным было то, что этот кошмар продолжался. и никто с этим ничего сделать не мог. или не хотел? учителя лишь плечами пожимали и упорно вид делали, что не замечают ничего такого запрещённого, а из приятелей у рыжего — только димка дубин, и то, по праздникам. а он типичный отличник — блондин, в очках прямоугольных, и руку в кулак отродясь не сжимал. он, конечно, как настоящий хороший человек, предлагал к кому-нибудь из адекватных учеников за помощью обратиться, но разумовский лишь головой качал. кто он такой, чтобы жаловаться? да и не нужно это. он и так в глазах остальных упал ниже плинтуса.    за спиной слышится свист. неприятный до боли, но знакомый. рыжий не оборачивается. — эй, красавица, — смеются сзади, — давно мы с тобой не виделись.     рука цепкая плечо сережи обхватывает и разворачивает на себя резко. — меньшиков, отстань, а?     но парень в ответ лишь улыбается мерзко. — не, не сегодня, — и толчком прямо в клетку грудную рыжего на ледяной пол туалета роняет.      юрка меньшиков — главный задира школы. но прицепился он, почему-то, только к разумовскому. и ещё его, почему-то, многие за это уважали. разумовский этого не понимал. у юрки, как положено, нет куска переднего зуба и рукава олимпийки грязные, а ещё голос неровный, противный такой. и рядом с ним всегда ещё четверо ребят — двое из его класса и двое из сережиного. хвостом за ним ходили, и скалились на рыжего вечно. один, худощавый самый, вроде и смотрел иногда с сочувствием, но его другие тут же осаждали. — ну что, как дела? — спрашивает меньшиков, приседая на коленях, чтобы лицо разумовского лучше видеть. — превосходно, — отвечает тот, зубы стиснув, — были, пока тебя не увидел.      рыжий тут же удар на щеке чувствует, та гореть начинает болезненно. — зря ты так, — выплевывает юрка, — очень зря.      тогда дружки его подключаются. они ногами работать любят, чтобы унизить сильнее. носки кроссовок больно под ребра бьют, сережа глаза зажмуривает и думает только о том, чтобы это все скорее закончилось.