Resumption

      Осаму просыпается рано, хотя обычно ему приходится прилагать просто зверские усилия, лишь бы открыть глаза. Хотя теперь было ради чего их открывать, ведь что может быть милее спящего Фёдора? Дазай честно не знает. Обычно напряжëнные черты лица разглажены, сонная полуулыбка, тёмные локоны, разбросанные в беспорядке и рука, обнимающая Дазая. Осаму им любуется, потому что…да просто. Он так устал от бесконечных «потому что», «из-за», «благодаря». С Достоевским всё просто, он понимает, знает и любит. А больше Дазаю и не надо. Он прикрывает глаза и двигается ближе, чувствуя тихое спокойствие и нежность.       — Доброе утро, — аметистовые глаза чуть прищурены после сна, а голос хрипловат. Весь Фёдор такой уютный-уютный и домашний.       — Доброе, — Дазай улыбается, не отрывая взгляда от парня. — Как спалось?       — С тобой — хорошо, — ухмыляется Достоевский, а Осаму смеётся, потому что видеть флиртующего Фёдора ну… Забавно, наверное и очень мило.       — Это замечательно. — Дазай протягивает руку к тёмным волосам возлюбленного и аккуратно перебирает их. Достоевский тихо фыркает и целует Осаму в кончик носа, от чего тот дёргается.       - Так господин Крыс выражает любовь, да? — смеётся Дазай, откровенно утопая в расплавленных любовью глазах.       — И как ты угадал? — улыбается Фёдор.       — Прирордное чутьё, наверное, — лукавый взгляд и смешок.       — Наверное. ***       — Но заказчику требовался только сайт. Вот так вот я просидел лишних n-цать часов, — Достоевский неторопливо рассказывает что-то из последних случаев, а Осаму не слушает. В его руке остывает кружка черного, как гарь адовых котлов, кофе с сахаром, но и ей он не уделяет должного внимания. В голове Дазая теплится мысль о…       — Ты подвис, — Фёдор отпивает из своей кружки горячий чай и смотрит на Осаму.       — Да, есть такое…я просто подумал, почему бы нам не съехаться? — Дазаю немного страшно говорить что-то такое, «семейное», что ли, но ему так хочется быть с Достоевским каждую чёртову секунду.       — Хм, и правда, — Фёдор задумывается над этим, а потом просто приходит и остаётся с Осаму. Последний молится кому угодно, чтобы навсегда. ***       Крыша. Рассвет. Банально — романтичное местечко, но Осаму улыбается ярко-ярко, а Достоевский ловит его солнечный свет, как питерское растение, невидавшее ясной погоды. Их пальцы переплетены, как и души. Фёдору не страшно быть с Дазаем, ему радостно и гораздо больше, чем просто «приятно». Может быть, больше даже, чем «жизненно важно». А Осаму всё так же греет холодные руки, думая, что согревать Достоевского приятно-затягивающе. Это как ещё одна ступенька близости, как беспорядочно шептать: «люблю тебя» каждую минуту, что они, собственно и делают. Иногда Достоевский читает отрывки Маяковского на русском, переводя по желанию Осаму понравившиеся.       — А это про любовь, да? — Дазай наклоняет голову вбок, давая ореховым прядям соскользнуть вниз по лицу.       — Да, про любовь, — ласково и чуть снисходительно улыбается Фёдор.       — И что же там? — глаза Дазая жидко-коньячные с отблесками рассветного солнца, и Фёдор в них давно нашел свой ад и свой рай.       — «И в пролет не брошусь, и не выпью яда, и курок не смогу над виском нажать. Надо мною, кроме твоего взгляда, не властно лезвие ни одного ножа.»*       — Красиво, — Осаму задумывается, чуть прикусывая губу. Ему безумно нравится слушать приятный, высокий голос Фёдора, особенно когда он так самозабвенно читает стихи. Достоевский сам как поэт серебряного века. Сотканный из резких взглядов, стальных нитей и холода питерских парадных, но, в то же время, весь полуэфемерный, изящный, где-то почти мягкий, ранимый. Именно таким видит Дазай Фёдора за сиреневатым поблескиванием таинственно-аметистовых глаз. Достоевский просто молчит, потому что может себе это позволить с Осаму. Они и так прекрасно друг друга понимают. Слова слишком пусты, пенопластовы. А Дазай — слишком живой и настоящий, будто возродившийся. Фёдору приятно думать, что он этому способствует. Ещё приятней думать о том, что Осаму — его личное солнце, которое не затмят ни тучи, ни ночь, н и ч е г о. Яркий и счастливый, щедро одаривающий своими лучами и любовью Достоевского. ***       — Идеальное, как и ты сам, — Осаму задумчиво рассматривает колечко простого серебра, надетое на свой палец.       — Я знал, что тебе понравится, — чуть усмехается Достоевский, проводя тонкими пальцами по щеке возлюбленного.       — Конечно ты знал, Господин Крыс, — фыркает Дазай и целует руку с идентичным собственному кольцом.       — Может перестанешь меня так называть?       — С чего бы это? И как Вас прикажете величать тогда?       — Хм, может быть «муж»? — ломает губы в ухмылке Достоевский.       — Неплохо, но подумай ещё, — однако такой возможности Осаму Фёдору не даёт и целует в губы, пока чужие, родные руки сжимают его в объятиях.       Ощущение чистого счастья больше не покидает Дазая вместе с кольцом простого серебра.