Таракашка [сиквел]

Убедившись, что коридор пуст, Рома покинул класс биологии, а за ним прошмыгнул и Бяша. Таракашка, одурманенная алкоголем, даже втихую усмехнулась. Больно всё это напоминало криминальные детективы с эпичными мафиозными разборками. Только со скидкой на возраст ребят — ничем пуще «Приключения Тома Сойера и Гекльберри Финна» и не пахло. Парни шли молча и быстро, как бы намекая, что Варе за ними увязываться не стоит. Но чётких указаний ребята не дали, поэтому Шиляева неуверенно моросила по пятам мальчишек. Когда за их спинами закрылась дверь мужского туалета, рыженькая осталась стоять в коридоре, внимательно вслушиваясь в голоса. Девушка потупилась в стёршийся глянец паркета, пытаясь хоть на каплю вернуть себе трезвость ума, но пока ей не удавалось и на шаг приблизиться к естественному состоянию. Это не очень-то и мешало — лишь немного совестно перед мальчишками, которые, в отличие от неё, оставались в адеквате. При том, что раньше были первыми, кто хватался за бутылку палёного пива. Таракашка хотела отвлечься на раскатистый гул музыки, что заглатывал весь коридор топотом басов, но не успела — только что захлопнувшаяся дверь тотчас распахнулась вновь и из проёма вывалился тощий и ещё совсем мелкий пацанёнок. Варя отпрыгнула в сторону и выпучила глаза, уставившись на незнакомого школьника. Будто на огромного клопа-вонючку, что рассиживал на ветке малины, когда рыженькая напихивала немытые ягоды за щёки. Из туалета слышались басистые голоса, размеренные и напряжённые сродни высоковольтным проводам. К выкатившемуся колобком из-за двери мальчишке подошёл Бяшка и подтолкнул того под лопатку: — … свой качанчик на плечах долзен иметь, на! Школьник оттолкнулся ладонями от пола и поднялся на ноги, запыхавшийся и перепуганный до смерти. Щёки его быстро налились густым румянцем. — Стыдно стало? То-то! — бурятёнок гиенисто рассмеялся. Этот смех не был похож на то, как непринуждённо и легко юноша ржал рядом с Варькой. Эти звуки были больше похоже на то, как стая коршунов каркает над загнанной в пустыне жертвой, — Свинти по-бырому, пока и тебе не прописали по самое не хоцю, на. Юнцу дважды повторять не пришлось и он, подтягивая штаны на ходу, засеменил по коридору в сторону лестниц. Беззубый не удостоил Таракашку ни взглядом, ни объяснением, и вновь захлопнул дверь туалета сразу после вылетевших из помещения Ромкиных слов: — Бяша, реще давай. Варя метнулась глазами сначала к фигурке удаляющегося школьника, затем к полу, где он только что стоял на четвереньках, а после уже и к выкрашенной белым древесине. Кажется, девочка начала чувствовать опьянение в полной мере — окантовка дверных щелей раздвоилась и поплыла перед глазами. Весь второй этаж неожиданно вытянулся, превращаясь в бесконечный тоннель из протёртой ёлочки паркета и заштукатуренных стен. Примерно так рыженькая и представляла действие алкоголя, но чувствовать это на себе оказалось чем-то сверх новым. И не сказать, что Шиляевой это состояние приходилось по душе. Девушка предпочитала контролировать себя и своё тело, оттого и расслабиться ей не удавалось. Варя терялась в пространстве. Возвращалось всеобъемлющее ощущение опасности. Она одна в пустом коридоре, содрогаемом от ритмичных битов попсы из спортзала. Она одна. Одна. Вся безликая масса школьников в ярких цацках сейчас топталась под однообразные мелодии, а двоих самых тёплых и близких шалопаев от Таракашки отрезала дверь мужского туалета. Отвратное чувство. Когда Рому и Бяшу что-то отрезало. Одна. Рыженькая решилась поднять глаза и посмотреть вдаль коридора. Ближайшая из продольных ламп накаливания подмигнула с характерным потрескиванием. Никого и ничего вдали не виднелось. Но смотреть всё равно было страшно. Варя привыкла, что в подобной обстановке её обязательно поджидало что-то ужасающее, теперь девушке приходилось постоянно держать себя в напряжении. Даже пьяной. Даже в школе. Даже пьяной в школе. Даже, когда очень хотелось забыться и дать себе свободу действий хотя бы на один вечерок. Громко сглотнув, рыженькая спохватилась и, крепко сжав ремень сумки на плече обеими ладонями, пнула дверь туалета. Худощавое тельце проскользнуло внутрь так быстро, что Таракашку никто и не заметил поначалу. А вот девушке открылась картина, не достойная крутого боевика. Совсем нет… Шиляева зажмурилась, вжалась спиной в стену позади, и продолжила наблюдать буквально одним глазком через узкую щёлку прищура. Варя видела, как Бяша с Ромой дерутся. Видела даже, как они поколачивают Семёна. Но ещё ни разу ей не удавалось наблюдать за тем, как два повзрослевших лоботряса подлавливают виновного, окружают его одной толстенной цепью, блокируют возможные пути отступления и элементарно… Пытают? Бабурин склонился над рукой Пятифана и Таракашка, приглядевшись, поняла что к чему. Рома придерживал толстяка за воротник сзади, силой пригнув его за шею над подожённой сигаретой, зажатой пальцами свободной руки. Серый едкий дым тонкой паутинкой поднимался вверх и лизал Семёну веки. Бабурин скулил, жмурился, пытался отвернуться, но тщетно. Потому что Бяша, что стоял рядом, насильно возвращал жирную харю обратно к адской боли, поворачивая её за щёки. Позади Семёна — угол, стык двух стен, левее Пятифан, правее его верная пешка. Вот и получилось, что рослый урод, который несколько лет назад лез к Варе с оскорблениями, тычками и даже рукоприкладством, теперь был зажат меж трёх сторон. Бабурин, хоть и вытянулся, всё равно смотрелся шире даже Ромкиных плеч, но при этом жался, как уписавшийся щенок. Покрасневшие глаза его слезоточили от табачного дыма, он пытался отмахиваться мясистыми ладонями или лишь делал вид, принимая свою печальную участь. — А вы… Зачем? — Варе смотрела на эти мучения и поймала себя на короткой мысли, что ей было даже жаль толстяка. Неужели он наотрез отказался рассказывать парням о засекреченной истории трёхлетней давности? Неужели россказни Бабурина стоят таких измывательств? — Мы же просто спросить хотели. Семён заметил Таракашку только, когда она подала голос. И, видимо, от её присутствия таки взбесился. Рожа его тут же налилась пунцовым цветом, шрамы от прыщей побелели на красных щеках и свинья наотмашь зарядил кулаком куда-то в пустоту, мазнув по Бяшкиной челюсти. — Сука! — бурятёнок схватился за руку Бабурина, как за толстенную ветку и оттянул её вниз, добела сжимая коренастое запястье, — Спросим. За всё спросим, на. — Погодь, Таракашка, — Пятифан улыбался. Наблюдал за тем, как болезненно корчится морда Семёна и обнажал острые резцы. Он явно соскучился по бесчинствам, которые они на пару с бурятом творили, когда «работали» заодно, — Зырь чё. Рома, не выпуская жирдяя из виду, пнул ногой крошечный свёрток фольги к Варькиным ногам. Рыженькая опустила взгляд, а затем присела на корточки, потянув к неказистому мятому шарику руку. — Не тронь, — строго отчеканил Ромкин голос. Словно с девушкой говорил не друг, а отец. Сказал так, будто хлыстом шлёпнул Варьку по запястью, подруга мигом одёрнула ладошку, — Эта падаль восьмиклассникам афганку толкает. Ты где это берёшь, выродок? Давай разжимай пасть и отвечай, пока я тебе пыжилки не выжег. — Пацаны, да это не моё! Вы чё обо мне думаете так срано? Я ни в жизнь! — Ну дк, а чьё тогда? Бабка вместо бутеров подкинула? Семён закусил толстую нижнюю губу и замотал головой, не то отказываясь от ответа, не то от того, что горький дым стал невыносимым для глаз и носоглотки. Рома цокнул языком и кивнул Бяшке: — Попридержи-ка. Бурятёнок, словно по какой-то старой схеме, моментально перестроился — выдрал Бабурина из угла и примостился позади, крепко хватая его подмышки и тем самым обездвиживая руки. Пятифан неодобрительно покачал головой с таким выражением хищной морды, будто вершил не правосудие, а отчитывал младшеклассника за беготню по коридорам школы. — Бяшка, я вопрос чётко сформулировал? — Чётко, на. — А достаточно громко? — Громко, громко, — по-злому счастливый бурятёнок заломал плечи Семёна, натягивая их на себя. От этого рывка толстяк взвыл и тут же поспешил приглушить скулёж. Если бы он не понимал тяжести своей вины, то давно бы разволался о помощи на всю школу. А так и сам боялся, если кто застукает. — Тогда не пойму, какого хера до сих пор не услышал ответа? — вожак прокрутил бычок меж пальцев и вперил подожжённый конец прямо в центр лба Бабурина. Жиробас шумно вдохнул носом и гортанно захныкал сквозь сцепленные желтоватые зубы. — Ой бля-а, да вы чё! — Хуй через плечо. Выкладывай или мы тебе щас третью титьку на лбу сижкой вырисуем, на. Рома в подтверждение Бяшкиным словам вновь прислонил окурок, теперь уже совсем рядом с бровью — несколько засаленных волосков обуглились и на их месте образовалась проплешина. Семён задрыгался, топчась на месте и визжа внутрь себя, не размыкая рта. — Вы их не знаете! Клянусь не знаете! — Нет таких жиганов, которых мы в посёлке не знаем. Хорош в уши ссать, — спокойно отозвался Пятифан. Его уравновешенность, которая обычно дарила чувство защищённости, теперь пугала до чёртиков, — Три… Два… Главарь неожиданно начал обратный отсчёт и Бабурин запаниковал пуще прежнего в преддверии чего-то жестокого. — Муха это, Муха! Вовка Муха и его шобла помойная. Они попросили, сказали только передать и всё. И заплатить пообещали, больше никаких тёрок не было. Больше ничё не скажу, отпустите по добру по здорову или они вас в мясо разорвут, мудей не останется, сука! Семён, упомянув кого-то более авторитетного, и сам преисполнился уверенностью. Хоть толстяка и знатно колотило, гнев всё же изредка проклёвывался сквозь страх, но гас очень быстро, разбиваясь о непоколебимую насмешливость оппонентов. Рома с Бяшей недоумённо переглянулись. — Он чё, откинулся уже? — Откинулся месяц назад как. Теперь ваще лютый, без башки, — цедил Семён угрозы, попутно морща кожные складки на лбу, как бы разминая ожоги. — Насёл с кем гнездиться, на. Загремишь вслед, в продуктовые сразу булок завезут, всему посёлку хватит, — бурятёнок по Ромкиному жесту отпустил жирдяя и брезгливо вытер руки о школьную рубашку. Таракашка переводила любопытный взгляд то на своих товарищей, то на Семёна, но даже близко не находила зацепки о чём они толковали. — На скользкую тропинку ты ступил, Сёма. Как был вшой беспонтовой, так и остался, — Пятифан кинул истлевший бычок в ближайшую раковину и перестал давлеть, — Нихуясе думаю у тя смелости хватает брыкаться. А оно вон чё, пахана себе нашёл. Думаешь, он на тебя хуй не положит? Первым Тихонову сдаст — ты у Мухи козлище, а не мазёвый. Бабурин всхлипнул. По всему видимому, Рома говорил правду и в глубине души толстяк знал истину. Но противился ей изо всех сил. Поэтому, ощутив свободу, вся его туша резко двинула в сторону выхода. — Замер нахуй, — Пятифан на пару с Бяшей, будто сработав по одному отлаженному механизму, преградили Семёну дорогу. — Чё вам ещё? Мне за справедливость трёте, а сами вон — с потаскухой своей жмётесь третий год. — Кого потаскухой назвал, на? — бурятёнок распетушился и шагнул на толстяка, но его быстро осёк главный, выкинув руку перед другом. — Я не в обиде, — пресекла Варя пыл узкоглазого, хотя этого уже и не требовалось. Тот послушно отступил назад, повинуясь негласному приказу товарища. — Зависть — дурное чувство, Сёма, — Рома оскаблился и от нарастающего гнева втянул щёки, зажёвывая их изнутри рта, от чего его скулы и угловатая челюсть стали ещё острее. Проведи пальцем — порежешься. Естественно, завидовать в дружбе с Таракашкой Бабурину было нечему. Никакой выгоды парням девчонка дать не могла: ни связей, ни опыта в выживании на улице, ни денег. А вот тому, что рыженькая за короткий период доказала дворовой шобле и преданность, и честность, и силу духа — вполне. Сам Семён зарабатывал пару лестных слов от своих былых друзей упорным трудом, ломая себя, соглашаясь на все опасные авантюры и иногда подставляя свой зад ради их сомнительного одобрения, — С кем мы трёмся — не твоего ума дело, а нам ещё один вопросик обмыть надо. Бабурин осунулся, втянул и без того короткую шею в плечи, как бы готовясь к неприятной беседе. Хотя весь разговор до — тоже был нелестным, но теперь Семён даже предположить не мог, на кой чёрт его задерживают. Вроде, сдавать ментам прямо сейчас не собирались, ещё и рыженькую зачем-то притащили. Если бы хотели перетереть за плюшки, то явились бы вдвоём. Тем не менее, давление со стороны парней оказало усмиряющий эффект. Жирдяй сунул руки в карманы изношенных джинс, демонстрируя свою готовность выслушать. — Ну? — Баранки гну. Чё было, когда в лесу пропал? Семёна заметно передёрнуло. Крохотные глазёнки, что обычно пугливо бегали из угла в угол, остановили зрачки и сделались на выкате, будто толстяк проглотил червя. Он даже близко не предполагал услышать вопрос о случае трёхлетней давности. Взгляд Бабурина теперь медленно перемещался меж лиц старых знакомых. Парень, приоткрыв рот, выдал нечленораздельное мычание и тут же проглотил его обратно, сомкнув губы в одну пухлую уточку. — У тя батарейка села, на? — Бяша едва сдержался, чтобы вновь не заржать, но теперь уже нервно. Он и сам некогда побывал в шкуре того, кто натерпелся от посёлочной мистики и выражение хари Бабурина больше пугало, чем смешило. — Чё запомнил, когда три года назад тя легавые искали по всей деревне? И где нашли в итоге? — Ромке же было не понять. Гнул свою линию и не замечал резкую смену атмосферы в тесном помещении. — Да я… — мысли Семёна провалились глубоко под рёбра, даже сами вопросы звучали не напрямую, а лишь эхом колотились на подкорке, — Я в участке… — Чё ты там прохрюкал под нос? Чётче! — Я в участке проснулся! — жирдяй аж приложил пухлую ладонь к сердцу — настолько верил в собственные слова, — Просыпаюсь — вижу: каморка эта тихоновская прокуренная. И лежу я на стульях сдвинутых без куртки, разутый. И всё, голову ложить готов! «Класть…» — Варя поморщилась. — Да сдалась нам твоя тыква, — Ромка цокнул языком. Повадки Семёна и помнил прекрасно и знал, когда тот беса гонит, а когда говорит правду, — А Тихонов чё говорил? — Что в лесу меня с нарядом оперов нашёл, собаки вынюхали. Думал, что дохлый я, ан-нет! Отогрелся и нормально. Бабушка от ангины меня лечила месяц. Всё талдычила про обморожение, хоронить уж готовилась… Без балды говорю, пацаны! Бяша с Ромой переглянулись. В глазах обоих читалось полное разочарование. — А до уцястка сто, на? Уголки губ Семёна плавно поплыли вниз, а скальп двинулся, нервно дёрнув ушами-пельменями. Щёки вновь налились алым: — Нах спрашиваете, если сами знаете? Петров, болонка ваша, выступил! А вы меня потом… Ногами! Как мешок с говном! Варя, даже пьяная, понимала — толстяк ещё минута и разревётся на месте. Она, право, не вникала в детали разрыва дружбы этой троицы, но пазл потихоньку складывался в печальную картину: «С крысами не водимся», «Семёну даже Тоха умудрился вмазать», «Но вообще-то его немного жаль». Что же, получается? Одного друга на другого променяли? Подменили пешку более выгодной? Пусть Бабурин и дурной, но нельзя же так с человеком! Может, он от того и дурной, что даже товарищи в нём человека не признавали? Ромка оставался непреклонен: — Хорош себя жалеть, Сёма. Пятифан вздохнул и развернулся на сто восемьдесят. Бяшка же, не поворачиваясь к Семёну спиной, тоже попятился к выходу. Видимо, бурят был приучен всегда прикрывать тыл главаря. Мало ли, что врагу в голову взбредёт — по затылку вмазать иль под коленку пяткой. — Пошли. Толку с него, как с козла молока. Только сопли на кулак мотать годится. Таракашка пискнула и нырнула ближе к Бяшке, хотя, если честно, стоять с ним рядом теперь не казалось чем-то правильным. Хотелось верить, что Варя ошибалась в своих догадках и Бабурин действительно заслужил такое отношение бывших друзей. — Стойте, — прошипел толстяк вдогонку уходящей компании. Последние слова Пятифанова подействовали манипулятивно, — Я… Я по пути домой тогда упал. Коряга какая-то подвернулась, вот и уебенился, мать её. А как грохнулся — носом в снегу лежу и слышу — надо мной шелест какой-то. Типа знаете… Когда рядом с ухом птица пролетает и лопастями хлопает. Вух-вух — вот так. Семён похлопал себя руками по плотным бокам, изображая движения крыльев. — И цё? Хоцес сказать, что тебя дятел в башку клюнул и ты отрубился, на? — Да я откуда знаю, кто меня в башку клевал? После этого — в глазах темень. И ощущение… — Семён замялся от стыда. С каждым словом он убеждался в том, что звучит, как сбежавший из «Палаты №6», — … типа я парю на землёй… А дальше всё — провал. Несколько секунд томительного молчания длились вечность. Ничерта не понимающая Варька пригвоздила взгляд к поникшему и — иначе не скажешь — жалкому Бабурину. И всем своим нутром понимала — она единственная в мужском санузле, кто верит Семёну хотя бы малую каплю. Был бы тут Антон со своей этой «лисой»… — Низкий тебе, блять, поклон за пиздабольное сочинение «Как я провёл зимние каникулы»! — не оборачиваясь, рявкнул Ромка через плечо и сделал уверенный шаг к двери. Стоило и Пятифанову, и его верному соратнику потерять бдительность — Семён всей неповоротливой тушей кинулся к ногам Варьки. Шиляева зажмурилась и вжалась лопатками в кафельную стену до того сильно, что прохлада опоры добралась едва не до позвоночника девушки. Увы, ринулся Бабурин вовсе не за тем, чтобы слёзно молить о прощении у той, кого три года назад оставил на съедение чёрном гаражу в самой сердцевине лесной глуши. А за покоившимся на полу фольгированным свёртком. Мясистая ладонь накрыла катышек анаши, вслед за чем раздался хриплый вой Бабурина. Туша неуклюже свалилась на пол, бока Семёна расплылись по кафелю одной большой жирной тефтелей. Стоило толстяку коснуться свёртка — Ромка и Бяша сработали, как единый отлаженный механизм: Пятифан придавил запястье былого товарища кроссовком, а бурятёнок ловким размахом ушиб Сёмку лбом о голову. — Кто давал добро, хуила немытая?! — Ромка рассвирепел от своевольничества, — Ты щас мамоном своим во всей шараге полы протрёшь! — Афганку выпусти, падла! — Бяшка попытался отлепить ладонь Семёна от свёртка, но тот вцепился клешнёй так, будто от кладки зависела его жизнь, — Нехер зелёным толкать свою погань! — Я про вас… Мухе! Он… — Да мы мошкару твою за щеку! — Напугал ежа бритой пиздой, на! Дверь захлопнулась со внешней стороны. * Варя, крепко-накрепко сжимая сумку, вылетела в пустующий коридор и прикрыла лицо дрожащими ладошками. Неизвестно от чего, девчонку накрыла волна из ряда вон сильной паники. Бабурин, твердящий несусветицу о своей пропаже, Бяша и Рома — не те беззаботные, пусть шебутные, но справедливые — хуже диких животных накинулись на трусливого, беззащитного перед ними Семёна. Едкий запах анаши из свёртка, тошнота после Катькиного варева, безостановочное «туц-туц-туц» из спортзала, головокружение. Шиляевой казалось, что она вот-вот слетит с катушек. Что ещё хуже — вот-вот умрёт. Ощущение гнилой опасности вновь следовало за ней попятам и теперь, как будто, она на минуту усомнилась в безопасности рядом с деревенским хулиганьём. Ладошка легла на грудь под ключицей — туда, где сердце тревожно отстукивало ускоренный пульс, отбиваясь в стенках гортани и венах на запястьях. До боли знакомое ощущение, что некогда плелось за Таракашкой подобно собственной тени. Признаться, иногда с Варей случалось такое и в мирное время — в городе, с родителями, в школе. Сидела, бывало, на уроке — и тут бац! откуда не возьмись — сужались стены, череп давил костным каркасом на неожиданно воспалившийся мозг, ослабшие от тремора пальцы роняли ручку на пол, зрачки испуганно подрагивали, заторможенно двигаясь по белкам. Ранее такого не случалось, но после событий трёхлетней давности… Шиляева хотела верить, что ощущение приближающейся смерти с ней ненадолго. Но глубоко внутри понимала, что состояние это схоже с тем, как Бяша изредка впадает в панический ступор, заикаясь, втягивая голову плечи, жмурясь и блея, подобно новорожденному ягнёнку. Ему, спустя годы, не удалось преодолеть психический недуг. Стоило ли возвращаться? «Поздно…» — Варя потёрла руками веснушчатую мордашку, прогоняя минутное наваждение. К своим пятнадцати годам, девушка научилась справляться с накатывающей паникой лично изобретённым способом, — «Подоконник, папироса, парусник, перина, пончик, пираты…», — перечисление слов, начинающихся на одинаковую букву, помогало отвлечься и переключить сознание на поиск чего-то более приземлённого и логичного. Мальчишки в мужском туалете явно увлеклись. Тявкали что-то сварливое и неразборчивое, заглушаемое дрожащими басами в спортзале. Страшно было представить, какие ещё пытки Рома с Бяшей придумали для Семёна. Не то Варя стала чересчур чувствительной с возрастом, не то парни значительно отличались от того, какими героями Шиляева обрисовала их в своём представлении. Да, реальность сильно разнилась с ностальгичными детскими воспоминаними… Могла ли Таракашка винить их в том, что сама создала образ весёлых оборванцев, которые в настоящем являются обычным быдлом, маргинальными отребьями, готовыми мочить слабого до победного? «Если у них такие методы, то я эти правила игры не принимаю», — рациональность пошла в отказ, Варя перестала учитывать, что их методы — своеобразная помощь для самой рыженькой, — «И не из такого дерьма сама выбиралась!» Опьянение шагало назад, уступая дорогу трезвому, незамутнённому сознанию. Убрав ладони от глаз и энергично разгладив складки на платье, рыженькая развернулась, дабы зашагать прочь от ругани за дверью санузла в сторону шумного спортзала и наконец дать себе отдохнуть в полную силу. И неожиданно налетела на стройную фигурку: — Ой! — Ц, Шиляева! — Смирнова цокнула и всплеснула руками, раздался звон упавшего на паркет украшения, — Смотри куда прёшь! Вот и вылезла Катькина деревенская натура. Как что не по «её» — так сразу «прёшь». — Извини, я что-то… задумалась. — Будешь много в облаках витать — до Америки своей не доберёшься, — Смирнова нащупала в паркетной щели сорвавшийся с цепочки кулон и принялась разгорячённо крепить его на место, — Так в облаках и останешься. — Да что ты заладила со своей Америкой? Не была я там никогда и вряд ли побываю, — раздражённо выплюнула Варька, наблюдая за тем, как Катя, припечатав подбородок к шее, пытается нацепить украшение обратно, — Ты не попадаешь в крючок, смотри… Варя вяло приблизилась, резковато откинула пальцы Екатерины с украшения, движимая не то остатками панического припадка, не то в общую демонстративность неприязни в сторону Смирновой, и шустро нацепила крючок цепочки на серебряную петельку. Староста гордо хмыкнула, проглотив кислотное: «Убери свои ручонки от моей роскошной ювелирки», и поправила кулон так, чтобы он вновь ниспадал на ярёмную ямку. — Я думала, ты со своими шавками давно сбежала куда-нибудь… — Смирнова вновь натянула маску хитрого прищура, — … даже не знаю, чем обычно такие занимаются… Пить разбавленную спиртягу за гаражами? — Сама-то… — У Вари не было сил вступать в конфронтацию. Возможно, слабость накатила именно из-за Катькиного пойла. — Странная ты стала, Шиляева. Я тебя не такой помню, — Смирнова проплыла мимо рыженькой в сторону туалетов, — Впрочем, я тебя вообще никакой не помню. Перевелась в середине года, прогуливала вечно, а как приходила — так в синяках, да со шнобелем разбитым. С нормальными ребятами не общалась, но как с отмороженной «публикой» водиться — так это ты первая. Катя приближалась к двери мужского санузла, чтобы нырнуть в ту, что подальше — женскую. Вот-вот настигла бы и услышала разбирательства на агрессивных тонах. Сунула бы любопытное рыльце в щёлку, да подсмотрела, чем Бяша с Ромой занимаются. У Варьки перед глазами встала картина маслом — Катя разверещалась на всю школу: «Бабурина бьют! Лилия Павловна, Василий Николаевич! Ромка и Айдар снова за своё, спасайте!». И пусть рыженькая не имела ни малейшего желания помогать парням вершить своё личное, никем не признанное правосудие, по старой привычке Варю перемкнуло на спасение товарищей. — Боязно представить, чем твои родители на жизнь зарабатывают, если у их дочки в голове — только дискотеки, да… — Стой! — Шиляева сделала неуверенный шаг вперёд. Смирнова обернулась, вздёрнув тонкую бровку, — У тебя… Прикурить не найдётся? Катька аж приткнулась на мгновение. Варя и сама не ожидала, что выпалит настолько абсурдный… Абсурд. Эта опрятная язва-то? И сигареты? Курам насмех. — Я что, на курящую похожа? Что же тебе твои дружки не предложат? У них сигареты по носкам припрятаны. — Не знаю, где мальчики. Очень захотелось просто, вот… — Шиляева замялась. Будь её воля — отмутузила свою же медную макушку кулаками за вымученную глупость. Но, к Варькиному удивлению, Катя неожиданно развернулась к ней всем корпусом, окинула недоверчивым взглядом с головы до пят и сложила руки под грудью: — А ты мне что за это? * Смирнова нырнула тонкими ухоженными пальцами в самый центр своего упичканного поролоном лифчика. И выудила оттуда тонкую вишнёвую сигаретку «Kiss». Шиляева, поражённая этим одновременно элегантным и вульгарным жестом, изумлённо приоткрыла рот. — Знаешь ли, Кать, я тебя тоже такой не помню, — Варя уж было потянулась за папироской к руке старосты, но та с грацией надменной кошки, зажала фильтр напомаженными блеском губами. — А не тебе осуждать, — блондинка ловко вытащила зажигалку из-под приталенной резинки колгот и прикурила, — Вам, городским, может и легко, а в посёлке жизнь кого угодно переломит. Катя умело сделала затяжку и протянула сигарету Варе. Рыженькой стало стыдно — она не хотела курить. Девушке вполне хватило той первой и единственной пробы Ромкиной сиги в двенадцать лет. Таракашка помотала головой: — Извини, расхотелось. Катя вновь цокнула языком, закатив глаза: — Мрак. Неблагодарная. — В каком смысле «переломит»? — Таракашка облокотилась о стену подсобки сторожа. Попыталась повторить то, как естественно и красиво стояла Катя — согнув одну ногу в колене и уперевшись подошвой туфельки в кирпичную кладку. Только получалось неказисто. — В прямом, — Смирнова хмыкнула и уставилась в сумерки летнего вечера, — Легко, думаешь, тут образование хорошее получить? А подруг заводить нормальных легко? Ты же видела этих куриц. Одни шмотки рыночные, да плакаты с «Иванушками» на уме. «Шо-шо»… Да нишо! — перекривляв деревенский говор Нади, Катя озлобленно выдохнула сигаретный дым, едва не поперхнувшись от накатившей желчи. Рыженькая откровенно не понимала, чем заслужила такое доверие Катьки. Впрочем, мало ли скольким таким же наивным Смирнова жаловалась на своих названных подружек и вообще на всех, кого впускала в свой относительно близкий круг. — И чертовщина эта вечная… Хоть бери и до старости дома сиди. То люди пропадают, то детей режут. Жуть, — змеюка дёрнула плечами и смахнула русую прядь со лба. — Пропадают? — тихо пролепетала Таракашка, почесав лопатки о неровную стенку позади. Катя глянула на неё сверху вниз и Варе показалось, что это был первый маячок искренности в глазах старосты. Смирнова задержала взгляд на лице рыженькой на пару секунд и безучастно посмотрела в небо, вновь направляя тонкий фильтр к губам: — А, ну да. Ты же невдомёк о происходящем. Шиляева хотела было возразить — уж она-то очень даже вдомёк! Но прикусила язык. Если в Катькином сердце враждебный настрой посёлка тоже отдавался болью, то стоило выслушать девушку, вечно прикрывающуюся скверным темпераментом. — Да так. Три года назад тут странное творилось. Дети пропадали. Бабурин в том числе, прикинь? Сдался же он кому, фу, — блондинка поморщила аккуратный носик, — Да и чего греха таить — у меня та же участь была. Даже обидно, представляешь? Меня и с Бабуриным! Какой срам. Катя грустно хихикнула. Молчала о чём-то мучительном. Извивалась ручной змейкой, хотела что-то сказать, да видно — язык девчонки словно бы стянулся узлом. — Теперь опять. Голова кругом от этого места, понимаешь, Шиляева? Тут все — больные на голову! — последнее Смирнова едва не крикнула в пустоту перед собой. Девушка не была пьяной, не была злой. Всё это походило на предистеричное состояние чего-то давно подавленного, — Давай-ка посчитаем: Сеня, Вова, Бабурин, я, а теперь Наташа Караваева, слыхала? А что мне думать после её пропажи? Что, скажи на милость, мне думать? Я три года назад два месяца под домашним арестом просидела. Мне носа запрещали на улицу совать, чтобы снова не… Я чуть не рехнулась. Дрянь! Катя в сердцах кинула недокуренную сигарету на землю и придавила носком туфельки. Варя не на шутку перепугалась. Такое резкое откровение защекотало желудок, хлопнуло увесистым подзатыльником, да так, что у Таракашки перехватило дыхание. Пожалеть Катю? Поддержать? Хотелось гарантировать ей безопасность, но это последнее, что Варя могла сделать. Она и сама на мушке у неведомого проклятия. — Если ты пропадала, то… Чем всё кончилось? — Шиляева прикусила нижнюю губу и скромно почесала горбинку на носу. Ей казалось, ещё один вопрос — и Смирнова вмажет ей пощёчину. Но, на удивление, староста расправила плечи и шумно вдохнула через нос. — Как видишь — стою перед тобой живая, — молчание со стороны Вари было понято, как: «Я рассчитывала на другой ответ», и Катя закатила глаза, — Да чем-чем? Чтоб я знала. Мне ни Тихонов, ни мать ничерта не рассказали. И не потому что хотели уберечь. А потому что сами, как мне кажется, ничего не поняли. Мать была одному рада — что я не умерла, большее её не интересовало. Меня уж тем более. Таракашка тихо выдохнула. Ничего нового. Катькины слова лишь подверждали — рыженькая вновь имеет дело с чем-то сверхъестественным. Едкое чувство, что Смирнова не договаривала, стекало вязкой слизью в грудной клетке, но больше Варя мучить девушку расспросами не хотела. — Может, безумие заразительно? — Шиляева оттолкнулась ногой от стены и встала напротив Кати. Но та уже вернулась в свою прежнюю личину — хитрой, игривой, злобной суки. — Волосы тебе длинные, кстати, не идут. С ними ты такая, как все. Всё, кончились сказки и задушевные беседы. Как же быстро Смирнова умудрялась переключаться между масками — уникальная способность! Варе такие выкрутасы были неподвласны. Рыженькая печально коснулась кончика прядей и пощупала его, как нечто инородное в своём теле. — Таракаска! Девушки вздрогнули и оглянулись на зов. — Таракаска, на! Ты где? — У-у, ну всё. Твоя собачка на подхвате. Бай-бай, Шиляева. Смирнова круто развернулась на пятках и шлёпнула Варьку по лицу густым светлым хвостом. Специально или случайно — пойди разбери, но Таракашка аж отшатнулась от неожиданности. Что за непредсказуемая зубоскалка!