Огонь, что пожирает тебя ночами

Атсуму уже забыл, когда видел в последний раз настоящую и светящуюся улыбку Киёми. Забыл, когда в последний раз неловко укладывал голову на его плечо и тесно прижимался, чтобы согреться. Забыл, каков на ощущение блеск пьяных чёрных глаз, в которых так и плещется тьма, перемешиваясь с теплотой. Неуклюже кинутая одежда валялась на полу уже, кажется, третий день. Атсуму надеялся, что услышит недовольное: «Собери уже свои шмотки», наверное, считал это своеобразным призывом Сакусы, но и то не сработало. Квартира пустовала, давила своим одиночеством, поглощала, затягивала в свою ловушку, скалясь прямо в лицо. Нервный смешок вырвался сам по себе, когда звук уведомления принёс не долгожданное сообщение или — более желанный — звонок, а новые твиты Бокуто, который в последнее время стал через чур активным в твиттере. Атсуму раздражался. Злился, очень, но не на него. На себя, на ситуацию, на обстоятельства, на судьбу. Злился на все, что только можно, только не на него. На него нельзя. Он был слишком ценным, слишком дорогим, слишком любимым, чтобы злиться на него. Он проглотил Атсуму с головой и теперь зажал пальцы на шее последнего, не давая лишнего глотка. Они поссорились неделю назад. «Самая глупая ссора», — думал Атсуму. — Оми. — Я тебе не Оми, — глухо, будто выплюнул, произнёс человек напротив. Ситуация пустяковая — думал Атсуму — они помирятся через два дня, как обычно, все будет хорошо. Как ни странно, хорошо ничего не было. Прошел день, второй, третий, тренировки были отменены из-за штормовых предупреждений, что тем более заставляло гнить Тсуму в квартире. Мия терпеть не мог сидеть днями в четырёх стенах. Мия слишком много проводил время в одиночестве, чтобы жрать себя изнутри ещё сильнее, глубже, изощреннее.

***

— Оми-кун, хаха, я же говорил, что ты проиграешь, — парень, ухмыльнувшись, кинул карты на стол. — Я бы не делал поспешных выводов, — карты Атсуму были побиты. — Это нечестно, ты, что жульничаешь? — проигравший встал, картинно вздохнул, запрокинув голову, усевшись на колени Сакусы, — мог бы и дать выиграть. — С чего это? — Ты мужчина, Оми-кун. — А ты, видимо, женщина? — Киёми хитро прищурился, уже чувствуя вкус победы даже в этом споре. Атсуму недовольно цыкнул, обвил шею Сакусы рукими и посмотрел в чёрный омут. — Ты. Жулик, — быстро лизнув кончик носа, Тсуму вскочил на ноги и рванул по квартире. Сакуса не любил, когда тот так делает, но все равно встаёт, пряча улыбку, чтобы побежать за ним.

***

Полусвет в гостиной давал мнимую защиту, которая тут же растаяла, лишь по окнам начал стучать дождь. Мерзко. Мерзкое ощущение тяготило руки, ноги, расширяло зрачки и оставляло без сил. Оно медленно, но верно убивало Атсуму, оставляя все те же окрашенные кончики волос и все ту же фирменную  «О-мой-бог-Атсуму-спрячь-эту-лыбу» улыбку.

***

Тренировки начались с понедельника. Мия кое-как вытянул себя из квартиры, доковылял до спортзала в центре Токио и сжал глаза до звёздочек. — Кхаа… вперёд, слабак, — он закусил внутреннюю часть щеки, как всегда это делал, будучи на стрессе, и вступил на чистый пол, — Котаро, доброе утро! — Доброе утро, Тсум-Тсум! — высунувшаяся голова из-за двери начала вертеться, — а где Сакуса? — Он…ээ.должен был сам доехать, гостил у родителей и мы не ночевали вместе, — самая тупая ложь, какую ты только мог выдавить. — Ну ладно, пойдём, Хината уже тут, — голова снова юркнула вглубь, за ней Атсуму, который тихо надеялся, что Сакуса придет. Нет. Сакусы не было.

***

Любимый бар встречал криками и громким смехом. Атсуму поморщился от перемены звуков, но Котаро вынудил его зайти, потому что «о боже мой, сколько мы уже не пили вместе»? — Совсем неда… — хотел сказать Атсуму, вспомнив, что не выходил из дома две недели. Самый дальний столик был занят волейболистами. Он стал «их», когда в сотый раз приезжали с соревнований и вламывались уставшие, но счастливые, в три утра отметить. В один из таких дней Атсуму, бухущий в хлам, признался Киёми в самых чистых чувствах, а тот, в свою очередь, глупо улыбнулся и долго рассматривал дрожащий подбородок и глаза, заполненные слезами. Они были единым целым. Прекрасно дополняли друг друга, будучи полными противоложностями. «Атсуму, не будь дураком, я не тот, кто тебе нужен», — его последняя фраза, которую Киёми бросил, наспех надевая ботинки. Мия облокотился на перила балкона, на котором ровно три года назад признался Сакусе в любви, всматриваясь в даль. Что он пытался там найти? Никто не знает. Наверное, ответы, на свои такие же вопросы. — Было логично увидеть тебя здесь, — тихий голос где-то сзади прошёлся в голове вихрем. Каких усилий стоило Атсуму не обернуться. — Да? Наверное, — он все так же рассматривал звезды, надеясь, что сейчас Сакуса продолжит разговор сам. — С годовщиной, — он вышел с полумрака на лунный свет, повторив позу Мии. — Ты помнишь? Тебя тоже, — где-то внутри слова отозвались безумным теплом, которое питало надежду. — Я не мог забыть твоё красное лицо, — кажется, сейчас он действительно улыбался, — Атсуму, посмотри на меня. Переводя внутренний дух, Тсуму медленно повернулся на голос, надеясь, что его ужасное состояние останется незамеченным. Сакуса никогда ничего не пропускал из виду. И это тоже. — Мне кажется, нам стоит на этом закончить, — это был гром, среди ясного неба, которое и так затягивало бурей. — Почему ты так считаешь? — Я уезжаю и мы, действительно, разные люди. Разные и не сойдёмся. — Возможно ты и прав, — безразлично, но насколько это вообще возможно, Атсуму пожал плечами, снова отворачиваясь, — куда едешь? — Я не буду давать тебе координаты — это будет знак приглашения, — в этом и весь Сакуса. В этих ебучих принципах. — Я понял, — больше его здесь ничего не держало. Ничто, никто и никак. Он пуст, из него только что вырвали остатки души, не залатав дыру. Он полностью стёр остатки огня азарта в глазах, а его ухмылка потухла. Только что был потушен огонь. Раз и навсегда.