Преобразования

      Он с трудом узнаёт её – тощий, завернутый в синюшно-алое покрывало из гематом и ссадин силуэт, с неровно обрезанными дрогнувшей рукой по самые уши волосами, специально усердно покрытыми грязью, пылью, и копотью, – вскидывает острые плечи, стоя к нему затылком, склоняется всё ближе к серой стене невысокого здания, в попытке слиться с окружающими тенями.       Ему приходится тяжело сморгнуть, прежде чем в тихих движениях и бледных пальцах, со следами крови и мелкого мусора, он находит отблески той, что слишком уверенно и заносчиво смешивала ингредиенты, пропуская сквозь ладони сотни трав, роняя в начищенные котлы идеально ровные кубики драконьей печени и толчёный лунный камень.       Победа Волан-де-Морта – победа окончательная и жестокая, подавляющая любые попытки противиться – заставила слишком многих примерить маски либо Пожирателей, либо посмертные восковые слепки, и лишь жалкие единицы ранее свободного волшебного общества, которым не хватило везения избежать быстрого конца, стали основной мишенью для охоты Тёмного Лорда, быстро переросшей в игру-соревнование: кто приведёт с собой больше, кто пытает болезненнее и продуктивнее – всё это превратилось в испытание для неприятно большого количества новичков, пополнивших ряды ПСов: бывших студентов и служащих в Министерстве Магии.       Детская жестокость доходит до того, чего взрослому садисту никогда не придумать, а раз уж от этого зависит ступень, на которую можно будет подняться прочь от бушующего пожара, в который превратилась ранее столь спокойная и безопасная Великобритания – и если сильно повезёт, ещё и с собой прихватить тех, кто уже обречён – то о цене и говорить не стоит.       Главное не приближаться слишком близко к краю лестницы – падать оттуда всегда проще и болезненнее.       Снейп морщится как от зубной боли, разглядывая расцветавшее удовольствие – боязливое, но жёсткое – на совсем юных лицах, впервые почувствовавших власть и силу – пустую и бесполезную, когда вчерашние друзья извиваются в их ногах униженные и изувеченные, а новоявленные Пожиратели Смерти смотрят на них безумно и гордо.       Они потом точно так же корчатся от боли, если Волан-де-Морту что-то не нравится – а это происходит часто – и как-то слишком быстро гаснут – Северус не осуждает, так, в общем-то, даже проще.       Гермиона Грейнджер вздрагивает и обречённо оборачивается, почувствовав на себе чужой взгляд – на поверхности её собственного смешивается усталость с покорностью, и только в его глубине всё ещё клокочет напряжение и страх.       Они вырываются наружу, вместе с яростной и, казалось бы, давно уснувшей жаждой жить, когда она ловит на своем осунувшемся и заострившемся лице тяжёлые отблески серебрящихся узоров маски Пожирателя Смерти.       Она видела в кошмарах эти стальные пластины, выстроенные в жуткое подобие изуродованной человеческой личины – и её накрывали собственные воспоминания, играющие против попытки схватится обломанными ногтями за остатки того, ради чего можно бороться.       В голове ничего не всплывало.       Эта боль была уже тихой и привычной – всё остальное вышло вместе с кровью и слезами в первые две недели: расколотая спелой тыквой голова, гудящая пчелиным роем из разрывающих и горло и сердце криками, насильно сдерживаемыми сомкнутым в тонкую нить ртом.       Если не можешь заставить себя молчать – помогут другие.       И хуже всего были кошмары наяву, когда светлое небо ничуть не мешает цепким жгутам схватывать покалеченное сознание, озарённое болезненно яркими обрывками увиденного.       Тогда и поднимались из глубин пустые глаза и кровавые сгустки на месте оборванных небрежно конечностей.       Гермиона любила бы ночь за относительный покой и фантомное чувство безопасности, если бы она не приносила с собой всё, что держится на расстоянии при солнечном свете, рассыпая пепел и засохшие чешуйки крови на обваленное в густых чернилах пространство.       Опаснее всего был вечер – слишком оживленный, недостаточно тёмный для того, чтобы спрятаться и переждать, но позволяющий совершать то, чего никогда не увидит утро.       Она прячется уже скорее по привычке, балансируя порой у самого края только в жуткой, больной попытке почувствовать хоть что-то.       И вот сейчас, когда матовые отблески серебряными монетами попадают на её лицо, отражая остатки солнечного света в искривленной гримасе маски Пожирателя, Гермиона наконец-то захлёбывается злым весельем и окутывающим морозными иглами ужасом.       Глухой вскрик почти опускается в пространство узкого переулка, но тёмная фигура стремительным рывком приближается к ней почти вплотную и вскинутая ладонь грубо впечатывается в её губы, окутав холодом длинных одежд, и низкий, злой шёпот обжигает ей ухо:       – Заткнитесь, Грейнджер.       Она бьётся запутавшейся в тугих нитях сетей рыбой, задохнувшись привкусом крови и тьмы, ломаясь в яростных объятиях Пожирателя Смерти.       Мир на мгновение смазывается всполохом трансгрессии, в бесконечную спираль сворачивая вечернюю серость, мощеную булыжником мостовую Паучьего тупика, в который она заглядывает скорее по привычке из прошлой жизни, чем в попытке найти там что-нибудь, готовое стать твердой уверенностью в её следующем дне.       А затем ветер треплет оборванные края плаща, чья ткань покрывает плечи Гермионы – она успевает скользнуть взглядом по высокой сухой траве и крутому обрыву над густым лесом, прежде чем впивается пальцами в широкие плечи крепко держащего её Пожирателя Смерти и со всей имеющейся силой отталкивает себя прочь – всего на короткий шаг – безотрывно глядя на высокую фигуру.       Она замечает знакомые черты за секунду до того, как бледная ладонь резко срывает с узкого лица маску и чёрная бездна глаз Северуса Снейпа ловит её лихорадочный взгляд.       И Гермиону пронзает насыщенный, сгустившийся ужас и неожиданно острая боль, когда она раскидывает руки в сторону, отчаянно и безнадежно, готовясь принять несколько заклинаний в грудь, и звонко выкрикивает, яростью приглушая обжигающий страх, понимая, что живой она это место не покинет:       – Давайте, профессор!       Она с отвращением чувствует, что слезы закипают в её глазах, и в груди становится тесно-тесно, впечатывая нераскрывшиеся лёгкие в жёсткую клетку рёбер – сердце же напротив, бьётся где-то совсем под кожей, в двух сантиметрах от загрубевшей ткани на её истлевшем теле, беззащитное, но всё ещё такое живое.       Гермиона прекрасно знает, что произойдет дальше, но не позволяет себе зажмуриться, хотя видеть настолько знакомое лицо – больнее чем видеть пустоту. В ней хотя бы не вырисовываются обрывки образов о времени, когда всё было хорошо – настолько далёкое, мутное, расплывчатое нечто, что многократно перекрывает слоями чувство беззащитности и воспоминания – у неё их достаточно.       Не намного больше чем у остальных, но и этого хватает:       Бездыханное тело Гарри – всё скупо, серо и по возможности размыто.       Раздробленный затылок Джинни – здесь цвета больше, всё-таки, слишком много красного.       Безуспешно отшатнувшийся от распахнутой змеиной пасти Невилл – ненавистный зелёный.       Все под затихающие предсмертные крики.       И много чёрного: волосы, ленты, нити, руки, плащи, силуэты, вспышки, губы.       Гермиона хочет воскликнуть что-то жёсткое или весёлое, показывая тёмному взгляду последний всполох её настоящей – девочки с непослушной копной полос и рыжими отблесками камина на задумчивом лице, какой он её и видел в последний вечер.       Воспоминание набрасывается волчьими клыками, так не ко времени, и Гермиона на секунду жалобно верит, что он её не убьёт – вот так просто, из-за одного короткого разговора, когда сквозь напряжение и недоверия пробилось что-то усталое и спокойное: сухие факты, после того, как Снейп словил её на пороге своего кабинета, пробравшуюся в наполненную Пожирателями школу – без лишних вопросов и воплей, лимонных долек и чая, обвинения и оправданий он бросил ей на колени меч Гриффиндора и ушёл.       Гермиона хочет засмеяться, показывая несломленный львиный дух, столь ему ненавистный – но понимает, что берёт на себя слишком много: сил хватает только на тихий хрип.       Дело в том, чтобы показать «несломленное» – оно действительно не должно сломаться.       Снейп смотрит на неё тяжело и мрачно, оставляя глупый выпад без ответа, и лёгкая брезгливость окрашивает его губы, когда он ныряет рукой в широкие карманы своей мантии, заставляя Гермиону вздрогнуть и зажмуриться.       – Возьмите, – выдавливает он сквозь зубы, насильно заталкивая в её ледяные пальцы несколько склянок с зельями и ещё тёплый свёрток с эльфийской выпечкой.       Смерть отступает.       – Что вы?.. – Гермиона отшатывается от Снейпа и удивлённо впивается взглядом в Укрепляющий раствор и Животворящий эликсир. – Здесь яд? – непонимающе выдыхает она.       – Не думал, что я так плохо вас учил, – он позволяет едкой насмешке приподнять уголок угрюмо изогнутого рта. – Пейте.       Гермиона смотрит на него непонимающе, совсем как в тот раз, когда вместо непростительного заклинания её цепко схватили за плечи, накладывая дезиллюминационное и зашвырнули в тёмный кабинет, подальше от любопытных глаз.       Зельевар тогда негромко шипел ругательства, забавляясь её удивлением и в лоб спросил, что ей нужно – девчонка же проглотила шок, вскинула подборок и спокойно перечислила несколько библиотечных книг и зелий из его хранилища, в конце нагло упомянув меч Гриффиндора, и встрепенулась смущённо, зардевшись, когда услышала его хриплый смех.       Но глаз не отвела.       И Снейп на секунду даже поверил, проникся бредовой идеей сумасшедшего старика, разглядывая её бравадное спокойствие и напускную смелость – теперь самому горько.       Три ребенка: обделённый вниманием и воспитанием рыжеволосый мальчишка, ленивый и глупый, живущий обидой и попыткой возвыситься в глазах других; зазнайка без воображения, с бесконечным сборником правил под гривой волос, и шагу не сумевшая ступить без шаблона и чёткого плана; и Избранный – любимые глаза на ненавистном лице, пешка с мягким стержнем.       Кто там ещё был с ними?       Сумасшедшая девчонка, сбежавшая в собственное воображение и воспитанный бабушкой сопляк с постоянной депрессией?       Самое то для спасения мира от Волан-де-Морта.       Грейнджер всё так же стискивает в пальцах флаконы с зельями, до скрежета закалённого стекла, и хмурится напряжённо, оскальзывая слишком взрослым взглядом по силуэту мага:       – Вы следили за мной?       – Спрашиваете так, словно прятались, – сардонически кривит губы Снейп.       – Вы следили за мной?! – повторяет она, срываясь на крик, и зельевар морщится от звонких истеричных нот.       – Да, Грейнджер, я целыми днями занимаюсь тем, что выслеживаю своих бывших студентов и вручаю каждому эклер, – устало выдыхает он, склоняя голову на бок.       Гермиона смеётся – громко, неискренне, рывками выталкивает холодный воздух из груди, и Снейп хмурится.       – А чем вы занимаетесь, профессор? Пытаете, насилуете и убиваете? Чем ещё занимаются Пожиратели Смерти вроде вас? – с болезненным весельем бросает она обвинения в его лицо, напряжённая и натянутая тетивой лука – вот-вот порвётся, сломается, захлебнется предсмертной вседозволенностью.       Снейп настигает её в одно мгновение, цепко хватает за худое предплечье и хорошенько встряхивает под тихий звон стекла, в вполне успешной попытке достучаться до ушедшей в сломанное паникой подсознание девчонки – та вскидывает на него широко распахнутые глаза, и нижняя губа её вздрагивает, когда Северус с плохо скрываемой брезгливостью отталкивает тонкое тело от себя.       – Не нарывайтесь, – тихо и мрачно бросает он.       Смерть приближается снова, но привычно и знакомо, ластится побитой собакой с окровавленной пастью и готовится сомкнуть зубы – Гермиона помнит её по своему последнему спокойному вечеру в Хогвартсе, когда профессор хмуро встретился с ней взглядом, язвительно выплюнул что-то сквозь зубы, разложил перед ней зелья из своих запасов и завернутый в серую мешковину меч. И отпустил.       Как и в этот раз.       – Как я могу верить тому, что вы – это действительно вы? – упрямится Гермиона, хотя уже чувствует, что не может сопротивляться дальше – так сыграть Снейпа может только сам Снейп.       Это чувствует и сам Северус, с усталым вздохом подходящий к кривому дереву почти у самого края обрыва и небрежным движением взмахивает рукой:       – Никак.       Он садится прямо на влажную землю, устланную сухой травой и выжидающе смотрит в сторону Грейнджер.       – Хорошо, – медленно кивает та, пугаясь покоя, который незаметно её окутывает на этом крохотном участке проклятой земли, разделенного на двоих с Пожирателем Смерти, и подходит ближе, неловко опускаясь рядом. – Я вам верю.