Преобразования

      Ему не нравится, с какой отрешённостью об этом говорит Грейнджер, и отчего-то надеется, что безразличие её напускное.       Гермиона знает, что не выдержит, если он произнесёт что-то похожее на «мне жаль».       Она закричит громко и отчаянно, и умрёт прямо здесь, без посторонней помощи, на его руках, потому что пережить подобное не сможет.       Захлебнется слезами, подавится кашлем, сломает шею в попытке спрятать истерику глубже.       Потому что тогда смысл происходящего наконец-то вонзится в её голову змеиным укусом – все то, что она держала на расстоянии в попытке спрятать как можно глубже, потому что это невозможно, это не может быть правдой, ничего из этого не должно существовать в реальности.       Гермиона тогда просто не успела всё осознать, она прекрасно это понимает – зелёная вспышка, кровавые сгустки, чужие воспоминания, чёрная мантия в алых пятнах.       Затем побег, прятки со смертью, насильно заглушенные страхом рыдания, желание помочь хоть кому-то из оставшихся.       Ночи на улице, еда из помойки, холод, и вечная жажда отыскать забытую безопасность.       А Снейп словно действительно хочет её добить, злорадно полюбовавшись сломанным телом с нарисованной агонией на белом лице, потому что он спрашивает безучастно:       – Где ваши родители?       Однако встречает ярость в её колючем взгляде – там неожиданно начинает плескаться пламя, словно пропитанное горечью огневиски на самом дне потемневшего бокала.       Северус видел подобное слишком часто – последний рывок, обезумевший пожар, попытка защитить собственной кровью, вырывать из когтей врагов своими зубами – Грейнджер сейчас похожа на избитую, раненую волчицу, измождённую и едва тёплую, но готовую вспыхнуть на миг ради спасения двух комьев жизни под боком – и Снейпа передёргивает от подобного сравнения.       – Думаете, я вам скажу? – выплёвывает Гермиона, впиваясь взглядом в его лицо – словно ядовитыми росчерками прошлась.       – Нет, если в вас осталась хотя бы капля благоразумия, – презрительно швыряет Снейп в ответ и уголки его тонких губ скрывают оскал.       Гермиона снова тускнеет, перегоревшей магловской лампочкой, и у Снейпа сводит зубы – он не записывался в героев, которые вытаскивают сломанных девочек из оскалившей края бездны, и этот разговор пора закончить, пока он не свернул куда-то не туда – Снейп вообще удивлен тому, что ведёт столь обстоятельную беседу с бывшей студенткой и отвечает на её вопросы – он никогда не был к ней настроен благодушно, не чувствовал желания пригласить на чай и выплёвывать сквозь зубы диалог, и сама Грейнджер это прекрасно должна знать, но упрямо вытаскивает из него нити правды, сшивая разлагающуюся реальность:       – Профессор Макгонагалл, она?.. – вопрос какой-то криво склеенный, неловкий, и Гермиона уверена, что не хочет услышать правду к которой не готова.       – В списке мертвых она не числится, – скупо отвечает Снейп и слышит, как девчонка наконец-то облегчённо выдыхает – декан Гриффиндора всегда была одной из главных точек опоры Хогвартса и стала старшим товарищем для многих студентов, так что волнение Гермионы вполне понятно – она неловко теребит в руках край своей мантии, и Северус ловит глазами её пальцы: тонкие, костлявые, сломанные и неровно сросшиеся, с обкусанными до самого корня ногтями, завёрнутые в проволоку шрамов и царапин. Он явственно чувствует сожаление – для чародея, а уж тем более для зельевара, руки всегда являлись главным инструментом.       Гермиона заглядывает ему в лицо и обрезанные волосы грязными прядями падают ей на глаза – вопрос вертится на её языке, но всё-таки срывается в пространство:       – А я?       Снейп напрягается – он ожидал подобного и у него сейчас три пути, но ни один не устраивает его до конца:       убивать он её не хочет, хоть и причина расплывается у него в голове – где-то там выстраиваются в ряд частицы того, что это студентка Хогвартса, а он, как преподаватель, обязан её защищать – и это самый безопасный довод, и об остальных он думать не хочет.       девочку, в общем-то, можно и отпустить – сделав вид, что встречи никогда не произошло, о Гермионе Грейнджер Снейп не слышал ещё со времён последней битвы – окклюменция позволит ему солгать в лицо Волан-де-Морту – и это самый спокойный вариант.       но есть и третий путь, рискованный, опасный, и до омерзения благородный – он сможет сконструировать ложные воспоминания о мёртвой пустоте в карих девичьих глазах и обугленном трупе – и ему поверят, и её искать больше не будут.       – Теперь – да, – твёрдо выдыхает Снейп, и на лице Гермионы расцветает недоверие.       – Вам разве не нужны доказательства?       – Я буду убедителен, – негромко бросает зельевар, и Грейнджер неожиданно накрывает внезапное осознание его силы – тёмной, пугающей, опасной, что вызывает у неё совершенно неуместный трепет восхищения, разбавленный концентрированным страхом – настолько притягательным и отдающим чем-то горячим, что хочется утонуть в нём, захлебнуться в чужой силе и тьме – и больше никогда не всплывать.       – Спасибо, – в ней разгорается обжигающая благодарность – решение Снейпа дарит ей столь необходимый шанс на жизнь, что у Грейнджер горят глаза подступившими слезами – в них столь забытое чувство защищённости и покоя.       – И не волнуйтесь, Грейнджер, эта старая кошка сумеет постоять за себя и тех, кто находится возле неё, – нехотя бросает зельевар, ловко отстраняясь от опасной темы, и небрежным движением поправляет воротник.       Гермиона цепляется за это движение с испугавшим её саму вниманием – она помнит, что Снейп всегда был худым, но почему-то сейчас, когда очертания выступающих ключиц видны даже сквозь плотную ткань, он кажется болезненно измождённым, и в её груди медленно наполняется бокал жалости и сочувствия – вот-вот обжигающая жидкость прольётся через край, и она сделает что-то дурацкое, за что ей будет невероятно стыдно, потому что это же Снейп – он не потерпит какого-либо сочувствия по отношению к себе.       Можно только представить тот поток язвительных комментариев и злобных взглядов, если она словами выразит сожаление или даже – и вообразить страшно! – накроет его руку своей.       Гермиона думает, что всё это невероятно глупо – она завтра может сдохнуть от голода и облегчить жизнь Пожирателям Смерти, его убьёт под пытками Волан-де-Морт, а единственное что её волнует, это то, насколько горячей окажется чужая кожа.       А ещё Гермионе хочется, чтобы её обняли – так как раньше, только сильнее.       Показали что вот, хотя бы пять минут, но ты всё-таки будешь в безопасности.       Наверное на её лице всё отображается слишком явно, потому что Снейп – словно в отместку и направляя мысли в иную сторону – обрушивает на неё каменным потолком вопрос:       – Вы тогда вернулись за мной. Зачем?       Грейнджер ожидаемо вздрагивает, неловко ведёт костлявыми плечами – грубая одежда на загрубевшей коже – и Снейп убеждается, что растрёпанный силуэт в хижине ему не привиделся, пока он задыхался разорванным горлом, утопая в змеином яде.       Погрязший в ежедневной рутине: воспитание маленьких убийц, привычное одиночество, игра только в одни ворота, боль от Круциатусов, скука и самые гадкие дела, которые только может вообразить воспалённый мозг Тёмного Лорда – Снейп иногда искренне жалеет, что пережил старого маразматика и проклятого Поттера и времени на то, чтобы подумать у него было достаточно.       Вместе с чёртовым «высшим благом» ушла хоть какая-то конечная цель его, слишком долгой для человека без души, жизни – планов на будущее, в котором миром правит Волан-де-Морт он никогда не строил – он вообще их не строил, если быть полностью искренним.       В двойной игре было хоть какое-то разнообразие – попробуй узнать достаточно много информации от самого немногословного и туманного волшебника, чтобы её хватило для того, кто может просто тебя убить.       Поднимись на самую верхнюю ступеньку и не упади вниз.       Северус даже смел мечтать, что после того, как всё закончится – триумф Поттера, однозначная победа, долго и счастливо – он обретёт покой. В общем-то, без разницы какой именно: смерть, поцелуй Дементора, Азкабан, или – на это рассчитывать не приходилось – спокойная жизнь в старом доме, без безмозглых студентов, Хогватса и постоянной пляски меж двух огней на собственных костях.       А теперь вот как получилось.       И он не уверен, что благодарен девочке за спасение.       – Не понимаю, о чём вы, – нарочно ровным тоном отвечает Гермиона.       У неё теперь тоже слишком много времени, но оно только медленно убивает само себя – и её заодно – пока даже самые счастливые воспоминания выцветают у неё в голове, приобретая серый оттенок. Она засыпает когда придется и просыпается когда получится – не сказать, что никто не желал приютить подругу Гарри Поттера – скорее наоборот, и чаще для того, чтобы сразу после этого позвать ближайший патруль ПСов.       Но о своём возвращении к раненому зельевару она не жалеет.       Снейп же ненавидит каждый свой новый день – и, кажется, это даже взаимно.       – Не прикидывайтесь дурочкой, Грейнджер, вам не идёт, – почти насмешливо бросает маг.       Они чувствуют себя отвратительно обманутыми, пока мир медленно сгорает в огне, совсем не романтично, оставляя следы копоти, поглощая небо дымом, застревая в лёгких и размазывая горечь по запястьям – кому, как не им было знать, что пламя, порождённое ненавистью и местью, так просто не гаснет.       А у Тёмного Лорда было достаточно и того и другого.       – На зельеварении вы говорили иначе, – в тон ему роняет Гермиона, в надежде закрыть беспокойную тему, но Снейп осаживает её взглядом и отвечать все же приходится, честно и прямо: – Я не могла вас бросить.       – Да ну? Убийцу и предателя? С чего бы это? – теперь Северус почти смеётся, горько и с оскалом, саркастично вскидывая брови.       Гермиона медленно качает головой – она и сама убивала: сначала нехотя, потом – охотно, если ценой являлась её жизнь, но поверить в то, что Дамблдор позволил себе умереть ей не удавалось изначально, и не удаётся до сих пор – только если за этим стояла «высшая цель» и всё являлось планом, о котором им ничего не сказали.       – Я вернулась не за убийцей и предателем.       Она знает: этот лёд не только тонок – он ещё и невероятно скользок.       Снейп же ждал её гневные тирады, попытки достучаться до его совести – как это делал Поттер, – даже волну гнева и отвращения. Он тогда ответил бы со всем скопившимся ядом, и в конце оказалось, что Альбус был на самом деле чокнутым стариком, игравшим в только ему одному понятные игры, а Волан-де-Морт – жертвой неудачной партии.       Но девчонка удивляет его своей прямотой – и настораживает, чего уж тут.       – Что вы имеете ввиду? – медленно, с тяжёлой угрозой тянет он.       – Омутом Памяти умеет... – Грейнджер неожиданно теряется, мысли её мечутся в панике, спотыкаясь, но она всё-таки находит в себе силы исправиться и договорить: – умел пользоваться не только Гарри.       Имя перекатывается на языке отчётливой горечью, но она моментально забывает об этом, когда Снейп низко и мрачно опускает в воздух вопрос:       – Вы все видели?       – Только ваш разговор с Дамблдором. У меня было совсем немного времени, – поспешно оправдывается Гермиона, и даже вскидывает ладони в защитном жесте.       – Вы последняя из ныне живущих, кому известна правда.       Это звучит приговором.       – Сотрёте мне память?       – В этом нет необходимости.       – Думаете, я умру раньше, чем успею кому-нибудь рассказать? – насмешка скользит в её голосе, пряча неловко задрапированный страх.       Он бросает на неё взгляд тяжёлый и тёмный:       – Думаю, вам никто не поверит.       Гермиона даже хочет поспорить, что сквозь призму оклюменции будет ясно, что она не лжет – но молчит, ведь ей до дрожи и поехавшей крыши хочется помнить, что профессор зельеварения на самом деле не убийца. Более того, Грейнджер себе не признается, но это единственное, за что ей остаётся цепляться, как она цеплялась за его жизнь в проклятой хижине, по крупицам вырывая её из ядовитых оков.       Северус поворачивает к ней лицо, совсем потемневшее и расплывающееся из-за приближающейся ночи и видит, что Гермиона смеётся – тихо, приглушённо, словно на горло ей давят ботинком, и зельевар уверен, что это истерика, что через секунду девчонка разразится рыданиями – жёсткими и обжигающими, сотрясаясь всем ослабевшим телом, впиваясь пальцами в сухую траву и его кожу, вырывая насильно куски холодного воздуха и затихнет только к рассвету.       Но Гермиона умолкает резко, только из всё ещё распахнутого рта вырывается горькое:       – В то что вы жили во имя вечной любви?       Зельевар почти удивлен тому, сколько тоски звучит в её словах, пропитанных идиотской и опасной верой неясно во что: в не до конца сгнивший мир или его собственную душу, основная часть которой покоится на самом дне, а остатков хватает только на попытку продолжить что-то, что чокнутый старик называл общим благом – и от того Северус роняет хлёсткое, злое и пропитанное насмешкой:       – Бросьте, Грейнджер. Не вам возводить меня в герои.       – А как же ваш Патронус?       Снейп не отвечает на этот вопрос, потому что правды не знает сам.