Не ангелы

1. Начало Всё началось с диска, который я купил на Распродаже в Сондерз-траст. Удивительное совпадение. Годы спустя, когда я встретил Рут, она рассказала мне свою историю, которая тоже началась со старой кассеты. Искусство. Что в Сондерз-траст, где вырос я, что в Хейлшеме, где воспитывалась Рут, огромное значение придавали именно искусству. Музыка, рисование, литература. Мы разбирались во всем этом даже больше, чем некоторые «люди снаружи». И придавали мелодиям и картинам совсем не то значение, что они. Но об этом позже. Итак, диск… Я нашел его в огромной потрепанной коробке, в которую никто не спешил заглядывать. Мне было десять лет, и я уже успел сообразить, что, если на Распродаже броситься вслед за всеми, ты только подерешься с кем-нибудь из мальчишек, а в итоге все равно не выберешь ничего толкового. Вот если покопаться в неприметных на вид ящиках и коробках, можно найти, например, почти новую футболку. Или интересную книжку. Или пенал с ярким рисунком. В тот раз среди моих находок оказался диск с удивительно красивой картинкой на обложке. Светло-желтый песок. Лазурные волны. Яркая зелень растений, которых не увидишь в Англии. И смуглые мужчины и женщины в пестрых нарядах. Буйство красок меня поразило. Сондерз-траст находился в какой-то серой глуши. Чаще всего из окон школы был виден только густой туман. Да и в теплые солнечные дни в нашем окружении было мало привлекательного. Даже сад казался унылым, с идеально ровными аллеями и подстриженными в виде геометрических фигур деревьями и кустами. Мы носили одинаковые темно-синие униформы. Только изредка на Распродажах удавалось купить одежду из мира вне интерната… но поношенные футболки и толстовки были часто не по размеру и вскоре приходили в негодность. Картинка на обложке была будто окном в другой мир. Я спрятался со своей находкой в пустом классе – мне больше нравилось слушать музыку в одиночестве, чтобы никто не мешал мне сидеть, закрыв глаза, и чувствовать мелодию и ритм. Язык, на котором пели звонкие, жизнерадостные голоса, был похож на испанский, который мы учили, и в то же время чем-то отличался. Но даже при этом я понимал, по крайней мере, половину слов. Кажется, эти веселые парни и девушки пели о могучей реке, о том, как музыканты бьют в барабаны, и о красоте природы и любви. Это была сама жизнь, воплощенная в музыке и танце. Мне казалось, будто я до сих пор спал в сером тумане. А где-то далеко кипела настоящая жизнь. Где-то далеко смуглые и темноволосые ребята танцевали на ярко-желтом песке, купались в теплой реке и загорали под пальмами. * Нам – тем, кто вырос в Сондерз-траст – никогда не суждено прожить беззаботную и веселую жизнь, не поехать в края, которые мы видели в фильмах, журналах и на открытках. Мы, сколько себя помнили, знали, что мы не обычные люди. И вовсе не потому, что растем в интернате и у нас нет родителей. У нас никогда не было родителей, нас создали искусственно. Мы особенные. Никаких вредных привычек. Никаких вредных помыслов. Каждую неделю нас осматривали медсестры и проверяли состояние нашего здоровья. А наставники обучали нас, развивая наши творческие способности. Ведь мы должны достойно служить миру. Служить всей своей жизнью. Мы – ангелы. - Вы – ангелы, - повторяла нам директор интерната, мисс Клара, на каждом субботнем собрании. – Ваш долг – служить всей своей жизнью. Мне на собраниях было скучно. В детстве – потому что я был подвижным и любопытным мальчишкой. Всюду влезть, всё подслушать, сделать то, что опекуны не разрешают… вот что было по мне. Когда девчонки бегали за садовницей, выпрашивая запрещенные конфеты и печенье, я вертелся рядом, умоляюще глядя, так, что рука женщины сама тянулась к сумке. Я лазил по деревьям с мальчишками постарше, и забирался на самую верхушку, хоть нам и говорили, что высоко забираться нельзя, слишком опасно. А неподвижно сидеть, засыпая под монотонный голос мисс Клары, было для меня худшим наказанием в жизни. Став чуть старше, я начал подозревать, что наша судьба не так прекрасна, как рассказывают учителя. Если нас ждет лишь счастье, почему садовница плачет и вздыхает украдкой: «бедные детки!»? Почему посетители интерната брезгливо отстраняются, если к ним пытается ластиться кто-то из малышей? Почему таких, как мы, не забирают в семьи? Я не мог перестать думать об этом. 2. Рут Мы познакомились в колледже для помощников. Так вышло, что наши места в лекционном зале оказались рядом… Рут первая заговорила со мной, спросила о какой-то мелочи, я ответил, пошутил. Она приглянулась мне сразу, таких девчонок я всегда любил, ярких и веселых, но в Коттеджах их почти не встретишь. Коттеджи – это пора прощания с детством, несбыточных мечтаний, пора влюбленностей и разлук. Тоска по школе и наставникам постепенно переходит в страх перед будущим. А я… Боялся, да. Но мысли об островах из снов подталкивали меня отчаянно стремиться прочь от предназначенного нам серого существования. Хотя, куда и как, я тогда еще не знал. Итак, я начал рассказывать о Рут. Она говорила, что мечтает работать в офисе. В таком, как ее оригинал (о, эти вечные поиски своего оригинала!). Большинство таких, как мы, в своих мечтах не заходят столь далеко. Мои одноклассники представляли себя садовниками, официантами, кассирами. Кто-то мог представить себе, что, будь он человеком снаружи, стал бы учителем – но и это звучало смело. Всё равно, что сказать: «я хочу, когда стану взрослым, полететь в космос». Рут рассказывала, у них в Хейлшеме было точно так же. А еще одна учительница довольно жестко объяснила им, кто они такие и для чего их выращивают. Лучше бы так говорили и нам в Сондерз-траст, чем эта сладкая ложь об ангелах и божественном предназначении. Я ни с кем не говорил о том, что хотел стать художником. Или дипломатом. Или секретным агентом (мы с Джеком К. и Сэнди Ш. смотрели один такой фильм тайком, он был запрещенный, потому что там курили и пили виски). А Рут я мог рассказать. Она понимала мои фантазии. Потому что она такая, как я. Девчонки в колледже ее не любили. Считали, что она много врет и слишком воображает о себе. Я тоже это подмечал иногда, но не ловил ее на лжи, просто привык не воспринимать всё, сказанное ею, всерьез. В конце концов, чем ей себя утешить? Фантазиями о том, что кому-то из доноров дают отсрочку и разрешают пожить несколько лет просто так, для себя? Попытками узнать, как это можно сделать? В нашем мире без обмана нельзя. Просто одни врут людям, а другие – сами себе. И я принимал Рут такой, как есть. Помогал ей в учебе. Ходил с ней на прогулки. Спал с ней. Один раз мы пошли в секонд-хенд, и нашли там красивые, почти новые полосатые парные костюмы. С длинными широкими рукавами, которыми можно прикрыть донорские браслеты. Мы поспешили в примерочные, а когда вышли, стали у зеркала и сначала посмотрели на отражение, а потом друг на друга. - Смотри, как круто! – воскликнула Рут. – Тони, тебе так идет… - А ты вообще потрясающе выглядишь, - восхитился я, глядя на нее. - Как та леди из офиса? - Лучше! Нам нравилось одеваться, как обычные люди, и в свободное время ходить по городу, пить чай в кафе, листать каталоги и модные журналы, строить планы… так, будто нас не ждет труд помощников, а потом и первая выемка. Один раз мы даже зашли в мебельный магазин и увлеченно разглядывали диваны, шкафы-купе и журнальные столики, притворяясь перед консультантом помолвленной парой. Следует сказать, Рут убедительно придумывала подробности. На нее смотрели, как на обычного человека. Тогда я уже задумал что-то, но это была лишь смутная мысль. Идея оформилась позже, когда я встретил Стэна Коннора.