ЛБТД

      Сессия была сдана, и вместе с ней сдались последние нервы. Как-то слишком сложно было, и как-то слишком озверели преподы, при том, что мы всего лишь первокурсники и это только вторая сессия. Будто зимой они нас пощадили и оторвались сейчас. Будто зимой была только прелюдия, а сейчас они показали всю глубину своих извращений.       Правда, знающие люди сказали, что это даже еще не подземелье пыток, а так, красная комната Кристиана Грея, а самая маковка начнется курсе на третьем, но верить им как-то очень не хотелось. Тем более что нервы уже окончательно готовились покинуть свое место, уволиться одним днем и две недели не отрабатывать.       Радовало одно: впереди были два месяца лета, за которые эти самые нервы можно было хорошенько подлечить. Как минимум морем, как максимум танцами и парочкой мальчиков для снятия напряжения. А напряжение было — о-го-го.       Артур нас всех снова позвал на дачу, но в этот раз я отказалась. Уж слишком прошлый визит оказался запоминающимся, чтобы повторять его. Нет, дача Артура и воспоминания о ней должны были остаться в единственном, но зато неповторимом экземпляре.       В целом, я делала успехи. На поприще Артурова семейства, в смысле.       О Денисе, который больше не был Сергеевичем, я научилась думать пореже. Всего лишь раз в сутки.       Я даже завела себе мальчика, который на Дениса был совсем не похож. Он не был высоким — был лишь чуть выше меня, так что когда я надевала туфли на каблуках, картинка была довольно курьезная. И волосы у него были не темные, так что лишних ассоциаций не возникало. Глаза разве что были серо-голубыми, но до невероятной синевы Дениса им было далеко.       Да, я постоянно сравнивала его с отцом Артура.       Знаю, каюсь, виновна.       Но сравнивала, чтобы напомнить, что на нем мир не заканчивается.       На Денисе, в смысле.       Который больше не был Сергеевичем.       И все равно раз за разом представляла его.       Когда вечером лежала без сна, когда шла на пары, когда листала учебник, готовясь к очередному зачету. И когда чувствовала в себе толчки этого мальчика, который совсем не был Денисом, тоже. Воображение все равно, неизменно, рисовало его тело, его лицо, его голос, и никто и ничто не могло прогнать его из моей головы.       К слову, я случайно стащила его кардиган. Тот самый, в котором я была в тот вечер. Я как-то утащила его с собой в спальню, а потом закинула в свою сумку.       Пахнуть он, конечно, Денисом уже перестал. И все-таки, зарываясь в него носом, я все равно чувствовала этот дурманящий запах и сходила, кажется, с ума. Потому что потом узнала, что домработница его постирала сразу после майских праздников, так что пахнуть он мог только Ленором, но никак не Денисом.       И все-таки, для меня, пах.       Правда, мои планы на лечение нервов пошли по одному детородному органу, так как родители решили, что море в нашей жизни в этом году появится, но как-нибудь потом, а пока вместо брызг соленых волн и ласкового заморского солнца их вполне удовлетворит брызг пресной озерной водички и мерные взмахи тяпкой.       Поэтому вместо моря, танцев и симпатичных мальчиков мои нервы спешно и принудительно подлечивались на фешенебельном курорте имени бабушки. Не знаю, зачем мы туда поехали, так как в ужасе от нашего появления были все, особенно бабушка, которая никогда не отличалась излишним внуколюбием, дочелюбием и вообще любием. Тем не менее, фронт грядочных работ выдала всем и каждому, так что ретрит у нас получился очень в духе «эко»: навоз, грязь и черви, все как в лучших СПА.       Вернувшись в Москву спустя пару недель, оставив семью на даче, я жаждала только одного: людей, которые не будут с утра до ночи носить шлепки и старые треники.       И пусть наша компашка практически вся разъехалась по морям — чему я завидовала черной завистью — в город вернулись мои одноклассницы, Рита и Эля, учившиеся заграницей. И пусть мы не то чтобы общались, да и в школе не слишком дружили, тут же договорились на ближайшую пятницу. Мне, в целом, было плевать на то, где мы будем и что мы будем там делать, лишь бы это «что» включало в себя цивилизацию.       Я собиралась так, как не собиралась давно: надела платье, серебристое, тонкое, блестящее, надела туфли на таких каблуках, что голова кружилась от одного вида, волосы тщательно уложила, глаза подвела, хайлайтером намазала вообще все, что можно было намазать, — короче, я сияла, светилась и вообще приковывала к себе внимание.       Перестаралась, короче.       И сначала мне очень все нравилось: мы с девочками — а они обе дамы эффектные, и за год, что мы не виделись, стали еще эффектней, чему очень способствовали филеры на скулах у одной и в губах у другой, их даже сразу не узнала, если честно, — приехали в клуб не так чтобы прямо далеко от центра, где обещались танцы, музыка, коктейли и полнейший отрыв башки.       Словом, как в старые добрые.       Но то ли я повзрослела, то ли просто отвыкла от такого досуга, но довольно скоро мне стало не по себе.       Во-первых, девочки вели себя… сомнительно. В смысле, я сомневалась, что подобным образом они не нарвутся на беду: прошел всего час, а вокруг них уже собралась толпа парней, не все из которых выглядели достаточно презентабельно, чтобы продолжать с ними вечер. Я пыталась как-то вбить в их головы мысль, что восемь мужиков, которые, вдобавок, вдвое крупнее их самих, это несколько не их лига, но Рита назвала меня скучной, а Эля, пока я говорила с Ритой, уже сидела на коленях одного из них.       И я не могла не заметить, что один из них явно положил на меня глаз, только если в начале вечера я этого хотела и, если быть честной, планировала дальнейший вечер провести в веселой компании какого-нибудь симпатичного парня, чтобы утром навсегда расстаться и друг о друге больше не вспоминать, то теперь меня это внимание напрягло и вообще не понравилось. И парень не нравился, и их компания, и вообще все.       К тому же этот год, который мы провели в теплой компании и контролируемых условиях Артуровой квартиры — а почти все наши коллективные сборища заканчивались именно там, — как-то приучили меня пить так, чтобы, во-первых, не терять над собой контроль окончательно, а во-вторых, не делать этого вне контролируемых безопасных условий. И с теми, с кем я могу быть точно уверена, что меня не обидят.       Здесь же ситуация была явно не той, при которой можно было себе позволить расслабиться так, как я привыкла. Поэтому я лениво потягивала только второй коктейль, тогда как девочки, явно не обремененные моими установками, задорно прикончили по шестому и тянулись к следующему. Коктейлями их, к слову обеспечивали те самые, которых восемь и которые вдвое их крупнее.       И которые явно не собирались упускать рыбок, плывущих прямо в их расставленные сети.       Зато я была против, и через некоторое время снова попыталась вразумить Риту, так как Эля для общества уже была потеряна. Не буквально: просто от одного из мужиков она вообще не отлипала, а он уже очень так свободно касался не только ее ног и рук, но и попы, и груди, и вообще ничего не стеснялся.       — Рита, мне это очень все не нравится, — сказала я, отловив Риту в туалете.       А Рита закатила глаза и сказала, подкрашивая губы:       — Лиль, ну что ты за нудло стала, а. Хочешь уехать — уезжай, мы тебя не держим.       А я как-то резко поняла, что соскучилась по своим друзьям.       А еще то, что хорошо, что корабль моих одноклассниц весь год плавал мимо моей гавани.       И я даже решила, что мне действительно пора, и пошла к бару, чтобы рассчитаться за свои апероли, но бармен удивил, сказав, что за меня уже заплатили.       А так как налички у меня с собой не было, так что оставить денег я не могла, я пожала плечами и пошла к выходу, сквозь извивающиеся танцующие тела, вот только не тут-то было. Тот самый, что положил на меня глаз, внезапно вынырнул из толпы и загородил мне путь, а когда я попыталась обогнуть его, схватил за запястье, и схватил больно, так, что я даже ойкнула.       — И куда это ты собралась, красавица? — спросил он, улыбаясь, и улыбаясь неприятно.       А мне показалось, что в клубе стало очень холодно сразу, потому что мне это совсем не понравилось. Мне, если честно, как-то внезапно очень страшно стало.       Вообще доселе чувство неведомое.       — Отпустите меня, — потребовала.       А он улыбнулся шире, и вот теперь его улыбка совершенно точно была неприятной. Так маньяки с фотографий улыбаются.       — Ты никуда не идешь, девочка. И подружки твои тоже. Только с нами, — И вот тут я поняла, что, кажется, мы попали.       Конкретно так попали.       Потому что этот придурок был действительно больше меня в два раза, и выше, и сильнее. И я руку все равно попыталась вырвать, а он только заржал и потащил за собой, чуть ли не швыряя на стул, на котором я до этого сидела.       А он махнул бармену, который на всю эту картину смотрел с отменным профессиональным, видимо, покерфэйсом, и бармен выдал мне еще один апероль.       К аперолю я не притронулась, слишком было стремно и страшно. Почему-то казалось, что туда совершенно точно что-то подмешано, и я если выпью, то закончу неизвестно как. И неизвестно когда.       Пока сидела, мысли лихорадочно скакали, спасибо хоть, что не замерли в панике, а то была у них такая черта. Понятно было, что так просто меня не отпустят, не понятно было, что с этим делать.       А потом я поняла, что если прямо сейчас что-то не придумаю, то кабзда нам. И в целом мне было в этот момент пофиг и на Риту, и на Элю, которые тоже все видели и только посмеялись, продолжая пить и танцевать. Так что кабзда мне, а я у себя самое дорогое, что есть, так что меня надо было спасать.       Почему-то в голову приходил только один рыцарь, который мог спасти принцессу из подвала.       Хотя он, конечно, не был ни рыцарем, ни вообще кем-то, и я искренне сомневалась, что он ответит.       Все-таки, почти два месяца прошло.       Но все-таки, позвонила, когда ушла в туалет, сказав, что меня тошнит. Мужик, который до этого не отпускал моего запястья, тут же брезгливо отодвинулся, а я поругалась на себя, мысленно, конечно, что раньше до этого не додумалась.       И когда он ответил, и в телефоне прозвучало его голосом «Слушаю», сердце мое сделало кульбит и, кажется, почти что сорвалось в приступ.       — Денис, это Лиля… — сказала я шепотом, — которая одногруппница…       А он меня оборвал, и тембр сразу изменился, из уставшего стал заинтересованным.       — Здравствуй, Лиля, — сказал. — Что-то случилось?       И в целом да, это было логично, потому что зачем бы я еще позвонила в час ночи в пятницу.       — Мне нужна помощь, — также шепотом произнесла я. — Простите, что я так поздно, но я не знаю, кому еще могу позвонить, и…       — Что случилось? — снова оборвал меня Денис. И из заинтересованного голос стал жестче как-то.       Я медленно выдохнула, успокаиваясь, и сказала:       — Я в клубе со знакомыми, и к нам пристала компания мужиков, и девочки хотят уйти с ними, а я не хочу, но они меня не отпускают. И я боюсь, что не отпустят.       И голос всего дважды дрогнул, пока я это на одном дыхании говорила.       Дверь в туалет открылась, вошло несколько незнакомых девушек, и я вздрогнула и отшатнулась, и только потом это поняла.       — Ты сейчас в безопасном месте? — спросил, тем временем, Денис.       Который вообще пусть кто угодно будет, лишь бы сейчас не оставил одну. Хоть Сергеевич, хоть Волдеморт, хоть господь бог и дьявол в одном лице.       — Я в женском туалете, не знаю, войдут ли они сюда, — ответила. — Сказала, что меня тошнит.       Денис спросил адрес и сказал, что приедет через двадцать минут. Попросил оставаться на месте, вот только я не была уверена, что получится.       Когда он положил трубку, я зашла в кабинку и заперлась изнутри, закрывая замок и очень надеясь, что он не такой хлипкий, как обычно в таких местах бывает, и если что выдержит. Очень хотелось сесть, но соединять свои телеса с унитазом, крышки на котором не было, не хотелось. К тому же платье на мне все-таки было красивым, а вдруг там грязно. И почему-то от этой мысли стало очень смешно, вот только вместо смеха у меня изо рта вырвался какой-то сдавленный писк. Я прислонилась к стенке, покусывая ноготь на руке.       Нужно было просто прожить эти двадцать минут.       Стало страшно — что, если он не успеет?       А потом стало еще страшнее: что, если он успеет и что-то сильно пойдет не так?       На каждое дерганье двери я вздрагивала, чувствуя, как трясутся колени, потеют ладони и колотится сердце, и мне постоянно казалось, что пришел этот мужик. Поэтому не мудрено, что когда дверь в очередной раз дернулась, я только сильнее вздрогнула. И когда ее стали дергать снова и снова, а потом и вовсе забарабанили, меня вообще заколотила такая дрожь, что зубы застучали.       А потом дверь вообще вылетела, замок не выдержал, и я бы точно упала в обморок от ужаса, если бы не увидела Дениса.       А он увидел меня, жесткая полоса, в которую сжались губы, разжалась, а невозможно синие глаза, в ярком свете ламп туалета казавшиеся темнее, чем были на самом деле, пробежались вверх-вниз, внимательно и цепко.       И в тот же момент из меня будто выпустили воздух, сдули тот шарик, что все это время раздувался внутри и поднимал кверху силой газиков: я как-то выдохнула и ноги сами собой подогнулись, и не схватись я за стенку, то точно бы рухнула.       От облегчения.       Потому что Денис все-таки приехал.       — Ты в порядке? — спросил он, поддержав за локоть и помогая выйти из кабинки.       А я только кивнула, потому что говорить пока что не получалось. Слишком тяжело было дышать, будто напряжение, сковывавшее до того грудную клетку, слишком сильно сдавило, слишком тесно, и теперь воздух выпускало дозировано, не больше выдоха в минуту.       А когда я вышла, то просто прижалась к Денису, уткнувшись носом в грудь, вдыхая знакомый запах, которым пахла его футболка, темная на этот раз, и будто не было двух месяцев, будто только вчера была дача, машина и вот это вот все. Только если тогда это было про томление, желание и возбуждение, то сейчас — сейчас это все было про безопасность.       Странно даже: я его и знать не знаю. Видела всего дважды, говорила и того меньше, и нет никаких объективных причин, чтобы так чувствовать, абсолютно никаких, кроме той, что вот он, стоит рядом, обнимает осторожно и гладит по голове, приговаривая, что все хорошо.       И когда он сказал:       — Пойдем отсюда.       Я безропотно пошла, держась за его руку как за последний спасательный круг на Титанике.       И рука у него была почти что горячей, и сейчас мне казалась самым настоящим и самым устойчивым, что вообще было в этом отдельно взятом мире.       А на выходе из туалета нас ждали, и я сначала вздрогнула, а потом увидела, что этого человека я вроде бы где-то видела, и возможно даже на той же Артуровой даче. Его звали, кажется, Игорь, и это он вручил мне тогда тот первый апероль, с которого начался тот коктейльно-картошечный вечер.       — Нормально? — спросил он, когда мы проходили мимо.       Денис кивнул, продолжая идти и крепко держа меня за руку, а Игорь пристроился в кильватер. И краем глаза я видела, как из толпы отделился тот самый, что не давал пройти и хватал за руку, из тех, восьми. Игорь его тоже увидел, проследив за моими глазами, спросил взглядом, и дождавшись кивка, развернулся круто, доставая из кармана книжечку синего цвета.       Что было дальше, я не увидела, потому что танцующая масса тел за нами сомкнулась, поглощая и Игоря, и того мужика-хватателя.       Но гадать не пришлось: Игорь вышел из клуба практически сразу за нами, пожал руку Денису, сказав, что проблем не будет, подмигнул мне и ушел к своей машине.       А Денис повел меня к знакомому внедорожнику, открыл дверь, помог забраться внутрь, сел за водительское сидение сам. А когда сел, снова взял меня за руку, растирая большим пальцем кожу на тыльной стороне ладони.       — Отвезти тебя домой? — спросил, заводя двигатель.       И я бы согласилась, вот только домой не хотелось. И не только потому, что нервы, стресс и вообще. Но и потому, что там никого не было, а мне очень не хотелось сейчас оставаться одной. А еще мне до ужаса, невероятно, невозможно сейчас не хотелось расставаться с Денисом. Не сейчас.       И я покачала головой.       А Денис слегка улыбнулся и сказал:       — Хорошо.       Все было в порядке ровно до того момента, как Денис посадил меня в кресло в их гостиной и вышел, чтобы принести мазь для синяка, который черными пятнами расцветал на моем запястье, проявляя следы от пальцев.       Пока ехали, меня не оставляла мысль, что будет, если Артур все-таки дома — это столкновение будет не только грандиозным, но и очень неловким, и даже немного забавным — меня охватила какая-то чужеродная, странная веселость. Потом-то стало понятно, что это начало истерики, а тогда мне просто почему-то глупо улыбалось, пока в глазах мелькали огоньки от пролетавших мимо фонарей.       Мы заехали на знакомую подземную парковку, куда столько раз заезжали с Димой и Витей, когда они привозили нас на машине к Артуру. Поднялись на том же самом лифте, разве что, в этот раз было не так тесно — лифт был большой, а нас было всего двое. И хотя Денис все еще держал мою руку в своей, стоял он просто рядом, и я не лезла к нему обниматься.       При искусственном ярком свете лифта это показалось каким-то неестественно странным.       Вообще все казалось странным.       А потом мы зашли в квартиру, непривычно тихую и темную. Денис не стал включать свет, просто скинул кроссовки и прошел дальше, в гостиную, где мы обычно сидели с ребятами над учебниками или просто, с вином и кальяном и разговорами и шутками, и кто-то обязательно что-то рассказывал, бессмысленное местами и не понятное, но обязательно коллективно смешное.       И сейчас это тоже казалось ненастоящим, далеким, будто из другой жизни. Денис усадил меня на кресло и вышел, шлепая босыми ногами по полу, отделанному плиткой под мрамор.       И стоило этим шлепкам стихнуть, как меня начала бить дрожь. Сначала мелкая такая, незаметная, я даже не поняла, что это она, а потом показалось, что кресло почему-то вибрирует, да еще так, что все трясется. И только подняв руку, чтобы убрать с лица волосы, я поняла, что вибрирует не кресло, вибрирую я.       И еще холодно было ужасно, будто меня сунули в морозильник и забыли оттуда достать, совершенно так случайно.       Когда Денис вернулся, я сидела, подтянув колени к груди, забыв даже о том, что платье короткое и от этого движения непоправимо задралось, хотя обычно я о таком не забывала, когда даже очень плохо себя чувствовала. Меня трясло, и дрожь эта никак не прекращалась, как бы сильно я не пыталась расслабиться.       Денис на меня только раз посмотрел и снова пошлепал куда-то.       А я закрыла глаза и уткнулась лбом в колени, пытаясь дышать ровно и медленно, и успокоить мысли, и тело расслабить, которое никак не желало расслабляться. Будто что-то плохое случилось, хотя ничего ведь, по факту, не произошло.       Просто напугалась.       И пока все это делала, как-то прослушала, как вернулся Денис. И глаза открыла только в тот момент, когда его руки сомкнулись вокруг меня, и он неожиданно меня поднял, прямо так, свернувшуюся улиткой. Оказывается, когда колени подтянуты к груди, под них очень удобно подхватывать.       Денис нес меня, не то чтобы сильно напрягаясь, хотя как вздулись мышцы на руках, я видела преотлично — все-таки, носом в плечо была уткнута. И пока я разглядывала эти самые мышцы, Денис ногой открыл дверь и внес меня в ванную, в которой я столько раз бывала сама.       — Скажешь, если будет слишком горячо, — сказал Денис, пока я пыталась понять, зачем мы тут, а потом, прямо как был — в одежде, шагнул в душевую кабину, в которой лилась вода.       Я взвизгнула, нелепо всплеснула руками, пытаясь не то вырваться, не то защититься от струй, которые падали прямо с потолка — всегда, кстати, завидовала, что у них дома такой душ, стоишь будто под водопадом, и с лейкой мучиться не надо — но Денис только крепче сжал руки, не пуская.       — Я бы набрал тебе ванну, — произнес он сквозь шум воды, — но это надолго, а тебе надо согреться.       — А встать я хотя бы могу сама? — жмурясь от того, что вода затекала в глаза — а она вообще везде затекала — спросила.       Денис наклонил голову на бок, потом чуть разжал руки, отпуская ноги на волю. А я ведь все еще в туфлях была, тех самых, которые на головокружительных каблуках и которые я выбирала, кажется, сто лет назад, хотя было это всего лишь несколько часов как. И туфли эти, что предсказуемо, встали очень неуверенно, скользя по каменному полу душевой, и если бы Денис не держал меня, я бы точно упала.       Зато в них я была выше, и теперь смотрела — ну, все еще снизу вверх, но не так, как раньше, не упираясь лбом в подбородок. И теперь я могла разглядеть, что под глазами у него рассыпаны сеткой морщинки, мелкие такие, почти незаметные, но вблизи видимые. И ресницы у него действительно длиннющие, все коровы обзавидуются. И от воды, стекавшей по лбу прямо на глаза, отчего те моргали, ресницы казались еще чернее. А глаза — сапфирами, глубокими синими, блестящими.       И вода лилась сверху горячим водопадом, от нее поднимался пар, сталкивался со стенками и рисовал на них причудливый узор из полос, вода лилась прямо на нас, стекая по волосам, пропитывая одежду и, скорее всего, портя ее безвозвратно, но это было так не важно в этот момент.       Не важно — потому что дрожь постепенно отпускала, а руки — сильные, те самые, с длинными пальцами, держали крепко. И от них было горячее, чем от воды. А мои лежали на груди, на мокрой ткани футболки, которая тоже потемнела и скорее мешалась, и руки казались на ее фоне бледнее, тоньше. И они будто сами собой сдвинулись, скользя вниз, туда, где футболка, такая лишняя, кончалась. Доползли до края, слегка поддели ткань, замерли, будто ожидая сопротивления, но его не было.       Точнее было, потому как Денис, прижимая чуть сильнее к себе, сказал:       — Лиля…       И что-то еще бы сказал наверняка, но теперь была моя очередь прерывать на полуслове:       — Да-да, помню, я выпила больше одного бокала, и вообще у меня стресс, — произнесла, а потом, не давая ни поддержать, ни опротестовать, ни вообще как-то отреагировать, привстала на цыпочки, вот только в этих туфлях это было технически невозможно, так что вместо того, чтобы стать выше, я просто сдвинулась вперед, отталкивая Дениса на стенку душевой кабины.       И уже там потянулась к его губам, глотая все, что он собирался следом сказать. Услышала странный звук — не то стон, не то вздох, не то грохот падающей крепости — вот уж не думала, что в роли крепости когда-нибудь буду выступать не я. И сопротивления уже не было, никакого, ни у кого.       Кто снял с него футболку, я так и не поняла, потому что увидела тугие мышцы и тот самый пресс, который не давал мне покоя. И очень хотелось провести по нему языком, догнать стекающие струи воды, но оторваться от его губ не получалось. А когда получилось — потому что Денис, склонившись, скользил скорее, не целовал даже, губами по щеке, шее, плечу, вызывая мурашки и дрожь — уже не ту, уже совсем правильную — в коленях, и я сразу забыла и про пресс, и про мышцы, и вообще про все на свете.       Вспомнила, разве что, про туфли, когда Денис вынес меня из душа, оставив там нашу одежду — а раздеваться под текущей водой то еще обычно приключение, но когда каждое движение сопровождают губы, пальцы и тот самый ловкий язык, это приключение совсем другого рода, того самого, которое лишь-бы-быстрее-все-это-снять-господи-за-что.       А вот туфли — туфли нас поджидали с коварством ремешков и застежек, даже когда воду в душе выключили, а они все равно ускользали из-под рук и не давали держать равновесие, и Денису приходилось меня подхватывать горячими пальцами, и в такие моменты на туфли всем было плевать, потому что пальцы, потому что кожа, потому что наконец-то.       — Черт с ними, — прошептал Денис и подхватил меня за ягодицы, поднимая вверх, едва не стукая головой о перемычки над дверьми, но все равно удерживая и вместе со мной шлепая по плитке мокрыми ногами.       И когда каблуки стучались ему в спину, царапали ноги, били по плечам — только заводился, сжимая пальцы сильнее, до боли, но не той, от которой хочется отгородиться, а той, от которой спина выгибается, словно как кошка, воздух становится жарче, и с губ срываются громкие стоны.       И я могла бы сказать, что в этот раз я думала только о нем, но нет.       Я вообще ни о чем не думала.       И я снова проснулась рано, как всегда со мной бывало в этой квартире. Конечно, просыпалась я обычно в другом месте и в другом антураже, да и одежды, как правило, на мне было куда больше, да и постельное белье было совсем другим — не таким гладким, не таким мягким и уж точно от него не исходил запах Дениса.       Запах, которым я, кажется, тоже пропиталась по самые уши.       И на этот раз меня разбудил не храп и не головная боль и даже не похмелье, чтобы было бы предсказуемым и привычным. Нет, в этот раз это было тихое клацанье клавишей клавиатуры.       Я проснулась как-то очень резко, внезапно, без раскачки и без туманного забытья. Если честно, всегда в такие моменты завидовала киношным и книжным героиням, которые просыпаются, не понимая, где они, кто они и все такое, потому что так было бы точно проще, и не пришлось бы лежать, открыв глаза, таращась на незнакомую-знакомую — потому что в спальне Дениса, как и во всей квартире, отделка была похожая на все остальные комнаты, разве что цвет стены был не белый, как везде, а серый — стену, на которой висели черно-белые фотографии, а на полу возле стояли высокие растения в больших горшках. Сбоку, в углу, сложены стопкой книги, и книг как-то очень много было, там же стоял небольшой черный чемодан. И мне было очень интересно рассмотреть все остальное, ведь тут я была впервые, несмотря на то, что в квартире за прошедший год ориентировалась отлично, но тут назревала проблема.       Чтобы рассмотреть все остальное, мне нужно было повернуться — а проснулась я на боку, лицом к этой самой стене. И, казалось бы, что сложного в том, чтобы повернуться — всего-то подвинуться, и даже одеялом я прикрыта, и, видимо, я как обычно его на себя все намотала, я в коконе люблю спать.       Вот только клацанье, то самое, которое меня разбудило, раздавалось именно за спиной.       А еще за спиной ощущалось тело: тяжелое, теплое и знакомое.       Теперь уже знакомое.       И я не знала, что я по этому поводу чувствую.       Точнее нет, знала.       Знала, что мое собственное тело ощущалось расслабленным и довольным, как после хорошего глубокого массажа.       И я знала также, что совершенно точно не отказалась бы повторить.       А еще я поняла странное, страшное в чем-то и при этом удивительное: мысли о Денисе не сопровождались привычным уже дополнением, что он отец Артура. И даже когда я об этом подумала, то не почувствовала этого ставшего практически родным отторжения. И поспешного «Сергеевич», которое так или иначе всегда добавлялось в конце.       Как-то внезапно, без оповестительных знаков, без предварительного уведомления за тридцать календарных дней, я перестала воспринимать Дениса как отца Артура.       Он как-то превратился в просто Дениса.       Это что, это надо было с ним для такой трансформации просто переспать разок?       Или что?       Или как?       И больше не было стыдно за свои чувства и желания перед Артуром. Было очень не понятно, как быть дальше и будет ли что-то дальше вообще, и было еще неуверенно и неловко тоже было, а вот стыдно — стыдно не было.       И даже совесть моя равнодушно пожала плечами.       И я, видимо, от этого открытия как-то не так стала дышать, или же Денис просто заметил, что я больше не сохраняю эту почти что мертвую неподвижность, свойственную всем спящим, потому что клацанье прервалось на мгновение, а потом снова продолжилось, но той естественности, когда пальцы стучат по клавишам запоем, ни на что не отвлекаясь, больше не было.       При мысли о его пальцах стало жарко, где-то внутри родилась и сверкнула яркая молния, дыхание перехватило, и…       …И нет, от Дениса это не скрылось.       Потому что я услышала:       — Утро доброе, чудовище, — сказанное спокойным таким, ровным голосом.       Чудовище. Это я, да. На лицо выползла глупая улыбка, и я постаралась как-нибудь побыстрее заползти ее обратно.       Притворяться спящей смысла не было, да и выглядело бы это слишком по-детски, так что пришлось перевернуться на другой бок.       А он был там, весь целиком, полулежал, облокачиваясь на поднятую подушку, согнув ногу в колене, прикрытый только краем одеяла — оно лежало на бедрах, а на нем стоял тонкий ноутбук, по клавишам которого Денис и стучал, — и да, я действительно перетянула все одеяло на себя, как большой медведь, впавший в спячку и устроивший себе нору.       А за окном, к слову, было уже светло, но как-то не ярко, будто утро еще не вступило в полной мере в свои владения и не разыгралось, и косые солнечные лучи падали сквозь неплотно прикрытые темные шторы прямо на Дениса, подсвечивая тот самый пресс, и грудь, и часть ноги, и… и да, я, кажется, засмотрелась.       И пока я засматривалась, Денис смотрел на меня сверху вниз и улыбался краем губ, ожидая ответа.       Так что я откашлялась и сказала:       — Доброе утро.       Как можно непосредственней.       Как будто просыпаться в его постели для меня дело обычное, и вообще вчера ничего не случилось такого, и это не я накинулась на него в душе.       Уголок его губ дернулся выше, но этим и ограничился.       И вообще он казался очень серьезным, и если бы не этот вот уголок, и не глаза, которые будто смеялись, я бы поверила, что он серьезно, когда сказал:       — И если ты сейчас назовешь меня Сергеевичем, я тебя покусаю.       Но глаза у него действительно смеялись, и они были такими синими-синими, но не холодными, а теплыми, и уголок губ все-таки дергался, я видела, поэтому я сказала:       — Хорошо, Денис… Сергеевич.       И улыбнулась.       И он тоже улыбнулся.       — И что, истерики сейчас не будет? — спросил. — Криков и слез тоже?       Я покачала головой, подтягивая одеяло к подбородку и устраиваясь на подушке удобнее.       Которая, к слову, лучше, чем в гостевых. И одеяло тоже лучше, и белье, и матрац…       Денис приподнял одну бровь. Слегка так, отчего его лоб пошел складками, и выглядело это так… Так, что мне снова стало жарко.       — Если кто-то кого и использовал, то это скорее была я, — заметила.       Денис глубокомысленно кивнул.       — Ну да, все-таки у тебя стресс, нервы…       А потом его взгляд стал серьезным.       — С тобой точно все в порядке?       — Точно, — ответила, и тоже серьезно, без улыбки уже. И добавила: — Спасибо.       А Денис и вторую бровь поднял тоже, вдогонку к первой.       — За что? — спросил, и даже как будто серьезно.       Как будто выступать спасателем дамзелей, попавших в беду, его вторая работа, выполняемая регулярно и успевшая уже значительно наскучить.       — Ты не должен был приезжать вчера, — сказала. — И все равно приехал. И пытался успокоить, и…       Меня оборвал вздох.       — Лиля, — сказал Денис, не закатывая глаза, но глядя на меня как будто снисходительно, — неужели ты думаешь, что я бы оставил девушку — любую — в подобной ситуации?       А я пожала плечом, тем, которое в подушку не упиралось, и как-то слишком энергично, так что одеяло соскользнуло, открывая плечо, и я не стала натягивать его обратно. Во-первых, жарко было немного, и не только из-за пресса Дениса, который был прямо по курсу моих глаз, если их отвести от его лица, а во-вторых, — а почему нет, собственно.       А Денис добавил, чуть помолчав, может, ожидая каких-то контраргументов с моей стороны:       — К тому же, — снова краем губ улыбнулся, — я ждал твоего звонка два месяца. И уже, если честно, думал, не позвонишь.       Вот теперь стало стыдно.       Потому что…       — И я бы, наверно, не позвонила, если бы не это, — призналась, отведя-таки глаза, но не на пресс, на пресс тоже было стыдновато смотреть.       Раздался смешок, потом рука Дениса дотронулась до разметавшихся по одеялу волос, и он пропустил между пальцев локон, слегка его натягивая. А по мне мурашки пробежали от этого простого вроде бы движения.       А Денис произнес:       — Ну, тогда тех мудаков надо найти и поблагодарить, видимо.       И не дождавшись ответа от моих стыдливо опущенных в подушку глазок, добавил:       — Еще рано, поспи, если хочешь, я все равно поработать хотел, а потом позавтракаем.       Я удивленно на него посмотрела. Суббота же, какая работа?       А Денис улыбнулся, и я снова засмотрелась. Потому что улыбка у него была… Как такое вообще словами опишешь — когда и глаза, которые синие-синие, смотрят так, будто в них все внимание мира, и губы, мягкие, нежные, изгибаются, и лицо сразу становится теплым, открытым и таким… Таким, на которое хочется смотреть снова и снова.       — Я не долго, — сказал с улыбкой.       И снова повернулся к ноутбуку.       А я засмотрелась. И не могла остановиться, ведь теперь-то мне можно было, и не надо было прятать глаза, и не надо было делать вид, что нет, мне совсем не интересно. И теперь мне было видно вообще все. И я скользила взглядом по его лицу, такому, каким оно мне запомнилось еще в тот далекий день, какое мне снилось с упорством одержимости, скользила взглядом по широким плечам, по рукам, которые — я знала теперь это сама — были очень сильными, хотя и не так чтобы сильно большими, и по длинным пальцам, которые так порхали над клавиатурой, словно он был дирижером, а он дирижировал целым оркестром этими быстрыми легкими движениями. И по животу, на котором были те самые сводящие меня с ума кубики, сейчас сложившиеся складками кожи, которая у всех есть, и от того он казался еще реальнее, еще настоящее.       Все, что было ниже, закрывал кусок одеяла, и если бы не ноутбук, который на нем стоял, я бы не удержалась от искушения точно, и отобрала бы его, потому что любоваться мешает, а там было, чем полюбоваться, я помнила. Даже слишком хорошо помнила, потому что стоило в голове пронестись воспоминаниям того, что я делала, своими руками, вот этими самыми, и языком тоже, как дышать стало сложно, и кровь зашумела, и тело как-то внезапно налилось тяжестью.       Пальцы над клавиатурой замерли, дрогнув, и я услышала вдох, сделанный будто сквозь зубы, и подняв глаза, увидела, что Денис смотрит совсем не в экран, он смотрит на меня, и лицо у него неуловимо изменилось, из него ушла мягкость, а взгляд стал будто тяжелее. А я не удержалась, приподнялась на локте и, протянув руку, провела пальцами сверху вниз по его животу — ну не давал он мне покоя, — чувствуя, как под подушечками напрягаются мышцы, видя, как кожа покрывается мурашками. А пальцы дошли до края одеяла, закрывавшего бедра, и замерли, поглаживая тонкую кожу.       — Может быть, — произнесла все с той же деланной непринужденностью, стараясь говорить ровно, не выдавая стучащего в горле пульса, все ускорявшегося, — поработаешь потом?       А Денис вместо ответа накрыл мою руку своей, осторожно так, но непреклонно, не давая ей двинуться дальше.       И спросил:       — А ты уверена в том, чего хочешь? — и голос у него был такой тягучий, проникновенный, серьезный, что будто не это спрашивает и не о том, а чем-то большем, непонятном, но от того не менее волнительном, голову кружащем и пленительном.       Будто дает последний шанс отказаться, будто пути назад уже не будет.       Как будто бы он был раньше.       — Я хочу тебя.       Все, сказала. С внутренним замиранием, и с затмением в глазах, и шумом в ушах, и напряжением, которое прокатывалось от кончиков пальцев по кончиков волос, потому что — потому что это только кажется, что сказать такое просто. Нифига не просто.       Даже если Денис уже больше не Сергеевич.       Даже если уже перед собой не стыдно.       Даже несмотря ни на что.       И почему-то смотреть на него в этот момент было сложно, почти также, как сказать, поэтому я смотрела не в глаза, не на лицо, а на впадину ключицы, которая была очень такой притягательной и красивой, и хотелось и по ней провести пальцами, не сейчас, потом, когда станет легче дышать.       Слова прозвучали в тишине комнаты как-то слишком легко, не громко, не напоминая раскаты грозы, не обрушиваясь ни на что, как обычно оно бывает. Просто прозвучали, будто бы так и должно быть.       А вот от звука, с которым закрылась крышка ноутбука, я вздрогнула и все-таки посмотрела на Дениса, отрывая глаза от ключицы.       А Денис улыбался.       Не уголками, не кривя губы изломанной чертой усмешки, а просто — улыбался, вот только в этой улыбке не было ничего простого. И в глазах, которые были такие же, как обычно, синие-синие, и притягивают как магниты, тоже была эта улыбка, а еще было обещание — темное и почему-то очень понятное.       Подчеркнуто медленно Денис отодвинул ноутбук, положив его куда-то за кровать — мне было не видно, да и если бы было, не увидела бы. Одной рукой коснулся моей щеки, провел подушечками пальцев по скуле, по контуру носа, нажал чуть на губы, раскрывая их, не проникая внутрь. Все также медленно, томительно медленно сжал другую руку, которая все еще держала мою, переплел наши пальцы и потянул на себя, заставляя меня двигаться, ближе, теряя за собой одеяло, сползавшее тем больше, тем ближе я придвигалась к нему.       И пока я двигалась, его руки скользили по коже, касаясь как угодно, но не легко, не то очерчивая контуры, не то вдавливая их, пытаясь будто пробраться глубже, сильнее, дальше.       И был момент — мимолетный, казалось, но растянувшийся в вечность, когда наши губы почти соприкоснулись, почти, но не совсем, замерли, так близко, что если чуть глубже вдохнуть, то вдохнешь не воздух — вдохнешь друг друга, и этот момент был таким искрящимся, как те самые пузырьки шампанского, как тревожное счастье, как секунды перед фейерверком, которого ждешь и ждешь невозможно долго.       А потом они коснулись, и уже ничего не было медленным.       Правда, в этот раз до пресса я так и не добралась.       Зато добралась потом, когда мы валялись, так и не поднявшись из кровати, благополучно пропустив время завтрака, и время обеда уже тоже.       Добралась, следя краем глаза за лицом Дениса, довольным, как кот, которому в наследство передали сметанный завод, не меньше, и когда, как хотела еще вчера, приоткрыла рот и лизнула, увидела, как снова потемнел — уже знакомо — взгляд, как напряглось тело.       И не только тело.       Для своего возраста — фраза, которую я не думала, что когда-то скажу, даже в мыслях, — Денис демонстрировал потрясающую выносливость.       А я улыбнулась, хитро так, коварнюще, и лизнула снова.       А потом еще раз.       И еще.       Кончиком языка, слегка, едва касаясь, провела по впадине между напрягшимися кубиками, вниз, к темным волоскам. И ниже, сантиметр за сантиметром, пока не добралась до члена, слегка изогнутого, напряженного, подрагивающего и не лизнула нежную кожу, мягкую такую, тонкую будто.       И остановилась, наблюдая за лицом Дениса.       А он, не отрываясь, смотрел на меня.       И было что-то в этом столкновении взглядов, что-то тонкое, почти не осязаемое, но такое настоящее. То, что было с самого начала и проходило едва заметной нитью через все взгляды и прикосновения, через каждую полную электричества и притяжения секунду.       Что-то неотвратимое.       Это были странные выходные.       Как будто нереальные.       Как будто ненастоящие.       И при этом они казались реальнее, настоящее всего — всей предыдущей жизни даже. Как будто здесь и сейчас — только это было важно и нужно, а все остальное, что было за пределами квартиры, комнаты, нас — все это было иллюзорной ширмой, нужной, чтобы оттенить, чтобы выстроиться гармоничным фоном.       И я очень старалась не думать, что будет потом.       Мы валялись в кровати и не только в кровати, ели пиццу, завтракая где-то между обедом и ужином, и говорили о чем-то эфемерном, не важном, а потом снова оказывались в постели, сгоняя калории пиццы и прогоняя остальной мир. А ночью — потому что спать не хотелось — смотрели «Властелина колец» и — да, это была режиссерская версия, потому что, как оказалось, Денис ее так и не посмотрел.       А когда я спросила, почему, сказал, задевая губами ухо, обдавая горячим дыханием и цепляя чуть-чуть зубами:       — Потому что хотел посмотреть его с тобой.       А я удивленно посмотрела на него — и с трудом, надо заметить, потому что когда вот так вот касаются ушка — тут надо все силы собрать, чтобы не растечься лужицей. Так что я собралась и спросила, как так, ведь мы же и знакомы тогда толком не были, и вообще.       А Денис улыбнулся, как кот Чеширский.       — Сложно забыть девушку, которая выползает из-под стола у твоих ног в коротенькой пижамке с зайчиками и при этом очаровательно краснеет, — сказал.       И так посмотрел, что пришлось на время «Властелина колец» поставить на паузу, все равно на него никто не обращал никакого внимания.       И все-таки пришлось отпустить Дениса поработать, хотя отпустить — это сильно сказано, потому что работал он также, как был, одетый только в собственную, блин, самоуверенность в своей неотразимости и подложенное под ноутбук одеяло. А я смотрела на него, как сосредоточенно он читает, как стучит пальцами по клавиатуре, как они двигаются, как на лбу появляется залом от того, что сдвигаются брови, и чувствовала, что падаю. Куда-то глубоко, далеко и, к моему ужасу, безвозвратно.       И мысли о том, что будет дальше, отгонялись прочь все с большим и большим трудом.       Потому что я понимала, что мир не застынет, как бы мне этого не хотелось и как бы здесь не было хорошо. И я не могу просто остаться — в этой постели, в этой квартире, — навсегда. И придется уйти, и скорее всего это случится раньше, чем мне бы того хотелось. Потому что это я могла валяться и ничего не делать хоть целый месяц, а Денис — Денис не мог.       Время утекало сквозь пальцы быстрее, чем деньги с карточки, потому что уже было воскресенье, и целые сутки прошли быстрее, чем я успела это понять.       И я ждала, что он скажет, что мне пора уходить, ждала чуть ли не с ужасом, потому что не знала — как. То есть, конечно, знала, что ножками, одна за другой и потихонечку, но как себя заставить — нет, не знала. И как держаться с достоинством, чтобы не упасть окончательно в своих глазах.       С достоинством, блядь.       Знать бы еще, где его отыскать. И его, и силы.       Потому что будущее пугало, потому что в будущем не было никакой уверенности, и я, если честно, не представляла, как мне в него уходить, когда я не знала, что будет дальше.       И мы не говорили об этом в воскресенье, и даже тогда, когда лежали, утомленные, полусонные, и Денис лениво водил пальцами по моей спине, а я, также лениво, рисовала кружочки на его груди, вообще ни о чем не говорили, нежась в молчании и шуме улицы, доносившемся из приоткрытого окна. Еще один новый, странный для меня опыт — дома я всегда включала музыку, чтобы на фоне что-то играло, чтобы на фоне была какая-то еще жизнь, кроме той, что бурлила во мне, чтобы, наверно, не чувствовать так ярко свое одиночество. Которое не было грустным или давящим, нет, просто оно было — и мне хотелось его разбавить чем-то еще.       С Денисом — не хотелось.       С Денисом — тишина была живой, густой, полной — мыслей, звуков, запахов, в которых я купалась, в которые я куталась, словно в теплое пальто в метель.       И закралась мысль стащить что-нибудь еще в коллекцию к тому кардигану, что угодно, хоть футболку или носок.       Ладно, это уже из разряда маразма. Носок мне не нужен точно.       Я ж не Добби, в конце-то концов.       А потом мы уснули, по крайней мере, я, но спала очень отрывочно, неверно, просыпаясь от каждого движения и шороха.       И снова проснулась раньше.       Видимо, это проклятье.       Зато смогла полюбоваться Денисом, который спал на спине, слегка повернув голову в сторону окна, в котором было видно серое еще не то от собирающегося дождя, не то от раннего часа небо. Он почему-то хмурился во сне, и брови, сдвинувшиеся над переносицей, снова нарисовали на его лбу этот залом, от которого у меня почему-то на секунду замирало сердце. Он лежал, раскинув руки и ноги, и одеяла, которое я снова намотала на себя, как хот-дог или юла, ему досталось совсем чуть-чуть, один край, который криво накрывал его от пояса до колен.       А еще пальцы его правой руки лежали совсем рядом со мной, будто даже во сне мы касались друг друга.       Да уж, Лиля, домечтаешься.       И я поняла, что не смогу от него услышать вот это грядущее: «Тебе пора», сказанное тем же самым спокойным, ровным голосом, которым он говорил всегда, когда не включал соблазнителя. А ведь он скажет, вот только проснется и скажет, я была в этом уверена.       Не мог не сказать.       И я решила, что лучше сбежать самой, пусть и трусливо, тем более, что как закрывать их квартиру без ключей я знала — мы часто уходили, пока Артур спал, так что он научил. Да, это было трусливо и совсем не было достойно, наверно, но после таких выходных, после всего, что было, я бы просто не сдержалась, если бы он сам сказал, что мне нужно уйти.       Вот тогда бы никакого достоинства не было бы и в помине.       А тут я хотя бы не зареву.       Хотя бы не сразу.       Платье — то самое, серебристое, блестящее, — было мятым и пожеванным, но тут ничего не поделаешь, ему не экспресс сушка на вешалке нужна была, ему нужна была химчистка с отпариванием, все-таки шелк — ткань деликатная. Но его хотя бы можно было спасти, в отличие от туфель, которые были погублены горячей водой. Не то чтобы я могла привередничать. Просто жалко их было, красивые все-таки.       Были.       Вот бюстгальтер найти было сложнее, и нет, с этой задачей я не справилась, потому что на видном месте его не было, а лезть в шкаф — я так не только Дениса, я так весь дом перебужу.       Я быстро накинула платье, надеясь, что не шокирую таксиста просвечивающими через ткань сосками, в конце концов, волосами прикрою, нагнулась, чтобы подхватить туфли — не буду же я ими стучать по полу — и застыла.       Потому что Денис не спал, он лежал с приоткрытыми глазами.       И все видел.       — Сбегаешь? — спросил хрипло со сна, тягуче.       Я выпрямилась, сжимая туфли в пальцах, чувствуя, как по ногам тянет холодным сквозняком.       — Ухожу, — ответила, почему-то тоже хрипло, хотя я-то совсем не со сна.       И почему-то захотелось, чтобы Денис сказал, чтобы не уходила, чтобы осталась, чтобы сказал, что хочет провести со мной еще — хотя бы день, хотя бы час. Хотя почему — почему-то.       Кажется, все было предельно ясно.       Просто признаваться не хотелось, особенно себе.       Но Денис не сказал. Он просто сел, помотав головой, растерев лицо ладонями, потом встал, совсем не заботясь, что одеяло упало, и одежды на нем не было.       И, казалось бы, мне стоило бы уже привыкнуть к этому — к нему, обнаженному и такому… такому, с кубиками и всем остальным, и я все равно поняла, что не дышу, а только глазею, и не могу отвести глаз.       А по лицу Дениса скользнула усмешка — но не счастливая и совсем не веселая, и он подошел ко мне. Близко-близко, но не касаясь. Возвышаясь надо мной, как башня — невероятно притягательная башня, притягательная и, неожиданно, далекая.       А я не удержалась, отчаянно бравируя, чувствуя, как щекотится нос, как щекотятся глаза.       — Снова скажешь, чтобы звонила, если захочу?       А Денис, все с той же кривой усмешкой на лице, коснулся щеки, погладил скулу, дотронулся до губ большим пальцем.       — Скажу, — ответил, а потом поцеловал, наклонившись, нежно, легко, едва касаясь.       И когда я обулась в прихожей, взялась за ручку двери, поцеловал снова.       Также невесомо.       Как будто бабочка крыльями провела.       И я молодец.       Я продержалась, когда выходила из дома.       И даже в такси я сидела спокойно, игнорируя заинтересованные взгляды таксиста на платье и попытки заговорить.       И когда пришла домой, открыв квартиру ключами, которые только чудом не потеряла, я тоже была спокойна.       А потом зачем-то достала из шкафа кардиган, тот самый, Дениса, который им совсем не пах на самом деле, а я все равно чувствовала этот запах — и вот тогда я разревелась.       Самым позорным образом.       И уж точно, блядь, без достоинства.       И нет, я не была словно барышня из романов какого-нибудь Лермонтова или Тургенева или еще кого-нибудь такого же классического и забытого, потому что заставляли читать не по желанию, потому что в пятнадцать лет вообще ничего из обязательного не хочется, и не провела весь день в изнеможении и слезах, вспоминая мгновение за мгновением, секунду за секундой.       Слезы ведь кончились, кончились быстро на самом деле, в конце концов, их в организме определенно строгое количество. Подушка была мокрой, кардиган тоже, ведь я прижималась к нему лицом, лицо, к слову, тоже было мокрым и опухшим каким-то, хотя я и ревела так-то недолго, часа три максимум.       А потом все, слезы кончились, и лежать просто так уже показалось глупым немного, так что я включила музыку, чтобы играла на фоне, стащила с себя платье, бросила его в стирку, а туфли сразу в мусорку, и начала что-то делать. Вроде бы убралась, полы даже вымыла, что я обычно терпеть не могу, да и вообще у нас не только домработница, но пылесос моющие, так что необходимости не было никакой, а вот ведь взяла же ведро и тряпку, на которую пришлось пустить старую майку, потому как нормальную тряпку я дома не нашла бы даже под страхом смертной казни.       Потом полежала в ванне, то и дело ловя себя на том, что мысли мои растекаются как желе под ярким солнцем на черной плитке, особенно когда в третий раз начала намыливать мочалку, на которую уже четверть бутылки геля вылила.       Потом надела любимый халат — пушистый такой, ярко-розовый, мне его еще в детстве бабушка подарила, и я его вообще редко доставала, потому что в нем жарко было обычно, да и выглядит он нелепо, а я вроде как уже взрослая, но дома иногда можно. К тому же, мне очень хотелось сейчас чего-то теплого и мягкого и такого, чтобы обняло меня и никуда не исчезало.       И смотрела какой-то сериал, который на паузе стоял в ноутбуке, правда, никак не могла сосредоточиться на сюжете, в котором было что-то про детективов и преступления, и наверно что-то интересное, но я будто сквозь экран смотрела.       Взяла книгу с полки, недочитанную, роман, который кто-то давным-давно у меня в комнате оставил, а я как-то неожиданно зачиталась, правда, до сих пор не закончила, залезла в кровать, открыла, решила, что надо непременно его дочитать.       И я даже не заметила, что уже вечер наступить успел, пока не поняла, что, во-первых, я одну и ту же страницу читаю уже в четвертый раз, а, во-вторых, мне темно, потому что свет из окна пропал и там уже сумерки, и буквы на бумаге кажутся смазанными и тусклыми и плохо различимыми.       Поднялась, чтобы свет включить, но не дошла.       Раздался звонок в дверь.       Удивилась сильно, потому что родители еще нескоро должны были появиться — их грядочная повинность не думала кончаться, курьеров я не ждала, друзей тоже.       И пока я думала, звонок — а у нас он противной такой трелью, как раньше, сделан, специально, чтобы во всех концах квартиры слышно было — снова прозвенел.       И я пошла открывать, как была, в халате розовом этом, пушистом и нелепом.       И дверь зачем-то сразу открыла, не глядя в глазок.       Мне, наверно, все-таки, благоразумия не отсыпали, когда всем раздавали, я вообще, кажется, в другой очереди в этот момент стояла.       Открыла дверь — и застыла.       Глаза на лоб полезли, потому что там стоял Денис, прислонившись плечом к стене.       В черной рубашке с закатанными рукавами и брюках, и волосы такие аккуратно уложенные, отчего сразу таким серьезным казался, а в руках — в руках темные очки и букет.       Тюльпанов.       А я смотрела на него удивленно, недоуменно, не понимающе, переводя взгляд с тюльпанов на его лицо и обратно, и не знаю, что меня удивляло, недоумевало и в целом приводило в непонимание больше.       А Денис сказал своим ровным, спокойным голосом, бесконечно вежливым и приятным:       — Почему-то мне показалось, что если пустить дело на самотек, то ты мне позвонишь еще через два месяца только.       А я выдохнула резко, судорожно как-то, и бросилась к нему, хватая за рубашку, притягивая к себе, не обращая внимания ни на очки, ни на тюльпаны — хотя, конечно, обратила, но подспудно, задними мыслями, фоновым восприятием — и не то поцеловала, не то куснула, сама не поняла.       А Денис рассмеялся и обнял, прижимая к себе, а я стояла и только надеялась, чтобы это не было сном, который я сама себе придумала в сонном сумеречном забытьи.       Все-таки не было.       Потому что от сна рано или поздно просыпаешься, а я все никак не могла.       И не хотела.       И это было заметно: даже дома, где обычно ни на что не обращали внимание, заметили, что в пределах квартиры я стала появляться реже, чем обычно. И я бы удивилась, если бы это была мать, но нет, это была домработница, которая спросила, все ли в порядке с моим постельным бельем, ведь я не сплю в кровати. Я тогда, помню, с оттенком истерики рассмеялась, потому что вопрос был действительно неожиданный, сказала, что все хорошо, просто у меня появилась личная жизнь.       А я и правда дома появлялась, разве что, переодеться.       Потому что с Денисом мы почти не расставались.       Ну, как почти — днем он работал, вечером тоже работал, а иногда работал и ночью, что тут поделаешь, и я в целом была не против, а он в целом был не против, когда я его от работы отвлекала, иногда вечером, особенно ночью, особенно в офисе. Первый раз, конечно, удивился сильно, когда я зашла в его кабинет, в который и татаро-монгольскому игу было бы прорваться сложноватенько. Потому что у них не было обезоруживающей улыбки и договоренности с охраной, которая была нагло подкуплена домашними пирожками — спасибо нашей домработнице, снабдившей эту экспедицию. К тому же, меня они уже видели, причем даже с Денисом, потому что иногда мы обедали вместе. Мужики на охране потом сказали, что они даже удивились — никогда не видели, чтобы Денис Сергеевич с кем-то кроме партнеров на обед выходил.       А мне так приятно в тот момент стало и так тепло, что я еще до вечера улыбалась как дурочка.       И иногда, конечно, я ночевала дома. Потому что всем же нужно друг от друга отдыхать, но чаще все-таки с Денисом, пользуясь тем, что Артур уехал на лето.       И я очень старалась не думать, что будет, когда Артур вернется.       И не только в связи с квартирным вопросом. Это меня занимало в последнюю очередь, если честно, хотя, конечно, к пяти спальням быстро привыкаешь, даже несмотря на то, что спальня Дениса мне все равно нравилась больше.       Но это было не скоро. Это было там, далеко, и я запретила себе думать о том, что будет за долгими летними днями и, к сожалению, слишком которыми летними ночами, которые целиком и полностью принадлежали нам.       Мы много гуляли, хотя вот этого я от Дениса никак не могла ожидать. Вечером, после его работы, гуляли в центре, часто ходили в парк недалеко от офиса, держась за руки, и я как-то обмолвилась, что люблю сахарную вату, хотя и почти что не ем ее, потому что сахар сплошной, и с тех пор, иногда, Денис несмотря на все мои крики, что не надо, которые пережались со смехом, покупал ее и кормил меня, а потом сцеловывал сахарные следы на щеках и руках.       Еще мы много ездили по области, не каждые выходные, конечно, но часто, и я впервые в жизни увидела старые церкви, построенные фиг знает когда, и большие монастыри, и древние деревянные домики, которые казались скорее сказочными, чем настоящими, и это все было так ново и удивительно, что я иногда глазам своим не верила. А Денис — Денис уже все это видел и выступал часто вместо экскурсовода. Правда, мне иногда казалось, что половину он благополучно выдумывает, потому что не верилось, например, что дубы в рощи сажал местный князь собственноручно, потому что в споре проспорил, но Денис так убедительно это все говорил, что я не могла не слушать.       Ходили в зоопарк — моя инициатива, каюсь. Но было очень забавно и весело, когда я потащила его на аттракционы, и этот взрослый, казалось бы, дяденька, крепко держал — вообще-то, хватал, но кто ж в этом признается — меня за руку, когда мы катались на «бешеном автобусе» — крутилке такой, от которой сердце уходит в пятки. И у Дениса оно, видимо, уходило, потому что как-то подозрительно он бледнел, когда мы крутились, но стоически держался, только вот руку до синяка досжимал. Извинялся потом долго, но зато я узнала, что Денис боится высоты.       Что совсем не вязалось с образом взрослого серьезного человека, и очень вязалось с тем Денисом, который, дурачась, кидался в меня перьями из раздербаненной подушки. Раздербаненной, потому что мы до этого на них сражались.       И самое главное — что мы узнавали друг друга. Постепенно, шаг за шагом, как с боязнью высоты, например.       Нет, мы говорили, много говорили, но это ведь был не допрос, так что любопытные подробности узнавались как-то сами собой, непринужденно и иногда неожиданно.       Так, например, я узнала, что Денис почти никогда не ест мороженое и не знает даже, какой у него любимый вкус. А когда я спросила, зачем он тогда, на даче, купил нам обоим мороженое в Макдональдсе, сказал, пожав плечами с хитрой улыбкой, что если бы купил только мне, то выглядело бы подозрительно, а ему не хотелось меня пугать.       Умирая от умиления, я потащила его в кафе-мороженое, угрожая, что мы с ним там вообще все вкусы перепробуем — а их там было сто двенадцать, между прочим. И Денис сначала смеялся, говоря, что мне его не заставить, а потом, глядя, как я облизывая ложку, сам того не замечая, попробовал все. Все сто двенадцать, да.       Правда, он потом признался, что вкуса почти не чувствовал, потому что мысли вообще не тем были заняты.       И я почти не чувствовала, что он старше меня на восемнадцать лет — да, я выяснила, — потому что вел он себя совсем не как тридцатишестилетний. Скорее уж как еле-еле двадцати с хвостиком, и то хвостик был под вопросом. А еще нам нравилась одна и та же музыка, и вкусы были примерно похожи, и даже фильмы — дурацкие комедии с черным юмором — нам тоже нравились одни и те же. И это было удивительно, и даже немного не верилось. Конечно, случались и факапы, когда Денис начинал что-то рассказывать и натыкался на стену полнейшего недоумения с моей стороны. Ну вот откуда, спрашивается, я могла знать про всякие их пионерско-комсомольские времена и то, сколько копеек стоила вода в автомате.       А еще я как-то, набравшись смелости, спросила его, почему они развелись с Оксаной.       Денис улыбнулся слегка, как он всегда делал, когда вопрос был не слишком ему приятный, и все же ответил, поглаживая меня по ладони — мы в тот момент сидели на балконе на подушках и смотрели на закат, и я облокачивалась на него спиной, а голова лежала на груди, и было очень уютно и тепло, и лучше всего на свете как будто.       — Мы еще школу не закончили, когда она забеременела, — сказал Денис, — и никто бы из наших семей не понял, если бы мы просто разбежались после аборта, так что мы поженились, да и в целом были не против… — погладил по щеке, когда я вздрогнула на слове «аборт», и не потому, что тема близкая, нет, и не потому что я вроде как женщина, а просто представить, что Артура могло бы и не быть, реши они чуть иначе, Артура, которого я знала и с которым… дружила, допустим, да, именно дружила.       А Денис вздохнул и поцеловал в макушку.       — А потом, знаешь, когда родился Артур, несколько лет просто исчезли из жизни, и в какой-то момент мы поняли, что вся наша молодость прошла мимо, — сказал он, — а вместе с ней и чувства. Да и вообще мы оказались совершенно разными людьми с разными желаниями и целями. И решили, что лучше мы продолжим быть друзьями с общим ребенком, чем в итоге станем друг друга ненавидеть. Как видишь, это сработало.       Сработало, как же, отлично вижу. И чувствую, да. И вообще.       И даже как-то завидно стало, наверно, сама не знаю почему. Не ревностно — потому что к чему там было ревновать-то, хотя бы вот этот выверт своего сознания я бы определенно поняла, к тому же, я всегда была девушкой достаточно ревнивой. А вот почему я зависть почувствовала… Не к тому же, что несмотря ни на что, они все еще были семьей, пусть и такой, в которой кроме двух непосредственных участников родительских отношений присутствовало еще неучтенное количество третьих лиц, таких, как тот Оксанин Кен.       Или, может быть, как раз поэтому.       Потому что их семья казалась семьей больше, чем моя собственная. В одном дне их общения теплоты и взаимной привязанности, если не сказать — любви, было больше, чем во всех вместе взятых совместных ужинах, которые проводились ежедневно, сколько я себя помню, пока я не начала отчаянно их пропускать.       И Денис как-то почувствовал, что я несколько приуныла от его откровений, потому что обнял крепче, нашел губами висок и нежно так поцеловал, что захотелось раствориться, растаять в этом мгновении, но меня еще один вопрос интересовал, и раз уж начала…       — А то, что вы на тех, кто помладше, западаете, это у вас семейное? — спросила очень невинным таким голосом.       Просто, ну, Кен Оксанин, не помню, как его на самом деле звали, и видение то рыжее, и — и я, чего уж тут, — очень красивая и стройная схема вырисовывается.       И я думала Денис оправдываться начнет или что-то такое скажет, а он вместо этого рассмеялся, от души так рассмеялся, что аж грудная клетка ходуном заходила, и я тоже заулыбалась, потому что смех у него был просто потрясающий.       А потом он взял и сказал:       — Чудо ты, Лиля.       Нежно так, мягко, улыбаясь и глядя на меня сверху вниз своими невозможными глазами, в которых сапфировая глубина и темные воды, как омуты.       — А разве не чудовище? — спросила, глядя на него.       А Денис улыбнулся шире, наклонился чуть, поцеловал в кончик носа.       — Чудовище, — сказал, — от слова «чудо».