По ком цветет бузина

      — Ты так долго бегал от этой схватки, Юйхэн. Чу Ваньнин, Бессмертный Бэйдоу. Сам заполучил секрет вечной жизни, но делиться с учениками не пожелал. А ведь Ши Мэй хотел жить, сукин ты сын, — прорычал Тасянь-Цзюнь, медленно обходя застывшего в центре поляны Чу Ваньнина.       — Мо Жань…       — Не смей меня так называть! Мое имя теперь — Тасянь-Цзюнь!       — Мо Жань, еще не поздно отступить, — позвал его Чу Ваньнин, раскрывая перед ним пустые ладони.       Даже в темноте Запретного Леса вся его фигура словно слегка светилась. Тяжелая мантия — чистоплюй хренов — слепила глаза своей белизной.       Он что, говорил серьезно? Этот блядский праведник вот прямо сейчас будет убеждать его, что еще не поздно отступить? Мо Жань потратил пять лет жизни, чтобы вернуть возлюбленного, он просил, он умолял о помощи — и в итоге окунулся в темные искусства. Он старался, видит Мерлин. Ему самому это бессмертие даром не нужно, но Ши Мэй умер слишком молодым, умер, когда в Хогвартсе всем заправлял бессмертный директор, проживший уже сотни лет, как ходили слухи. Только вот Юйхэн оказался жадным ублюдком, настолько бессердечным, что проливал крокодиловы слезы над учеником, но до последнего твердил, что не знает секрета бессмертия.       — Я разрежу тебя на кусочки и найду, что ты прячешь. Не ты, так твое тело расскажет.       — Ши Мэй мертв, Мо Жань. Отступись.       — Я сохранил его таким, каким он был в девятнадцать, и нашел способ вернуть душу. Как только излечу его болезнь — Ши Мэй оживет.       — Думаешь, он захочет жить в том мире, который ты создал, Мо Жань?       — Пусть сам решает. Сам решит, как ему жить! — выплюнул Тасянь-Цзюнь, надвигаясь на Чу Ваньнина. От Мо Жаня давно осталась одна только оболочка, он был бледен до синевы, а в глубине глаз вспыхивали алые сполохи.       — Прости, — прошептал Чу Ваньнин.       Тасянь-Цзюнь уставился на него в недоумении — тот что, собрался рыдать?       — Прости, но нет никакого секрета бессмертия. Я просто хотел жить как обычный человек. Но сегодня я умру вместе с тобой.       — Что за хуйню ты несешь? Да ты хоть понимаешь, что меня не убить так просто? А ты подыхай, — разрешил Тасянь-Цзюнь. — Упрости мне задачу.       — Ты не задумывался, почему я не использую волшебную палочку?       — Снова решил похвастаться беспалочковой магией? — ухмыльнулся он. — Я давно ею владею.       Чу Ваньнин медленно покачал головой и развел руки, словно сдаваясь.       — Ты знаешь сказку о Дарах Смерти?       — Сказку? В детдоме не до сказок, — сказал с усмешкой Тасянь-Цзюнь.       Он любил бить по больному, а директор Юйхэн (профессор травологии Чу Ваньнин, конечно, сколько лет назад это было) очень жалел, что не смог уговорить тогдашнего директора найти Мо Жаню семью. Так и жил он до четырнадцати лет в приюте, пока его не отыскал дядя.       Чу Ваньнин скривился, как от боли, и Тасянь-Цзюнь радостно поймал его взгляд.       — Но эту пустышку про Дары Смерти я знаю.       Он не стал рассказывать, что уже добыл воскрешающий камень. Иначе как вернуть душу Ши Мэя? Остальные дары показались ему совершенно бесполезными. Прятаться от Смерти он не собирался, а палочка — всего лишь глупая деревяшка, а ему не нужны инструменты, чтобы колдовать.       — Тогда ты знаешь и про бузинную палочку?       Мо Жань только хмыкнул — Старшая Палочка была у него с собой, но раскрывать карты перед этим лживым ублюдком? Ищите дурака.       — Я не знаю точно, сама ли Смерть создала Дары, или братья Певереллы, но бузина, из которой сделали палочку — она не была простым деревом. Она росла много-много лет, и… — Чу Ваньнин посмотрел на него твердо, без капли насмешки в глазах, а потом произнес настоящую чушь: — Я и есть та черная бузина.       Тасянь-Цзюнь замер, повторяя про себя его последние слова, а потом расхохотался, прикрывая ладонью лицо.       — Мордред, директор, я и не знал, что вы можете с таким лицом рассказывать… — он даже не заметил, что по привычке назвал Чу Ваньнина директором.       — Я проснулся и осознал себя, когда одну из моих веток обломили. Никто не смел до этого трогать священное дерево. Но потеряв часть себя, я долго не мог обрести покой, скитался по миру людей, искал бузинную палочку. Потом мне стало все равно. Я не захотел возвращаться к тому, как жил раньше, — вздохнул Чу Ваньнин. — Нет никакого бессмертия. Просто я не человек, у меня даже нет души, — проговорил он с горечью.       — И ты молчал? Ты мог рассказать мне это пять лет назад, — голос Тасянь-Цзюня громом разнесся по поляне.       — Ты бросил бы тогда свои поиски? — спросил Чу Ваньнин, уже зная ответ.       — Нет! Но я бы... — Мо Жань не договорил.       Я бы не проклинал тебя? Я бы не презирал тебя? От этой правды ничего не изменилось. Есть Мо Жань, и есть его любовь к Ши Мэю. А значит, нужно продолжать поиски. И все равно он чувствовал, что в его черном-пречерном, несомненно, сердце, что-то дрогнуло. Словно раньше там плескалась едкая кислая ненависть, которая на поверку оказалась всего-то забродившим вином из бузины.       Как он трепетал перед Чу Ваньнином, как он хотел им любоваться. И любовался! Пока тот не высек его розгами в первый раз. А Мо Жань всего-то забрался в Запретный Лес и то потому, что хотел добыть в подарок синего аконита. Мо Жань тогда эгоистично подумал, что крупные цветки, напоминающие колокольчики, как раз того темно-лилового цвета, какой был у его собственных глаз. И если Чу Ваньнин посадит выкопанный цветок у себя в теплице, тот всегда будет напоминать ему о Мо Жане.       Кто же знал, что это растение целиком ядовитое, а Запретный Лес не просто так зовется запретным? Чу Ваньнин вытащил его из пасти оборотня, а потом отходил так, что Мо Жань несколько дней не мог посещать занятия. Тогда и появился Ши Мэй. Он был на курс старше, слизеринец, хотя Мо Жань был с Гриффиндора. Он его утешил, смазал раны целебным зельем и сказал, что декан бывает слишком суровым, но всегда заботится о студентах. Как же Мо Жань страдал тогда, что не попал на Слизерин. Может, Чу Ваньнин смотрел бы на него с теплом, как на своего змееныша? Но нет, для гриффиндорцев у Чу Ваньнина были только строгие взгляды, хлесткие замечания и наказания за любую провинность.       И вот они снова в Запретном Лесу, там, где закончилась его первая любовь.       В воздухе разлился терпкий с миндальными нотками аромат, и внезапно из-под ног Тасянь-Цзюня пробились тонкие побеги. Не успел он дернуться, как его оплело ими с ног до головы. Он начал шептать заклятия, но вся его магия словно стекала с гибких ветвей, не причиняя им никакого вреда.       Чу Ваньнин приближался к нему, не опуская глаз. В его руке появился меч с крупным рубином в рукояти, и Тасянь-Цзюнь хрипло рассмеялся.       — Бывший декан Слизерина с мечом Годрика Гриффиндора? Твои змеи лопнули бы со смеху.       Хотя происходящее не было таким уж смешным, но Мо Жань не боялся, совсем нет.       — Даже если ты проткнешь меня этой штукой — ничего не изменится, Чу Ваньнин.       Тот подошел вплотную и приставил острие к его сердцу.       — Прости, я не смог тебя защитить, — сказал он. — Но я не позволю, чтобы тебя отдали дементорам. И я остановлю тебя, пока ты не перешел черту.       — Я ее перешел, ты, трусливый кусок дерьма. Пока ты бегал от меня, я перешел эту сраную черту. И я вернусь, даже если ты сейчас убьешь меня.       — Что ты сделал? — отшатнулся Чу Ваньнин, опуская меч.       — Ты знаешь, что. Я нашел своего ублюдка-отца. Вернул ему все страдания, которые испытала моя мать, а потом убил, — словно хвастаясь, поведал он.       — Ты расколол свою душу?       — Было бы что раскалывать, — засмеялся Тасянь-Цзюнь. — Но да, у меня есть крестраж, так что бесполезно пытаться меня убить. Я вернусь, и я буду очень зол, Чу Ваньнин. Ты проиграл. А теперь давай проверим, знает ли Старшая Палочка, что ее хозяин — это я.       Тасянь-Цзюнь все это время старался выпутать левую руку и ухватиться за бузинную палочку, которая хранилась в потайном кармане его мантии. Стоило ему сжать пальцы, как тепло прокатилось по его телу. То-то ему казалось, когда он держал ее в руках, что в воздухе словно разливался знакомый легкий аромат, согревающий и успокаивающий.       Потому Тасянь-Цзюнь носил ее с собой и поэтому же не использовал — она словно заставляла его забыть о своих ранах, о своей жажде.       — Отпусти меня, Чу Ваньнин.       Директор Юйхэн задрожал всем телом, а потом упал на колени, словно сопротивлялся Империусу.       — Спасибо, что вложил мне свою слабость прямо в руки, — глаза Тасянь-Цзюня сияли, когда он говорил это.       Побеги ослабили хватку, а потом и вовсе пропали, и он склонился над упавшим врагом.       — А теперь, Ваньнин, ты будешь служить мне и поможешь найти средство для Ши Мэя.       — Я просто развоплощусь, и ты ничего не получишь, кроме старого дерева. Можешь растопить мною камин в своем мэноре, — прохрипел Чу Ваньнин.       — О, ты бросишь мне на съедение главу авроров Сюэ Чжэнъюна и его щенка? Я с радостью раздавлю их.       — Это же твой дядя, Мо Жань! — с отчаянием воззвал к его совести Чу Ваньнин.       — Мне все равно. Я убью их всех, если ты посмеешь сбежать. Я не трогал семью только потому, что надеялся, ты захочешь мне помочь.       Тасянь-Цзюнь схватил обессилевшего Чу Ваньнина и аппарировал к воротам Хогвартса. Он перекинул палочку в правую руку, а левой сжал горло бывшего наставника. Так нелепо, Чу Ваньнин теперь смотрел на него снизу вверх во всех смыслах. За эти годы Мо Жань перерос его почти на голову.       — И когда ты стал таким жалким? — прошептал он ему. — А может, всегда был? Я ведь боялся тебя. Все ждал, что ты можешь сорвать мои планы, уничтожить меня. Пустые страхи, — улыбнулся Тасянь-Цзюнь. — Давай, открой передо мной ворота Хогвартса.       Чу Ваньнин мотал головой, закусив губу так, что по подбородку потекла кровь.       — Давай-давай, — Тасянь-Цзюнь с восторгом смотрел на мучения директора. — Я тебе приказываю! — зарычал он, и ворота распахнулись.       — Остановись, Мо Жань! — в последний раз прохрипел Чу Ваньнин, дергаясь в его хватке.       Но Тасянь-Цзюня сейчас точно ничто не могло остановить. Вся сила Хогвартса, все его тайны теперь были в руках самопровозглашенного императора магического мира.

* * *

      — Я запрещаю причинять мне вред, — приказал Тасянь-Цзюнь, едва они поднялись в директорский кабинет. Хогвартс был пуст, и он потребовал от Чу Ваньнина замкнуть все защитные заклинания, чтобы никто, кроме тех, кого пропустит Мо Жань, не мог попасть в замок.       Мо Жань оглядывал кабинет, которого раньше боялся до дрожи, ведь если его вызывал директор Юйхэн, это означало новые наказания. Сколько бы он ни старался, тот всегда находил, за что отхлестать его розгами. Пальцы привычно сжались, словно желая спрятаться от гибких прутьев.       Краем глаза он увидел, как перед Чу Ваньнином возникает Патронус, и мгновенно обернулся, подлетел к директору, снова сжимая его горло.       — Я запрещаю тебе говорить. Я запрещаю тебе колдовать!       Чу Ваньнин смотрел на него с отчаянной злостью, как животное, попавшее в капкан. Ни капли страха или бессилия.       — Все еще думаешь, что можешь меня победить, а, Ваньнин? — прорычал Тасянь-Цзюнь.       Его глаза полыхали алым, а улыбка казалась настоящим звериным оскалом. Мо Жань был безумен, это правда. И он не собирался останавливать свое сумасшествие.       — Я ведь не хотел захватывать магический мир. Но ты и эти жалкие авроры постоянно путались под ногами, срывали мои планы, уничтожали нужные мне артефакты. Это вы заставили меня собирать сторонников, убивать вас, чтобы больше никто не смел вставать у меня на пути. Теперь мои Черные Пешки заняли почти все ключевые посты в министерстве, и дядя — последний, кто еще хоть как-то сопротивляется. Но остальным все равно, ты понимаешь? Плевать им на твои идеалы, пока они кормятся из моих рук. А я за эти годы получил столько золота, столько власти, что могу заткнуть их жадные рты. Чистокровные ратуют за темные искусства, они ведь хранят столько фамильных тайн, ты знал? Только вы с Сюэ Чжэнъюном защищали маглокровок, пытались спасти их от порабощения более сильными семействами этих гнилых чистокровных мразей, таких, как мой папаша. Скоро придет их черед, но пока они отлично мне служат. Смешно, сначала они смотрели свысока на полукровку, но их спесь быстро слетела.       Чу Ваньнин цеплялся за его пальцы, губы синели от нехватки кислорода, лицо покраснело, и Тасянь-Цзюнь разжал пальцы.       — Я хочу, чтобы ты помогал мне, Чу Ваньнин. Один мой приказ, и ловушка, которую я расставил на дядю, захлопнется. Ты не знал? Хранителем Фиделиуса стал мой человек — Сун Цютун. По глазам вижу, что тебе известно, кого он назначил своим хранителем. Как же, обычная девушка из министерства, не интересная темному магу. Невеста твоего ученика, которому ты доверял, так? Хаффлпаффец Наньгун Сы, честный, верный… глупый. Почему дядя не выбрал тебя? Я боялся, что он будет в полной недосягаемости.       Чу Ваньнин с яростью посмотрел на него, распахнул рот, но не смог произнести ни слова.       — Говори, — лениво приказал Тасянь-Цзюнь.       — Ты охотился на меня. Это я посоветовал Сюэ Чжэнъюну выбрать другого и взять с него Непреложный Обет. Заставить поклясться, что тот не встанет на твою сторону.       — Да, она так смеялась, когда пересказала мне формулировку “клянусь, что не перейду на сторону мага, зовущего себя Тасянь-Цзюнем”. Вся эта магия такая тупая. Она УЖЕ была на моей стороне, конечно, она не боялась нарушить обет, — голос Мо Жаня сочился едким весельем. — Так что один приказ — и вся семья Сюэ умрет.       Чу Ваньнин отступил от него на шаг, все еще не веря, что Мо Жань готов уничтожить единственных близких ему людей, только бы добиться своего.       — Решай здесь и сейчас, станешь моим слугой?       — Если я найду для тебя способ вернуть к жизни Ши Мэя, ты остановишься? Ты отпустишь всех, кого держишь в подчинении? Прекратишь творить черную магию?       — Торгуешься? — рявкнул Тасянь-Цзюнь, подлетая к Чу Ваньнину.       Он схватил его за белоснежную мантию и сжал пальцы так, что ткань затрещала.       — У тебя только два пути — подчиниться и молить, чтобы я был милостив, или умереть, зная, что я уничтожу всех, кто тебе дорог. Не время для торга, Учитель, — издевательски добавил Тасянь-Цзюнь.       Тот смотрел своими колдовскими раскосыми глазами Тасянь-Цзюню прямо в душу, и его взгляд заставлял ее осколок корчиться в муках. Да что этот святоша смеет от него требовать?! Учитель никогда не был милосердным, а теперь просит милосердия у него?       — Ты сошел с ума, Чу Ваньнин, если думаешь, что во мне осталась хоть капля человечности, — прошептал Тасянь-Цзюнь, хватая его за подбородок. — С твоей помощью или без — но я найду источник бессмертия, но если ты будешь на моей стороне, я обещаю, жертв будет меньше. Только те, которых мне не удастся избежать.       Чу Ваньнин закрыл глаза, прежде чем уронить:       — Я согласен.       Тасянь-Цзюнь прищурился и встряхнул его, вынуждая распахнуть блестящие от непролитых слез глаза.       — Смотри на меня.       Тасянь-Цзюня переполняла радость, темное торжество, словно в этот момент он получил то, чего давно и страстно желал. Хоть его цель все так же далека от него, как и пять лет назад. Но сейчас этот несгибаемый человек, этот проклятый Бессмертный Бэйдоу покорился, и Тасянь-Цзюнь хотел насладиться моментом своего триумфа.       Чу Ваньнин посмотрел прямо на него… с жалостью?       — Я помогу тебе, Мо Жань, — сказал он.       — Ты все еще думаешь, что во мне остался тот самый Мо Жань? Хочешь помочь мне, — голос Тасянь-Цзюня дрожал от гнева, он встряхивал Чу Ваньнина на каждом слове, сжимая пальцы на его лице все сильнее. — Ты глупец, я не собираюсь позволять тебе жить в иллюзиях. Некого спасать.       Он потащил его вверх по изящной лесенке, распахнул ногой дверь и втолкнул Чу Ваньнина в директорскую спальню.       — Раз уж ты готов сотрудничать, сейчас ты мне это докажешь.       Тот растерянно оглядывался, а потом, словно обжегшись, отвел взгляд от кровати.       — Да, да. Ты правильно понял. Ты ляжешь, раздвинешь ноги и предложишь себя мне. Добровольно. Хочу, чтобы ты почувствовал вкус настоящего унижения. Ты ведь так легко разбрасывался наказаниями за любую провинность.       — Не делай этого, Мо Жань, — сказал тот, выворачиваясь из его хватки.       — Перестань звать меня этим именем! — взревел Тасянь-Цзюнь, опрокидывая Чу Ваньнина на постель.       Он навалился сверху, без труда обездвижив бьющегося под ним человека.       — Скажи, ты, бездушная деревяшка, тебя уже трахнули? Ты же хотел жить человеческой жизнью, так? Пробовал уже простые людские радости?       — Не надо, Мо… — Чу Ваньнин запнулся, замерев в его объятиях. — Если ты хочешь вернуть мне наказания, я приму любое, но это... — его зрачки расширились от страха, и это было величайшей ошибкой директора Юйхэна.       Как только Тасянь-Цзюнь почувствовал его испуг, он уже не мог остановиться.       — Знаешь, раз ты этого не хочешь… — протянул он и поднялся с постели. — Я схвачу Сюэ Мэна и заставлю своих пешек показать ему то, от чего ты отказываешься.       — Тасянь-Цзюнь, — прошептал побелевшими губами Чу Ваньнин.       — Я рад, что ты наконец понял, с кем имеешь дело, — сказал Мо Жань с ухмылкой, но против его воли в сердце кольнуло, когда он осознал, что эти губы больше не назовут его настоящего имени.       Он дернул завязки на мантии, разглядывая человека, беспомощно лежащего на постели.       — Я жду, — сказал Тасянь-Цзюнь мрачно. — Раздвинь ноги и умоляй трахнуть тебя.       Чу Ваньнин больше не спорил. Его руки тряслись, но он распутывал узлы на одежде, а затем стянул тяжелую верхнюю мантию и отбросил ее прочь. Он дышал так сильно и часто, что его плечи содрогались. Тасянь-Цзюнь видел, как тот стискивает зубы и пытается вернуть себе контроль над телом, пытается прогнать страх.       Это его не устраивало.       — Давай-ка начнем с чего-то попроще, — сказал Тасянь-Цзюнь, довольный тем, как вздрогнул Чу Ваньнин от его голоса.       От вида тонких запястий и заалевших прокушенных губ низ живота наполнялся горячим, и он думал, что это и правда достойная расплата за его растоптанную когда-то юношескую влюбленность. Мо Жань тогда считал, что жить без нее не сможет. Ничего, выжил. А сейчас вот объект его чувств, жалкий и сломленный, готов сделать все, что он пожелает.       Желаний у Тасянь-Цзюня было много.       Он разделся полностью и подошел вплотную к кровати, посмеиваясь над тем, как Чу Ваньнин зажмурился и отвернулся от него. Тасянь-Цзюнь без колебаний сдернул с него остатки одежды и замер, разглядывая мужчину перед собой. Он и правда был слишком совершенным для живого человека.       — А тело у тебя человеческое? — с запозданием спросил Тасянь-Цзюнь.       — Боишься занозу посадить? — огрызнулся Чу Ваньнин, и Мо Жань расхохотался. Он должен был злиться, что директор так быстро вернул себе самообладание, но видеть его живые, полные гнева глаза почему-то было приятнее, чем глядеть в два высохших колодца.       — Как минимум, у тебя есть рот, и сейчас ты им как следует поработаешь.       Тасянь-Цзюнь поймал в захват своих пальцев чужое лицо и погладил большим пальцем мягкую кожу.       — Ты теплый, — сказал он и протолкнул пальцы в рот Чу Ваньнина, — и влажный.       У него перехватило дыхание от того, как сверкнул глазами его бывший наставник, покорно приоткрывая губы. Он больше не мог терпеть и прижался членом к этому блядски манящему рту.       — Да… — прошептал Тасянь-Цзюнь, двинув бедрами, — не забывай, что у тебя есть язык.       Он, словно слепой, нашарил в волосах Чу Ваньнина заколки и выдрал их, не заботясь, что тот зашипел от боли. Тасянь-Цзюнь тут же сжал его волосы, наслаждаясь их тяжелой прохладой в ладонях.       Прекрасная расплата за унижения. Сладкая, острая. Мо Жань толкался, стараясь проникнуть глубже, туда, в узкое горло, и не останавливался, даже когда Чу Ваньнин начал стонать и дергаться в его хватке. Только упершись в его глотку, он вытащил член и дал Чу Ваньнину возможность глотнуть воздуха.       — Мне… — тот кашлял, но продолжал говорить. — Мне нужен воздух!       Его глаза теперь искрились от слез, а губы полыхали и влажно блестели.       — Заткнись и соси, — прорычал Тасянь-Цзюнь, снова толкаясь в этот говорливый рот.       Он трахал его резко, давая только короткие передышки, чтобы Чу Ваньнин не задохнулся. А потом не выдержал и оттянул его голову, безо всякой жалости сжимая волосы.       — Мы только начали, а я готов тебя выебать, — довольно улыбнулся Мо Жань. — Но ты ведь еще не умолял меня, — напомнил он.       — Прекрати, Тасянь-Цзюнь…       Мо Жань сам не понял, как его ладонь с яростью впечаталась в раскрасневшуюся щеку. Голова Чу Ваньнина мотнулась, и он ударил снова так, что из носа потекла тонкая струйка крови.       — Тебе позволено сказать только одно. Не вынуждай меня бить тебя снова, Ваньнин.       Тасянь-Цзюнь затащил задыхающегося Чу Ваньнина на постель и навис над ним.       — Давай, — он стиснул его горло легонько, так, чтобы тот сквозь хриплое дыхание мог говорить.       Брови Чу Ваньнина мученически изогнулись, и он закрыл глаза.       — Трахни меня, — его слова прозвучали, словно легчайший выдох, но Тасянь-Цзюнь услышал. Он стиснул пальцы сильнее и вонзил зубы в беззащитную шею.       — Еще! Что ты там бормочешь? — спросил он, не сдерживая злобной радости.       — Трахни меня, — застонал Чу Ваньнин, а потом согнул и раздвинул под ним ноги так, что его сильные бедра прижались к талии Мо Жаня.       — Раз Учитель просит... — сказал он издевательским тоном. — Давай проверим, сможешь ли ты меня принять.       Мо Жань отпустил свое желание гладить и ласкать строптивое тело под собой. Кожа Чу Ваньнина была теплой, чуть влажной от жара их сплетенных тел. Чу Ваньнин жмурился, отворачивался, но позволял ему все. Но когда Мо Жань втолкнул пальцы в его задний проход, он сжался и попытался вывернуться из хватки.       — Ах, блядь! Ты тугой, но мягкий и горячий там. Значит, все получится, — усмехнулся Тасянь-Цзюнь и, не в силах больше терпеть, направил член, заменяя пальцы.       Чу Ваньнин закусил губу и выгнулся, пытаясь отстраниться.       — Ну-ну, тише. Ты сейчас привыкнешь, — Мо Жань не успел себя остановить, руки сами легли на влажные от пота пряди, убирая их с лица.       — Прекрати, — застонал под ним Чу Ваньнин.       Тасянь-Цзюнь зарычал и сжал пальцы.       — Терпи! Не такая уж сильная боль.       Зачем он вообще утешал его? Чу Ваньнин должен сполна получить свое наказание. Это для Мо Жаня происходящее должно быть сладким и тягучим удовольствием. Он вогнал член до конца, наслаждаясь тем, как его сжимают горячие стенки.       А потом Мо Жань забыл о своей мести, потому что под ним был гибкий, податливый Чу Ваньнин, и думать он мог только о том, как трахнуть его изо всех сил и не кончить в первую же минуту.       Мо Жань подтянул его бедра ближе, так чтобы вбиваться глубже, чтобы ощутить Чу Ваньнина всем телом. Он навалился, целуя мокрое от слез лицо. Руки сжимали дрожащего Чу Ваньнина, и Мо Жань на каждый его выдох входил резко и сильно. А потом он не удержался и прижался в поцелуе к губам, так чтобы ловить его стоны и проталкивать их обратно, прямо в горячий рот. Мо Жань трахал его языком так же безжалостно, как членом, и Чу Ваньнин цеплялся непослушными пальцами за простыни, чтобы удержаться на месте от его грубых толчков.       — Вот так, Ваньнин!       Он почти лежал на нем, двигая бедрами, вжимаясь животом, и под ним — блядь! — под ним он чувствовал твердость чужого члена. Это сводило с ума.       — Скажи, давай, — хрипло шептал Мо Жань. — Скажи, что тебе охуенно подо мной. Скажи, что это твое место.       Но Чу Ваньнин только стонал и пытался увернуться от его поцелуев.       — Ты же настоящая шлюха, Ваньнин. Скажи это.       Тасянь-Цзюнь схватил влажные от пота волосы и повернул его лицо, а потом отвесил пощечину, чувствуя, как тот сжимает его член от резкой боли.       — Надеешься, я не вижу, как у тебя стоит?       Он больше не останавливался, закинул ноги Чу Ваньнина себе на плечи и начал вбиваться все быстрее, так что каждый удар рождал пошлый звук от соприкосновения их бедер. Мо Жань опирался на одну руку, а второй сжал чужой член — обжигающий, твердый и влажный. Чу Ваньнин не мог больше молча кусать губы, он стонал, подавался и становился еще более влажным, так что рука Тасянь-Цзюня скользила легко и быстро. Ему становилось все труднее держать ритм, и толчки становились то глубже, то чаще.       — Ты теперь мой, Ваньнин, — задыхался Тасянь-Цзюнь. — И я хочу, чтобы ты кончил, пока мой член раскрывает твою задницу.       Чу Ваньнин мотал головой и попытался скинуть руку со своего члена, но Тасянь-Цзюнь только сжал ладонь крепче, ускоряясь. И Чу Ваньнин выгнулся, застонал, всхлипывая на каждом толчке, пока сперма выплескивалась на руку Тасянь-Цзюня.       — Вот и все, — прошептал он, захваченный этой картиной.       А потом содрогнулся и впился зубами в искусанную шею.