X
9 сентября 2021 г., 14:22
— Я себе от волнения сейчас выломаю пальцы, — сидя в почти полном зрительном зале, я себя чувствую самым одиноким человеком на планете. Бесконечное количество голов, маячащих перед моими глазами выбивают из колеи, когда приходит осознание, что они все пришли посмотреть на мое творение. То самое, заставившее меня пару раз выйти из душевного равновесия. — Или начну плакать. Не знаю, что хуже.
— По рукам получишь, если еще раз такое скажешь, — одернув меня за рукав блузы, подруга свирепым взглядом обводит мой сгорбившийся от неловкости силуэт. Напряг изнутри распирает, тянет поговорить о чем-то отдаленном, только бы на сцену не смотреть, но мне за это смачную оплеуху отвесят и скажут сидеть молча, как щенок на привязи.
— Я перед сдачей даже крестик надела, — Кира мне вот-вот по лицу даст, а я наглядно подхватываю цепочку и достаю из-под верхнего элемента одежды блестящий крестик. Плацебо такое себе, зато самочувствие повышает. Она смотрит с негодованием, брови к переносице сводит, а я думаю, что сейчас бы очень хотелось посидеть в медчасти с разбитым носом. — Хотя знаю, что он мне не особо поможет.
— Что ты думаешь? — злостно шепчет, оглядываясь на впереди сидящих преподавателей и записывающую видеокамеру. Меня такое бесстрашие перед тем, что меня могут уличить в безалаберности на собственном спектакле, мигом испаряется перед стрессом облажаться. — Что тебе после заседания комиссии скажут «Сань, давай по-новой, все хуйня»?
Я думаю, что мне после заседания комиссии не выдадут диплом и оставят с катышками в кармане, если сейчас что-то пойдёт не так. Прожектора сломаются, актёр текст забудет, или декорации в один момент рухнут вместе с моей самооценкой. Нервно перетираю шуршащую ткань юбки, когда Кира кладёт свою ладонь на мою, прекращая это действо. Стресс от этого не умаляется, и я подвигаюсь ближе к спинке кресла и вытягиваюсь, как гитарная струна.
— Даже если так, — на середине фразы голос начинает «скрипеть», отчего тут же рот захлопывается, но я с трудом продолжаю. — Посыл одинаковый,
— Все, Саш, потише, — несильно хлопает мне по коленке и убирает руку, быстро переводя взгляд на сцену. Даёт понять, что лучше бы тебе, Саш, оставшееся время посидеть без разговоров о богохульствах и скором выгоне. А лучше вообще посидеть просто без разговоров, все время смотря в середину сцены, а не на головы преподавателей. — Иначе они выгонят нас и не посмотрят на то, что ты режиссёр.
Затыкаюсь. Рисковать что-то произносить скрипящим голосом не хочется. Буря эмоций к началу первого акта застилает мне глаза, напоминая каждый провал на репетиции бегущей строкой. Ребята на сцене выглядят воодушевленно, не допускают ни одной ошибки, но у меня между ребрами что-то скребёт с такой силой, что кашлять хочется.
— Как думаешь, нужно было в церковь сходить? — с трудом выдавливаю из себя слова. Молчание невыносимо давит на глаза и сжимает горло. Дышать до боли сложно, и Кира сейчас меня точно не поймет. Еще раз стукнет по коленке и оставит так сползать по креслу, пока мое изможденное тело не превратится в лужу под ногами преподавателей. Под грозным взглядом подруги тушуюсь, глушу свои жалкие попытки выпросить ободрения. — Всё-всё, я закрываюсь.
Складываю руки и думаю, чем бы себя занять, лишь бы не смотреть на происходящее. Не хочется почему-то видеть игру актеров и еще раз проходиться взглядом по декорациям и аппаратуре. Не дай Бог еще зацеплю взглядом кого-то из ребят и этим вызову помехи.
Смешно становится от нервной обстановки. Мой взгляд, пусть не является предвестником чего-то ужасного, может действительно остановить спектакль. Я за время репетиций столько насмотрелась и столько недовольств высказала, что у всех голова стопроцентно вскипела и теперь автоматически подает сигналы резко остановиться при одном моем грозном виде.
Во время одного из антрактов меня насмерть приковывает к креслу, пока Кира пытается загладить свою вину за то, что не вывела меня из состояния крайнего волнения во время трёх актов, оказавшихся почти самым мучительным, что только можно себе представить. Зрительный зал понемногу пустеет, сидящие в первом ряду преподаватели поглядывают на меня, пока я успешно пытаюсь замаскироваться и слиться с креслом. Кира резко дергает меня за руку и подгоняет посетить гримерки, раздать пару ласковых и опять сесть в кресло, пока меняют декорации. Меня бы кто подбодрил в такой пограничной ситуации.
— Ребята, — залетаю в гримерку, тут же цепляясь взглядом за сидящего в кресле Андрея, исполняющего Меркуцио, позже осматриваю остальных актеров, не особо торопящихся. На меня тут же устремляются несколько пар глаз, пока я пытаюсь собрать все свои мысли в кучу и выдать что-нибудь связное. — Я ободрять не умею, но у меня сердце в пятки уходит уже.
— Санёк, последнее, что я могу представить — это то, как ты в обморок падаешь, — если бы они видели, как я после репетиций загибалась с мыслями о провале… Или как в зале пару минут назад сидела бледнее самого чистого листа бумаги. Тогда вопросы бы отпали, а картина потери сознания сразила бы ум каждого.
— Я за вас переживаю больше, чем за себя, — мнусь на месте, унимаю состояние крайней паники разглядыванием ребят. Опираюсь на дверной косяк, да и не так все плачевно. Сейчас главное не выдать собственное сомнение, режиссер должен не всеобщую панику наводить, а наоборот. — По голове каждого опять гладить, или не стоит?
— Мы все потные, — поодаль сидящая Аня усмехается, демонстрируя собственное блестящее лицо. У меня, наверное, на блузе сзади огромное мокрое пятно, с которым никакой блеск на лице не сравнится. — После спектакля обязательно погладишь.
— Все, хорошо, — мой вид излучает только огромное поле волнения, уж каким-то образом прикрытое маской уверенности. Ради того, чтобы ободрить всех, я готова из кожи вон лезть, лишь бы не сдаться. Напоследок оглядываю гримерку и добавляю: — Удачи всем!
Мне вслед доносятся несколько звучных голосов, пока я мигом выскакиваю из помещения и думаю, куда понести собственное тело. Сразу вспоминаю про звукарей и микрофоны, о которых беспокоиться приходилось в два раза чаще. За прошедшие акты ни разу не было какого-либо прокола по этой теме, но у меня в голове все еще сидит мысль, что что-то где-то может пойти не так.
Ноги уже несут меня к назначенному месту, пока я витаю в собственных мыслях и не замечаю, как на меня налетает достаточно высокая фигура. Чуть ли не носом угождаю прямо в грудь, отшатываясь в паре миллиметров. Еще бы режиссеру сейчас разбить нос. Зато можно будет жалостливо поглядывать в сторону преподов и так вымаливать «отлично».
— Оп, аккуратнее, — меня хватают за плечи, видимо, думая, что я собираюсь падать плашмя. Поднимаю голову вверх и замечаю, что передо мной стоит Юра, обеспокоенно осматривая мое лицо. Устала до ужаса. Через силу тяну уголки губ вверх, а он смягчает хватку на плечах и спрашивает: — Суету наводишь?
— Наоборот, — нервный смешок вырывается. Юра до жути запыхавшийся, но выглядит так одухотворенно, что мне боязно в таком взвинченном состоянии с ним переговаривать. — Ты как? Нормально чувствуешь себя?
— Лучше всех, — радует. Он аккуратно запускает пятерню в волосы и откидывает их назад, демонстрируя мне собственную блестящую гримасу, на этот раз без следов пудры. Стерлась, наверное, во время игры. — Иду поправлять лицо себе,
— Поняла, — довольно киваю, поглядывая на дисплей телефона и прикидывая, сколько у меня осталось минут. Времени еще целый вагон, но меня тянет побыстрее раскидать всем ободряющие наставления и вновь впечататься в зарезервированное кресло, впадая в духовный коллапс. — Я до звукорежиссеров побежала. Готовься пока что.
— Куда торопишься так? — Юра в одно движение слабо притягивает меня чуть теснее, наклоняясь к моему обеспокоенному выражению лица. Мне беспокойно до ужаса, понимаю, что расслабляться и допускать даже такие незначительные пробелы во время спектакля нежелательно. Он подается навстречу, пытаясь прихватить мои губы в поцелуй, но я отшатываюсь чуть назад, упираясь своими холодными ладонями ему в горячую грудь.
— Юр, — жаркое дыхание обжигает мое лицо, а он будто обиженно смотрит и не понимает, в чем же дело. Я в полнейшем замешательстве, оттого и не могу ничего внятного выдать. Получается, сейчас придется его с носом оставить. — Не сейчас. У меня такое беспокойство, боюсь тебя заразить.
Его взгляд смягчается, и мне на душе становится легче. Понимает, что я не в том настрое, чтобы на площадке лобызаться, забыв про остальных ребят. Юра наклоняется опять, оставляя невесомый поцелуй на моем лбу.
Еще пару секунд мы стоим в этом положении, а после я отрепетированно желаю ему удачи и ретируюсь, думая о том, что день становится чуть лучше.
***
Руки сами собой теряют силу и разжимаются, роняя сумку на линолеум. Приземляется с негромким хлопком, пока мое тело буквально тащится внутрь квартиры. Я только и делала, что напряженно ерзала задницей на кресле весь спектакль, отчего тогда у меня ноги трясутся, будто я марафон пробежала? Даже Юра, который так мастерски выступал на сцене, выглядит более энергичным и менее усталым. — Вымоталась ужасно, — скидываю с себя тяжелые каблуки, отставляя их в сторону, и смотрю на своего партнера по несчастью, уже зашедшего на кухню. Легкое пальто тут же вешается на крючок, теперь я в полной мере ощущаю влажность на своей спине. Хоть бы не продуло. Юра вешает куртку на спинку стула и тут же получает от меня недовольный взгляд, обозначающий, что лучше бы ему дойти до вешалки. — Теперь у тебя отдых, — мягко треплет меня по распущенным волосам, проходя мимо. Мне становится понятно, что сегодняшний день решает меня поблагодарить парой спокойных часов наедине с Юрой, чья аура на меня определенно оказывает положительное влияние. Улыбаюсь, что на удивление, не измученно. — Заслуженный. — Точно заслуженный, — смешно становится. Блузка все еще неприятно липнет к спине, уже подталкивая меня к смене наряда на более домашний. — Завари чай, Юр. Я переоденусь пока. Самочувствие не преодолевает отметку «хорошо», мечется между «ужасно» и «удовлетворительно», а я расстегиваю пуговицы на блузе и скидываю её с себя, засматриваясь в зеркало. Весь этот марафет выглядит теперь смазанным, волосы у лица слипаются, мой усталый взгляд дополняет картину олицетворения замотанности. Спокойнее становится, когда горячая вода стекает вниз, позволяет почувствовать себя расслабленной и теперь уже свободной от обязательств перед ВУЗом. В голове не укладывается, как вся эта канитель с постановкой пролетела и не оставила после себя следа. Только шлейф неопределенности, от которой меня начинает коробить. Голова то ли пустая от чувства наполненности, то ли наполненная чувством пустоты. Я вообще ничего не чувствую кроме усталости, но хочется у себя хоть малую долю адекватной оценки проделанной работы вытащить, чтобы не понять позже, что все это было напрасно, а диплом мне даром выдали. Не получается. Когда от макияжа на моем лице не остается ни следа, а блузка и юбка меняются на майку и мешковатые серые штаны, я закалываю волосы и выхожу из ванной абсолютно чистая. Во всех смыслах этого слова. Накопившаяся грязь как и на физической, так и на моральной оболочках не оставила после себя и следа, зато подогнала усталость, только на этот раз приятную. — На этих каблуках все ноги стёрла себе, — Юра копошится на верхних полках одного из шкафов, достает оттуда две кружки и ставит их на стол. Прохожу мимо, присаживаясь на стул и прижимая ноги к груди, словно пытаюсь абстрагироваться, а от чего — непонятно. Взгляд цепляется за собственные пятки, чуть повыше которых располагаются саднящие мозоли. Догадаться надо было каблуки надеть без подклада в виде пластыря или, там, ватного диска, если совсем все плохо. Голова соображает вяло сегодня, определенно нужно лечь спать. — Ты их специально надела, чтобы солиднее выглядеть? — Всё ты знаешь, — ехидно произношу, вспоминая, как я пыталась аккуратно порхать между рядами и перед сидящими впереди преподавателями. Заранее зная, что это мне не особо поможет, но надеясь на удачу. Усмехаюсь и добавляю: — Культурное мероприятие, все дела. — Как вообще оцениваешь это всё? Из головы все смыл недавний горячий душ, а спектакль вот-вот из головы вылетит, как травмирующее событие. Как оценить, если у тебя в голове только «ну такое» или «могло быть и лучше»? Опять соврать, что все мне понравилось? Я себе лучше пальцы выломаю, как хотела в начале спектакля. Юра поворачивается в мою сторону и смотрит, как я безучастно сверлю взглядом дыру в сахарнице, раздумывая над ответом. — Сама не оценю, — хватаю в руку чуть мятую салфетку и начинаю расправлять её, обвожу края и думаю, что спектакль — самое последнее, о чем мне сейчас хочется говорить. Сначала лучше переварить это всё, сложить из бесконечных придирок единое мнение и засунуть его в диплом вместо привычной «воды». — Скажу, что хуйня, и Бог с ней. — Самокритично, — ему смешно. Смешно потому, что он знает. Знает все, о чем я ему рассказывала. Знает, сколько я сделала и сколько часов в неделю была недовольна сделанным. И недоумевает, почему я сейчас сижу и все еще не могу признать собственные достижения чем-то стоящим. — Сколько сахара тебе? — Без сахара. Садится рядом и шумно мешает сахар в кружке, посматривая на мое уставшее лицо, на котором уже трескается гримаса задумчивости. Не знаю, что еще можно сказать в такой ситуации, могу только кинуть загадочный взгляд без мексиканской шляпы и ждать, пока Юра сам проведёт разговор в нужное русло. Он точно знает, что делать со мной в ситуации, когда мои мысли заходят в тупик. Ловлю себя на мысли, что мне впервые комфортно находится с кем-то наедине и не пытаться вообразить из себя что-то недосягаемое, вне восприятия не одаренного человека. Если раньше я в обсуждении своей личности могла дискутировать бесконечно, оперировать научными терминами и маневрировать от одного тезиса к другому, лишь бы себя не выдать, то сейчас я готова признать собственною потерянность. Признать, что на самом деле я не тот человек, умело устраивающий все внутри и снаружи. Признать, что я среди критики, порицаний и собственных идеалов попросту затерялась и не могу найти выход. Признать это все и понять, что со мной в подобном состоянии кто-то есть. На плаву держит и утонуть не даёт, поощряет все мои высказывания и пытается привести к выходу из положения. — Ты себя недооцениваешь, — вырывает меня из размышлений, все еще перемешивая сахар. Смеяться хочется, но ситуация далеко не весёлая, на мурашки пробирает. — Миллионный раз повторяю, но до тебя доходит очень туго. — Переоцениваю я себя, как мне кажется, — укоризненный взгляд впивается в мое лицо, исследуя каждый миллиметр и заставляя меня сжаться до размеров эмбриона. Стыдно должно быть, вроде, но я только выбиваю из себя изможденное приподнимание бровей, обозначающее собственную непричастность. — Такая ты упёртая, пиздец просто, — отряхивает ложку и кладет её на стол, откидываясь на спинку стула. Смотрит так тяжело, аж самой становится совестно. — Ввод санкций делать надо. — Каких санкций? — На твои слова о собственной бездарности, — если деньги брать с меня за это, то я уже ко второму дню стану нищенкой. Смешно становится, а он улыбается и старается перевести разговор на что-то отдаленное от моих обыденных проблем. — Еще не придумал, правда, что за санкции будут, но от их обилия вселенная схлопнется к чертям. Непроизвольно на лице расцветает ухмылка, а я приземляю подбородок на острые колени и утыкаюсь взглядом в Юру, ожидающего продолжения разговора. Распрямляю ноги и встаю со стула, сбивая потоком воздуха повисшее безмолвие. Неприятно колени ноют, когда ноги приносят меня прямиком к рядом сидящему Юре, внимательно осматривающему каждое мое движение. Мягким прикосновением обхватываю его подбородок и поднимаю его голову чуть выше, вынуждая заглянуть в мои утомленные глаза, разгорающиеся голубым пламенем при одном только его виде. — Вселенная схлопнется, — полушепотом начинаю, оценивающе проходясь взором по его лицу. Мысленно складываю все линии, проведенные глазами, в один портрет. А он все смотрит снизу вверх, вызывая у меня желание запустить руку в его волосы на затылке и понаблюдать за его расслабленным выражением лица. — Если я тебе сейчас не скажу, что ты замечательно сыграл. — Я знаю, — самодовольно улыбается, ломая все мои сценарии на дальнейшее продолжение восхваления его актерского таланта. Думала, что только зрителям можно было увидеть, насколько низко падала моя челюсть, когда он появлялся на сцене. Оказывается, у Юры самомнение наигранно непомерное, даже не позволяющее в ответ чуть больше, чем «я знаю» выдать. — Такой момент испортил, олух, — смеётся, обнажая ряд белых зубов, и аккуратно обхватывает мою талию с признаками недавно заживших синяков. Недовольно морщусь, когда он тяжелой хваткой прижимает чуть ближе, заставляя оказаться между его ног. В таком положении затруднительно ощущать превосходство даже смотря на собеседника сверху вниз. — Ты мне сегодня во время антракта тоже момент испортила, — давление ложится на мои хрупкие плечи, пока руки Юры аккуратно проходятся от талии к бёдрам, чуть задирая майку. Воздух застревает где-то в глотке, не позволяя прокомментировать только что произнесенное. — И перед началом генеральной репетиции тоже. Два-один пока что, Сашуль. Надменное выражение лица Юры раззадоривает мое желание дать жару за все произнесенные в мой адрес ехидства. Многообещающе улыбаюсь, будто сейчас сходу начну извиняться за содеянное. Отхожу на пару шагов, оказываясь по линию его правой ноги. Моя рука, покоившаяся на его скуле, одним движением скользит к затылку и сжимает копну темных волос, чуть задирая его голову и позволяя мне рассмотреть дернувшийся от напряжения кадык. Сверкаю глазами и даю понять, что игра сейчас идет в мою пользу, а после резко отодвигаю стул движением ноги, разжимая крепкую хватку в его волосах. Юра как никогда удобно съезжает, сжимая мою талию еще крепче, пока я резко перекидываю свою ногу на противоположную сторону и оказываюсь аккурат на его коленях. Его нелепые попытки перенять инициативу терпят поражение, мое самомнение вот-вот пробьет потолок. Аккуратно придвигаюсь еще ближе, оказываясь сидящей примерно на уровне его паха, и ловлю на себе полный азарта взгляд, побуждающий тут же продолжить отчасти преступные деяния. Выпускает меня из объятий, опуская массивные ладони на бёдра и прижимая еще теснее, видимо, рассчитывая получить чуть больше. Злорадствовать еще рано, Саш, закончи то, за чем пришла, и можешь спокойно наблюдать за его дальнейшими действиями. Проделываю те же самые махинации с волосами, перебирая меж пальцев мягкую шевелюру и тут же остервенело оттягивая её назад, открывая себе вид на молочную шею с выделяющейся пульсирующей венкой. Тут же ощущаю нестерпимый порыв плавным движением прикоснуться к ней, и уже в следующую секунду мой язык соприкасается с мягкой кожей, оставляя за собой влажную дорожку. Собственной грудью чувствую, как Юра прерывисто дышит, с нескрываемым желанием сжимая мои ягодицы, и меня уже тянет остановиться. Проведя языком почти до подбородка, я вдруг останавливаюсь и заглядываю в подернутые чувственной дымкой глаза напротив, явно не оставляющие ни одного моего действа без присмотра. В низу живота неприятно ноет, напоминая, что подобные игрища могут и для меня сыграть не особо приятную роль. Меня с головой охватывает желание еще раз повторить собственные махинации. Аккуратно опускаюсь, намеренно ерзая бедрами таким образом, чтобы оставить Юру без возможностей стянуть мое въевшееся в него тело. Он и не собирается, судя по напористым движениям, призывающим меня оставаться на месте. Мозг дает команду не делать больше глупостей, но я лишь бережно вбираю в себя тонкую кожу на его шее, вслушиваясь в приглушенные выдохи. У меня способность ясно оценивать ситуацию отметается под натиском собственного желания слиться в одно целое, оставляя после себя ощущение неистового задора. Язык медленно щекочет захваченную внутрь кожу, пока я поднимаюсь еще выше, нарочито прижимаясь к Юре грудью, прикрытой лишь тонкой тканью майки, потираясь чувствительными сосками о футболку. Сейчас я точно сама себя выдаю с головой и остальными причастными, но остановиться сил хватает. Руки оттягивают резинку на моих домашних штанах, пальцами чуть захватывая часть белья, пытаясь проникнуть внутрь. Инстинктивно выгибаюсь, с шумным мокрым звуком отпрянув от шеи Насонова, и парой ловких движений выбиваю его тяжелую кисть из собственных штанов, спрыгивая с колен так резво, будто не у меня сейчас желание дать ему фору пересиливает тягу показать ему, что меня не особо радует его тон. Оказываясь перед его раскрасневшейся физиономией, дающей мне понять всю власть над его состоянием, я опираюсь руками на его колени и, находясь предельно близко к губам, приглушенно говорю: — Я сравняла счёт, — у него несвойственная отдышка, горячим воздухом бьющая мне в лицо. А у меня пограничное состояние, выданное торчащими через майку сосками, выходящими из его поля зрения. Сжимая отросшими ногтями ткань его брюк, слегка помявшихся от моих перемещений, добавляю: — Теперь спать хочу. Спокойной ночи, Юр. — Дело так не делается, — чуть ли не рычит, заставляя меня сделать шаг назад и тут же остолбенеть, зафиксировать взгляд на его шее с красующимися красноватыми цветами, а потом почувствовать звериную хватку чуть ниже задницы. Недовольно вскрикнув, почувствовав боль в месте расположения его ладоней, я оказываюсь перекинутой через плечо, весьма неудачно угодив в него тазобедренной костью. От силы десять секунд уходит на то, чтобы переместиться на стоящий в зале диван. Оказавшись спиной на мягкой поверхности, я не успеваю даже и глаз открыть, как мои губы тут же распахиваются под яростным напором Юры, аккуратно нависшего над моим напряженным телом. Приоткрыв рот чуть шире, я одним движением провожу языком по его нижней губе, натыкаясь на маленькое рассечение. Сбавляя темп, чтобы ненароком не повредить разошедшийся эпителий, я еще раз мажу губами где-то в районе скулы и бережно отстраняю от себя Юру, невесомо касаясь разгоряченной шеи. Он чуть отодвигается и цепляет резинку моих домашних штанов, прерывистыми движениями стаскивая их до уровня лодыжек, оставляя меня фактически в одном нижнем белье с задравшейся до рёбер майкой, сильно натирающей чувствительные ореолы. Ноги начинают чуть подрагивать, нелепо скидывая с себя штаны куда-то под ноги Юры, сдержанно нависшего над моим разгоряченным телом. Не дожидаясь, пока я сама решусь приступить к обнажению, он ловко стаскивает с меня тонкую майку, оголяя маленькие полушария. Облегчение заполоняет меня целиком, когда тонкую кожу больше не натирает шершавая ткань. И я понимаю, что сейчас лежу перед ним во всей собственной наготе, без стеснения готовая делать все, что представляется возможным. Я ужас какая голодная. Не решив, чего мне сейчас хочется больше, я одним движением приникаю руками к пряжке широкого ремня, дрожащими пальцами пытаясь раскрутить его, задевая запястьем выпирающий бугорок. Юра тяжело вздыхает и отшатывается от меня, будто на концах моих пальцев лежат раскаленные угли. Я, совершенно не удовлетворенная таким ходом событий, распахиваю глаза и недоумевающе уставляюсь на него. — Сними уже свою футболку несчастную, — тут же вцепляюсь тонкими пальчиками в края хлопковой футболки, с яростью задирая её вверх, оголяя нижнюю часть живота. Внутри неприятно ноет, бедра сами собой зажимаются, распространяя внутри приятную истому. Мои руки перехватываются одним умелым движением, предотвращая попытки снять ненужный элемент гардероба. — Торопишься куда-то? — издевкой в голосе сквозит, а меня распирает от желания опять прильнуть чувствительными местами к груди рядом стоящего Юры, крепко сжимающего мои запястья. Пискнув от неприятных ощущений, я выскользаю руками из кольца его кистей, чуть привстав на локтях. Прилипшие к мокрому лбу волосы чуть загораживают мне обзор на привставшего Юру, поправляющего ремень. Неужели он сейчас оставит меня на этом злосчастном диване под предлогом выигранного пари? Я вполне справедливо дала ему фору, не став терзать и без этого раскаленные ощущения, а меня сейчас так нагло опрокидывают. Я не говорю ни слова, лишь чувствую, как собственная грудь часто вздымается от накатывающей агрессии. Гадаю: уйдет или выкинет еще чего, чтобы основательно меня добить. Самой что-то делать уже не вариант — больше шишек заработаю. От обиды на глаза находит краснота, а Юра мягко кладет горячие ладони на мои колени и оценивающим взглядом проходится от растрепанных волос к низу живота, поджимая нижнюю губу. — Подай руку, — перед глазами все застилает пелена недоумения, пока он смотрит в мои распахнутые глаза, стремительно бегающие по его лицу. Не понимаю, что он сейчас хочет учудить, но уже заранее знаю, что я соглашусь. Мое запястье ощущает легкое прикосновение и плавным движением оказывается у резинки нижнего белья. Юра отпускает мою руку, с ожиданием проходясь взглядом по моей гримасе непонимания. — Можешь начинать. — Что? — Я хочу посмотреть, — опускается ниже, опаляя горячим дыханием мое и без того горящее от нетерпения лицо. Мурашки по всей линии позвоночника вынуждают меня опуститься, падая головой на любезно подложенную подушку. — Как ты делаешь это сама. Опешив от такого предложения, явно не имеющего места быть в моей затянутой желанием голове, я еще пару раз смотрю то на Юру, то на собственную руку. Он не шутит. Если у него сегодня и были планы, то эта сцена явно в них не укладывалась. В низу живота проходятся неприятные импульсы, требующие скорейшей разрядки. Моя недавно проявленная инициатива разгорается с новой силой. Я неспешным движением скольжу кистью руки под собственное нижнее белье, чуть откидывая голову назад. Нога сгибается, пока я одним движением дотрагиваюсь до сосредоточия собственного возбуждения двумя пальцами, ощущая липкую влагу. Инстинктивно прогибаюсь в пояснице, пока по телу распространяются приятные спазмы. Бесстыдно разводя ноги чуть в стороны, я издаю судорожный стон, задевая подушечками пальцев сплетение нервных окончаний. Саму себя мучить не хочется, а вот стоящего рядом Юру, не смеющего даже тронуть меня, очень даже. Круговыми движениями массируя чувствительную точку, я уже начинаю ощущать подступающий экстаз, но в одно мгновение мое тонкое запястье захватывается тяжелой рукой Юры, который все это время наблюдал за моими деяниям. Жаль, что его лица я совершенно не вижу. Посмотреть, как он реагирует на меня, было бы сейчас как нельзя кстати. Ноги пару раз бьются в дрожи, когда мне становится понятно собственное положение. Совершенно не удовлетворенная и с огромным желанием опрокинуть нарушителя собственного удовольствия, я округленными глазами смотрю на покрасневшего Юру, все еще полностью одетого и, судя по его вздымающейся груди, оценившего недавнее представление. — Насмотрелся? — с затаенной обидой выпаливаю, чуть приподнявшись, чтобы детальнее рассмотреть бесстыжую гримасу Насонова. Нравится ему, гаду, выкидывать подобные сцены? Да пожалуйста! Только теперь моя очередь. — Иди сюда, — резво подхватив руками под колени и подтянув чуть ближе, он наклоняется к моему лицу, обхватывая нижнюю губу слишком требовательно, будто показывая, что вся инициатива теперь переходит в его руки. Наша яростная игра по перехвату власти над друг другом не сбавляет обороты. Я разъяренно впиваюсь руками в широкие плечи, тут же отстраняя его навалившееся тело, готовое вот-вот вдолбить меня в диван. Думает, что после такого кадра я из себя буду мнить послушную даму, готовую нырнуть в объятия сразу же? Так дело не пойдет. — Руки, — обозленно рычу, вцепляясь ногтями в покрытую тканью футболки кожу плеч, оставляя красные полукруги. У Юры глаза сверкают так, что у меня руки дрожать начинают от прерванного удовольствия. Он замирает на месте, понимая, что просто так теперь не отделаться. Я еще пару секунд наблюдаю за ним и подскакиваю, оказываясь на коленях, тут же спускаюсь трясущимися руками к пряжке на брюках, замечая, что он не успел застегнуть их после моей первой попытки. — Саш... — с трудом расстегнув пуговицу и потянув змейку ширинки, я тут же провожу ладонью по выпирающему бугорку, словив хриплый полустон, отражающийся от хрупких стен жилища. Определенно все движется в нужном направлении. Не особо понимая, что делать дальше, я оттягиваю резинку его трусов и рукой обхватываю пульсирующий орган, чуть растирая по нему влагу неспешными движениями. Сжимая плоть чуть сильнее, я ускоряюсь, поднимая коварный взгляд выше. Чуть запрокинутая назад голова Юры, сдерживающего собственные тяжелые стоны, выливающиеся в гулкие выдохи. Я нетерпеливо жду, пока с меня скинут оставшийся элемент одежды, чувствуя, что слишком много вещей сейчас на нас обоих. От желания тело пронзает табунами мурашек, переходящих в озноб. Притихаю, замедляя темп, а затем и вовсе выуживаю руку из тесного белья, оставляя Юру в таком же неопределенном состоянии. — Напомни, какой у нас счёт? — издевательски выдаю, оценивая разгоряченную гримасу Насонова, готового вот-вот схватить меня за волосы и заставить доделать начатое. За счетом я, правда, вообще не слежу, а он вряд-ли имеет понятие, что игра вообще идёт. Меня распирает от нетерпения, и я резким движением тянусь к штанам, но он меня опережает, стремительно стаскивая с себя весь низ. Если бы не мое положение марионетки — опрокинула бы его на спину и залезла бы на него сама. Меня с головы до пят кутает в себя тремор от желания, а он будто заблокировал собственные ощущения и решил в отместку мне устроить спектакль без зрителей в такой унизительной форме. Футболка летит куда-то вниз следующей. Мой взгляд мазками проходится по обнаженной груди Юры, подмечая про себя каждый миллиметр подтянутого тела. Подхватываю себя на желании заполонить все рассмотренное пространство пламенными отметинами, но мысли отходят на второй план, когда меня обратно опрокидывают на спину и резко двигают на себя, до боли сжимая бедра. Я смотрю на него не моргая, когда он стремительным толчком входит, заставляя меня издать недвусмысленный крик. Внутри тут же разливается липкое и горячее ощущение удовольствия, отчего я вынужденно откидываю голову назад, больше не всматриваясь в Юру. Сместившаяся вниз намокшая подушка заставляет меня лихорадочно податься вперед, упираясь внутренней поверхностью бёдер. Мокрые шлепки перемежаются со вздохами, сгущают воздух в помещении и заставляют меня извиваться под телом Юры, как змею. Становится до невозможности жарко, будто под нами раскаленные угли, а я уже ощущаю приближающуюся кульминацию всеми сантиметрами собственного тела. Прижимаясь ближе, я ощущаю, как он опускается к моему горящему лицу, сплетая наши губы в страстном поцелуе, отдающемся пульсацией в губах до онемения. С громким звуком отстраняясь, уже предчувствуя подступающий финал, он затуманенными глазами всматривается в мое раскрасневшееся лицо. Меня кидает в жар от более резких и глубоких толчков, вынуждающих выгнуться в пояснице и крепче уцепиться за его плечи. Цепочка на его шее бьется о нос в то время, как меня окатывает волной экстаза. Вырывается шумный полустон, утопающий в недрах собственного слуха. Шум в ушах застилает все ощущаемое, по телу тут же проходит сладкая истома. Прижимаюсь настолько тесно, что поясницу начинает саднить, а ноги бьются в треморе. Меня выкидывает из реальности на несколько мгновений, после которых я расслабленно обмякаю под Юрой, издав пару рваных выдохов.***
Утро встречает меня ощущением пробирающего до костей мороза. Нос неприятно зудит и будто немеет, когда я чуть потираю его и зарываюсь поглубже в одеяло. С трудом распахнув налитые свинцом веки замечаю, что под одеялом я все еще без единого элемента одежды но, слава всему святому, лежу одна. Перевариваю в голове последнюю мысль. В каком смысле и по какой причине одна? Взглядом обхожу собственную гостиную и ощущаю дежавю, больно бьющее по воспоминаниям. Этого сейчас еще не хватало. Пару раз моргаю и замечаю распахнутую балконную дверь, откуда и несёт ледяным воздухом. Встать и закрыть его сил не хватит — ноги до ужаса онемели, даже пальцами пошевелить трудно. — Юра? — хриплым голосом произношу, натягивая на свое нагое тело одеяло. Мурашки одолевают, а на душе какое-то умиротворение гнездится, перекрывает даже злосчастный холод. Пару секунд я вслушиваюсь в тишину, а затем до ушей доносится звук соприкосновения босых ног с полом. Меня тут же окатывает облегчение: не ушел. — Ты звала? — макушка проглядывает из дверного проема, а после моему взору предстает фигура Юры в полном варианте. Глаза бегают по обнаженному прессу и я думаю, что мне сейчас до ужаса необходимо его присутствие. — Закрой балкон, пожалуйста, — умоляющим взглядом очерчиваю балкон и тут же обращаюсь к Юре, чуть отодвигаясь на край дивана со сбитой простынёй. — И ложись ко мне. Он в пару движений захлопывает балконную дверь и неспешным шагом идет к дивану. Холод отступает, пока по моим ногам проходится огромная волна тепла от ощущения Юры рядом. От него веет жаром, и мне боязно своими холодными пальцами дотрагиваться, но смятения уходит, когда он подзывает лечь ближе. Неуверенно кладу собственную голову ему на грудь, второй рукой принимаясь вырисовывать сумбурные узоры на животе. На макушке чувствую жаркое дыхание и вслушиваюсь в равномерное сердцебиение, отдающееся гулом в моих ушах. Я бы каждый день проводила вот так, лежа на его груди и ощущая полное умиротворение. — Тебе нужно сегодня куда-нибудь? — Мм… — отвлекаюсь от очень занимательного прослушивания сердцебиения, подмечаю, что планов на сегодня у меня нет. Спектакль сдан, конспекты пылятся, больше даже до ночи не приходится засиживаться, чтобы успеть все. Я полностью освобождена от дел, только диплом остается недописанным. — Нет, сегодня я свободна. — Ну и хорошо… — загадочно отмечает, оставляя на моей макушке еле ощутимый поцелуй. Я прямо на глазах готова растаять от такой нежности, но выходит только улечься поудобнее, чтобы шея не затекла. — Есть планы? — Все планы в отмене, — удивленно вскидываю брови, пока он бережными движениями перебирает мои спутанные светлые волосы, оттягивая их назад. Блаженное удовольствие пронизывает меня снаружи, иглами впиваясь в кожу. Изнутри аж кожу щекочет. — Сегодня на весь день и вечер у меня в планах ты. — Какая романтика, — театрально повышаю голос, чуть откидывая голову. Во все университетские годы у меня даже представление о совместном времяпрепровождении складывалось смутное, основанное на учебе и совсем не завязанное на самих взаимоотношениях. Только сейчас я в полной мере поняла всю суть. Ощущение, будто в один момент это все окупается, а счет моих неудач обнуляется теперь уже навсегда. — Романтика… Мистера Кредо тебе включить, что-ли, чтоб не мелочиться. — Пощади, я уже наслушалась, — он приглушенно смеётся мне в макушку, зарываясь носом в волосы. Я перекладываю в голове каждую отобранную мысль, прикидывая, сколько времени у меня может уйти на все дела, которые вот-вот появятся. Дома откровенная мусорка, я уже неделю не устраивала уборку, а сегодня у меня есть малая доля выходного дня. Аккуратно выпутываюсь из рук Юры и чуть приподнимаюсь, одной рукой удерживая одеяло. — Надо подниматься уже, делать что-то. — Всё-всё, ложись обратно, — меня тут же сгребают, укладывая на грудь. Пытаться устраивать протест будет бессмысленно — меня тут же опрокинут обратно и свяжут самодельной бичевкой из одеяла. Смирившись с ситуацией, я покорно помещаюсь аккурат около плеча Юры. — Чего это? — У нас впереди вечность, Сашуль, — меня на секунду вырывает из реальности и переносит куда-то вне восприятия вселенной. Не весь день впереди, а вечность. Не у меня, а у нас.— Мы все успеем. Я знаю, что мы все обязательно успеем когда-нибудь впереди. Сейчас у меня есть целые сутки для того, чтобы каждой клеточкой тела прочувствовать человека, в котором я нашла свой собственный оплот. И теперь, надеюсь, действительно навечно.
Примечания:
Всем спасибо.
