За твоими плечами под воду уходит Крит

      Осмысление того, что уже завтра на мои плечи рухнет тяжкое бремя в виде сдачи спектакля, диплом по которому вскоре будет пылиться где-то на затхлых полках с еще тысячей себе подобных, немного настораживало. Пять лет моего обучения в этом… Не то чтобы хорошем, но принёсшим много эмоций месте подходят к концу.       Через пару месяцев я буду занята не институтскими хлопотами, запарой над дипломом и попытками выполнить все к назначенному времени, а поиском работы, чтобы не провести остаток дней в каморке под какой-нибудь лестницей. А пока у меня остается еще немного времени для полного погружения в атмосферу подготовки.       Генеральная репетиция проходит с практически пустым залом. Сидящий в первом ряду состав художников-технологов и постановщиков внимательно проходится взглядом по декорациям, кои перетаскивались нашими горе-постановщиками настолько долго, что можно было уснуть на пару минут.       Я уже не знаю чем себя занять, лишь бы не ходить по залу, совершенно безучастно осматривая суетящихся ребят. Около пяти часов здесь сидела я с монтировщиками и уставшим помощником, потом подошли костюмеры и реквизиторы, звуко- и светорежиссёры подошли чуть позже. Голова уже начинает потихоньку закипать, а усталость смыкает свинцом налитые веки. Хочется отстреляться побыстрее, ремарки пораздавать и пойти с не особо спокойной душой готовиться к завтрашнему спектаклю.        — Еле успела! — дверь распахивается, заставляя меня резко повернуть голову, встречаясь взглядом с запыхавшейся Алисой. Она является единственным человеком, к которому у меня нет никаких претензий, по крайней мере, на этот квадратный метр. Быстро скидывает с себя кофту и всматривается в мое сосредоточенное лицо, чуть хмурясь. — Добрый день, Сашуль!        — Добрый-добрый, — смягчаюсь под её дружеским тоном, легко улыбаясь. Даже что-то неодобрительное в сторону этой светлой девчули говорить сложно, но то, что она мягко сказать… опоздала, чуть подрывает малый процент ответственности. — Вроде бы сценограф, а приходит последняя. Мы уже все перетаскать успели.        — Так я не беспокоюсь, — непринужденно смотрит на рядом сидящую Киру, что-то печатающую в телефоне. — На наших технологов полагаюсь. Да ведь, Кир?        — Обижаешь, — отвлекается, жестом показывая в сторону сцены, горделиво склоняя голову вправо. — Вон, полюбуйся, какая красотища!        — Сама себе льстишь.       Алиса перекидывается с нами парой реплик, воодушевленно хохочет и поглядывает на сцену, оценивая декорации и реквизит. На удивление, в её взгляде нет ни одного вкрапления осуждения или тяги к внесению поправок в весь… антураж. Разговор помогает почувствовать, что все у меня получается. И от этого даже спокойнее, не хочется больше пытаться мнить из себя в край надменного режиссёра, раздающего наставления.       Сейчас хочется постараться полностью пресытиться плодами собственной усиленной работы, вымотавшей меня до последней нервной клетки, а не трястись еще больше, боясь напортачить. Желаю удачи Алисе, уходящей куда-то за сцену, и присаживаюсь рядом с Кирой, блаженно растягивающейся на кресле.        — Переживаешь?        — Есть немного, — проделываю непонятные махинации, щелкая пальцами. Подруга хмурится, явно не оценив мое действие, а я смотрю на неё слишком ехидно, чтобы не получить по хребту. Все-таки есть у меня какая-то связь с ней неразрывная, и готова поспорить, что именно эта связь не даст нашим дорогам разойтись после института. — У нас со звуком проблемы какие-то были. Пара микрофонов сломались, я за ними звукорежиссера послала. Боюсь, не успеет.        — Успеет, — нервно потираю край черной плиссированной юбки, аккуратно разглаживая неровности. Насчёт микрофонов у нас была особая ячейка проблем: то они отказывались крепиться и спадали, то ломались, то терялись где-то в горе реквизита. И сейчас я пыталась скрасить ожидание звукорежиссёра, разговаривая с кем попадется. — Как у тебя настрой в общем? Давно не говорили.        — Не понимаю пока, — тяжело немного. Сердце ноет от будущего ухода отсюда. Так трудно расставаться с местом, в котором уже как пять лет жизнь крутится. Каждый день встаешь, на метро до учебы, практика, а потом опять домой, на ходу прокручивая пленку прошедших событий. Страшно, что в один день проснусь и пойму, что вот он, конец моих учебных будней. И никуда больше не надо будет ходить, останусь только я, новая обыденность и лежащий на столе диплом режиссёра театра. — Вот, учёба заканчивается, тоска какая-то.        — Это да, — обреченно вздыхает, кажется, разделяя мою печаль. Такая обстановка горькая, что аж воздух плотнее становится. Вокруг меня только непреодолимое горе, а Кира смотрит в одну точку, переваривая все происходящее. Она такая живая, в любой момент меня на ноги поднять может, а сейчас сидит поникшая, заставляя мое сердце сжиматься. — Представляешь, скоро дипломы получим и выпустимся. Не думала, что так это все переносить буду.        — Как?        — С грустью, — меня вот-вот прорвёт на сырость, уместно до жути будет, но расстраиваться сейчас не хочется. Аккуратно сползаю с кресла чуть ниже, приземляясь головой на плечо Киры. Не отодвигается, лишь опускает плечо вниз, чтобы не впиваться мне костью в висок. — Хотя я больше буду по атмосфере скучать, а не по учёбе.        — По курилке ты будешь больше скучать, чем по этому заведению, — усмехаюсь, пытаясь разрядить атмосферу, когда в голове непомерная тоска прогрызает дыру. Рядом сидящая подхватывает смешок, снимает блокировку с телефона и быстрым движением заходит в камеру.        — Заладишь еще. А ты разве нет?        — И по ней тоже. Тут у меня хотя бы отнимают возможность пропить свой талант, — заносит телефон над моим покоящимся на её плече лицом и делает несколько снимков. Так грусть накатывает, кажется, я сейчас растаю. — А когда выпущусь? В первый же ларёк за пивом.        — Меня с собой захватишь?        — Куда же без тебя, — я без неё даже ногой не ступлю из этого здания. У меня сил не хватит её от себя отклеить, как физических, так и моральных. Саш, пока есть время, побудь здесь и оставь после себя хоть какой-то след, а не думай о том, как горько будет отсюда уходить. В голову вдруг приходит мысль пройтись по всей команде, проверить на наличие технических сбоев и еще раз взглянуть на Юру, с которым пересечься сегодня удалось от силы раза два. Поднимаю голову с плеча Киры и встаю, аккуратно отряхивая юбку. — Так, я побежала в гримёрку. Актёров проверю, ребят по свету сориентирую, и можно будет начинать.        — Давай, удачи!       Улыбается так лучезарно, что уже никакие прожектора с ней не сравнятся, а я быстро ретируюсь за кулисы, чтобы успеть проверить исправность всего подготовленного и на удачу ободрить актеров. Горечь от разговора отступает, освобождая место легкости. Так бы всегда, а не сидеть с понурой гримасой и думать, что все уже потеряно.       В закулисье работа идет более интенсивно, чем в зале. Светорежиссеры что-то тихо обсуждают и, завидев меня, машут руками, давая понять, что все тут идет своим ходом и без перебоев. Мне совсем не боязно, до искр в голове радостно, что все сейчас складывается, как пазл. Мозаика пастельных тонов, аккуратно сложенная в целую картину собранного мироздания. Моего собственного.       Обхожу пару гримёрок, спрашивая, как проходит примерка костюмов. Отмечаю галочкой в голове пункты, по которым все сейчас в более менее хорошем состоянии, и открываю последнюю комнату, тут же заходя внутрь и замыкая её изнутри, надеясь отгородить себя от вмешательств нежеланных гостей.        — Ну чего ты? — подскакиваю ближе, мягко проходясь взглядом по очертаниям массивной спины, не прикрытой ни одним элементом одежды. Услышав мой воодушевленный возглас позади, Юра оборачивается, позволяя мне рассмотреть озарившееся улыбкой лицо. Такой он сегодня замечательный, даже не скажешь, что угодил в лапы такой нескладной и абсурдной дамы, как я. — Готовишься?        — Неа, халтурой занимаюсь, — усмехается, заглядывая поглубже в мое нутро, отражающееся в голубых глазах, слегка покрасневших от недосыпа. Невольно засматриваюсь на широкую грудь рядом стоящего, проходясь взглядом от пульсирующей вены на шее к выраженному прессу. Сейчас себе и поглазеть можно позволить, все свои козыри я пару недель назад выложила, признавая полное отсутствие желания прятать глаза в карманы при виде Юры. Кожа у него молочного цвета, очень интересно, как на ней будут смотреться распускающиеся бордовые цветы. Небрежные такие, непомерной сердечной склонностью наполненные. — Сашенька, глаза повыше подними. Мое лицо здесь.        — Я бы тебе сейчас по носу щелкнула, — Юра бесстыдно прерывает акт моего любования и мысленного вырисовывания полотна в собственной голове. Ехидная ухмылка отражается на его лице, пока во мне копится маленькая обида на быстро спешащее время. — Жаль, что ты выступать будешь сейчас.        — Такая вот незадача, — разводит руками, изображая разочарование, а затем кивает в сторону вешалки. — Подай рубашку, пожалуйста.       Оборачиваюсь, отрывая взгляд от наблюдений за массивными руками, перебирающими что-то на столе. Меня этими же руками приходилось успокаивать, и даже страшно становится, когда представляю, что вместо этого он меня мог задушить на месте, как несчастную гадюку. Я бы даже в таком положении его ладони обвила, проползла бы дальше и подавилась собственной любовью, как кубиком рафинированного сахара.       Беру в руку вешалку с, судя по ощущениям, рубашкой из вискозы, и аккуратно передаю её Юре, стараясь больше не смотреть на его обнаженный верх, чтобы не схлопотать еще пару ехидных замечаний.        — Мы с Кирой разговаривали только что, — присаживаюсь на стол, беззаботно болтая ногами и, склонив голову набок, наблюдая за тем, как Насонов надевает рубашку. Пытается застегнуть злосчастные пуговицы, если быть точнее. Небрежно цепляет одну из них и старается просунуть в отверстие, но та, как назло, отскакивает. Забавная картина, но маяться он так будет долго.        — О чём?        — О том, что ты пуговицы не умеешь застегивать, — поднимает на меня удивленный взгляд и сдается, опуская руки. Застегнутыми остаются только две пуговицы снизу, чего, как мне кажется, для женской аудитории, сидящей в зале, будет достаточно. Усмехаюсь, припоминая его сосредоточенную гримасу, и жестом подзываю к себе, все еще сдерживая на лице улыбку. — Дай, я сама.        — Ты не договорила, — договаривать и не хочется, когда он подходит ближе, и моя макушка начинает чувствовать его горячее дыхание. Волосы там дыбом не встали, Юрочка? Если встали, то не смотри, пожалуйста, давление поднимется.       Задеваю коленом его бедро, тут же чувствую скользящие по ноге мурашки, поднимающиеся до поясницы. Позвоночник тут же выпрямляется, выдает волнение, когда я пытаюсь слегка трясущимися руками пропихнуть в отверстие оставшиеся пуговицы. Благо мои тонкие пальцы справляются с задачей без особых препятствий, кроме непривычной тяжести где-то в области чуть ниже живота, я себя чувствую менее напряженно.        — Да… — немного промазываю, проходясь подушечкой пальца по чувствительной коже близ рёбер, тем самым вызывая приглушенный звук. Смущаюсь до ужаса, аж чувствую, как в помещении воздух уплотняется и чуть горячее становится. Хорошо, что дверь закрыла, чтобы любопытные умы не догадались заглянуть и увидеть тут такой спектакль вне сцены. Из головы все вылетает, когда я от неловкости еще раз прохожусь пальцем по животу, но теперь уже по большей части намеренно. С трудом вспоминаю. — Что планируешь делать после выпуска?        — Ну ты спросила, конечно, — кожа у Юры бархатная, горячая до жути, еще раз дотронуться хочется. Дыхание на макушке все еще чувствую, поднимаясь взглядом выше и застегивая две последние пуговицы, напоследок аккуратно расправив неровности. Не мужчина, передо мной сейчас искусство. — Жить, Сашенька, дальше. Я об этом не особо думаю, мне больше важно то, как я сейчас и завтра выступать буду.       Он не теряется, опускает взгляд на мою опешившую гримасу и присаживается рядом, пододвигая стул. Печаль опять окатывает ведром холодной воды, напоминая, что не всё будет длиться вечно и успокаивать мои нервные струны души. Даже рядом сидящий Юра мои чувства не усмирит, когда я представляю в своих руках тяжелый диплом. Жаль, без упаковок новых нервных клеток в подарок.        — Не верится как-то, что через пару недель я уже не студенткой буду, а полноценной выпускницей, — откидываюсь назад, опираясь спиной на прохладную стену и прикрывая глаза от усталости. В школе мне говорили, что на последнем звонке море слёз прольется от осознания неизбежности скорого прощания, но этот момент я как-то пропустила, испытывая в то время лишь смятение в симбиозе с облегчением. Видимо, то самое море тоски, в моем случае, окатит меня волнами на выдаче дипломов. — Тоска накатывает.        — Много думаешь, — сквозь тонкую ткань юбки чувствую прикосновение к собственной коленке, немного расслабляясь. Не выбьет же он мне коленную чашечку в отместку за то, что я ему чуть настрой своими случайными отметинами на коже подогрела. Аккуратно выводит узоры, чуть задирая край предмета одежды, а мне смотреть на него не хочется. Боюсь на плечи кинуться тут же. — Ты уже «сегодня», но еще не «через пару недель». У тебя времени для того, чтобы этой атмосферой в полной мере насытиться, вагон и маленькая тележка.        — Время есть, но меня на другую дорогу заносит, — горько вздыхаю от безысходности. Прошедшие семь часов мало-мальски подкосили мое эмоциональное состояние, но и улучшили его где-то минут за пять. — Тоскую, вот, даже отвлечься не совсем получается, — в воздухе виснет безмолвие, разбавляющееся гулом за дверью и звуками трения пальцев Юры о мою плиссированную юбку, доходящую почти до голени. Успокоение нахожу в этой почти неощутимой щекотке по коже, мурашками отдающейся в районе поясницы. Не хочу под этим молчанием несчастным млеть больше. — Я думала после выпуска в магистратуру пойти.        — И что решила?        — Нахуй магистратуру, вот что.        — Правильно, — издав смешок, соглашается и добавляет. — Нахуй магистратуру.       Я отлипаю от стенки и опираюсь локтями на ноги, кладя подбородок на собственную ладонь и отводя взгляд в пол, совершенно не замечая предельно близко расположенного Юры, все еще вырисовывающего на моих коленях ему одному понятные рисунки. Такое счастье, казалось бы, но внутри меня оно не помещается. Тут же требует выйти через мои руки или глаза, которые уже всего Юру успели осмотреть вдоль и поперёк.        — Нос не вешай, — резко возвращаюсь в реальность, когда он проводит пальцем по кончику моего носа. Жмурюсь, сводя брови к переносице и всматриваясь в его довольное лицо. Очень смешно, Юр, испортил мне драматичный момент. — Вроде режиссёр, а самая кислая на площадке.        — Я задумалась, — под коленной чашечкой возникает непонятная дрожь, от которой я медленно выпрямляюсь, вслушиваясь в хруст позвонков. Юра следует моему примеру и устремляет взгляд на мое немного покрасневшее от духоты лицо. Сам, честно, не лучше с таким слоем прозрачной пудры на лице, больше похожей на крахмал. По скидке в «Магните» закупились, видимо, чтобы деньги сэкономить. — Так тебя щедро пудрой намазали, теперь не так светишься, — тянусь рукой, прикасаясь к его скуле и медленно проводя кончиком пальца, словно надеясь снять весь этот слой. Довольный сидит, кажется, сейчас урчать от приятных ощущений начнёт.        — У тебя коленки дрожат, — заканчивает выводить линии по коже и кладёт на моё колено ладонь, жар которой через юбку ощущается в полной мере. — Волнуешься?        — Так ты прекращай щекотать их.        — Я не щекочу, — мы оба смеёмся, а Юра без спешки поднимается со стула, убирая руку с моих дрожащих коленок. Возвышается над моим вновь ссутулившимся силуэтом, заставляет глазом проследить за своими монотонными движениями. Еле ощутимо откидываю выбившуюся прядь с его лба, одним движением обхватывая его скулу. Пальцем чувствую, как у него желваки напрягаются и думаю, что просидела бы так вечно. — Это ты на меня так реагируешь.        — Лишь бы себе польстить.       Выдаю смешок, когда его руки с коленей перемещаются на обтянутые черной тканью бедра, немного притягивая меня вперёд. На такой спектакль я бы сходила, честно говоря.       Наклоняется, позволяя мне зарыться кистью в его шелковистые волосы, застревающие между моих пальцев. В этот раз получается помягче, на бедрах синяков уж точно не будет. Юра не напирает, все делает бережно, потому что после предыдущего раза огрёб за оставленные на талии синяки, расплывающиеся уродливыми пятнами. Губы так аккуратно сжимает, пытается языком обвести контур моих сомкнутых передних зубов, но я даю понять, что мне тут задерживаться нельзя. Режиссер, все-таки, а за такими непотребными вещами время просиживает.        — Я сейчас тут еще на полчаса задержусь такими темпами, — отпускать не хочет, уже почти задерживая меня на весу, когда я вынужденно отстраняюсь. Не было бы генеральной репетиции — хоть на сутки осталась бы, но дел много, сейчас успеть еще раз все проверить и усесться поближе к Кире в первом ряду. — Пудра твоя на пальцах отпечаталась.        — Ничего страшного, — тру между собой подушечки пальцев с оставшимся пигментом, параллельно осматривая область моих недавних прикосновений. Ничего особо не смазалось, только румянец проступил. Юра терпеливо опускает меня обратно на стол, но отпускать не хочет. — У нас еще десять минут до начала. Оставайся.        — У меня дела, — говорю измученно, спрыгивая на пол и расправляя помятую ткань, оставляя на ней немного пудры. Хватаю сумку и быстро оглядываюсь на часы. Время сокращается на две минуты, пока я привожу себя в порядок. — После репетиции я вся твоя, а сейчас, — оставляю невесомый поцелуй на щедро покрытой косметикой щеке и ретируюсь под чутким взглядом остающегося позади Юры. — Удачи, Юр.       И сердце неприятно щемит. Уходить вовсе не хотелось.