золото

феликс буквально кожей чувствует чужой взгляд, свербящий между лопаток, и раздражение вязким комом скапливается в горле, мешая нормально дышать. кафетерий кишит людьми, но так может смотреть только он. хван — раздену тебя одним взглядом — хёнджин. второкурсник, главный факбой хореографического, любимчик преподов и, к несчастью для феликса, жуткий надоеда, одаривающий его своим драгоценным вниманием со дня вступления младшего в местную танцевальную команду. — он опять смотрит, — бубнит джисон, запихивая в рот последний сэндвич с сыром, у него до следующей пары семь минут, а бежать придётся в другой корпус. — не мои проблемы, — феликс хмурится и натягивает капюшон тёплого худи пониже, потому что от такого пристального внимания у него что-то противно шевелится в животе. окей, сначала было и правда приятно замечать, что такой популярный парень, как хёнджин, выделяет именно тебя и самым первым бежит помочь в хореографии, показать корпус, сходить за кофе, познакомить с половиной универа и вообще находит ещё миллион, миллион! поводов, чтобы провести время вместе. приятно было до тех пор, пока феликса вдруг не проняло страхом, что какой-то парень, с которым они знакомы буквально две недели, обосновался в его жизни слишком прочно, и слово «слишком» здесь стоило бы выделить красным маркером. — он просто хочет завоевать твоё сердечко, — комментирует джисон, допивая колу из банки и отправляя её в урну одним точным броском, — разве это преступление? — может, я не хочу, чтобы его завоёвывали, — феликс бурчит ещё что-то себе под нос, собирая пальцем крошки на столешнице, — может, мне и так отлично. тебя бы правда это не бесило? типа, это не нормально, правда? джин прикольный, милый и всё такое, с ним весело и приятно, но он походу уже придумал имена общим детям и составил список гостей для свадьбы, а ликс-то всего-навсего потерянный австралийский мальчик с ужасным корейским, который хотел завести друзей. ну, он был таким пару недель назад. теперь у него есть джисон – его верный товарищ, с которым они вместе затупили у аудитории в первый учебный день, есть минхо-хён, который трижды в неделю испепеляет его взглядом за ошибки в хореографии, а потом покупает клубничное молоко и гладит по волосам, а больше никого и не надо. но хёнджин не спрашивает. просто делает. — ммм, бесило бы меня внимание кого-то охуенно привлекательного, талантливого, популярного, обаятельного… — всё, понял, не продолжай. — он сделал что-то не так? ли делает паузу, только делая вид, что ему нужно время на размышление, и, довольный своим остроумием, бросает: — родился. а затем встаёт из-за стола, чуть сжимая плечо сони на прощание, пока сам джисон ещё несколько мгновений залипает в окно кафетерия, через которое видно небольшой студенческий дворик. ярко-рыжие локоны мелькают всполохами где-то вдалеке, заставляя мысли течь совершенно в другом, приторно-розовом направлении, и только звонок, свидетельствующий о начале пары, выводит хана из транса. опять опоздал. минхо сегодня очень красивый. джисон думает написать об этом рэп. говоря начистоту, он хочет написать рэп обо всём, что видит и чувствует, о том, что ему снится, о фильмах и книжках, он хочет писать музыку о погоде и о любви, об уродливо торчащих высотках, которыми застроен его спальник, и о котятах, и о глазах минхо, в которых можно утонуть. тысяча и одна лирика о любви вышла из-под джисоновой руки с того момента, когда он заметил старшего в кофейне неподалёку, они тогда оба заказали айс-американо и перепутали стаканчики, смущённо улыбнувшись друг другу. встреча милая и немного глупая, в лучших традициях ромкомов, но, боже, такой улыбкой можно освещать города. джисон, если честно, немного гордится ворохом стрёмных подкатов, которые его мозг генерирует безостановочно и без спроса, и втайне надеется когда-нибудь их использовать, записывая на разлинованном обрывке бумаги новую глупую фразу. — молодой человек, я вас не отвлекаю? вы, кажется, заняты куда более важными вещами. а этот препод чертовски проницательный. содержание или форма, консонанс как покой и стабильность, что-то понятное и сердцу, и разуму, или напряжение, движение, страдание, как диссонанс; складывающийся из хаоса порядок, индивидуальность, ломающаяся под натиском нормы; стремление к уникальности, что отдаляет от цели пропорционально твоим глупым стараниям, потому что оно либо есть, либо нет – нечто такое в тебе, способное рождать отдельные, новые миры, вбирать и перевоплощать, а затем ещё и ещё, бесконечно тревожась и рефлексируя, доводя себя до исступления с одной лишь целью – выжать новую каплю искусства. словом, что вы там говорили, мистер препод? есть вещи действительно куда более важные, чем это ваше сольфеджио (ебись оно конём, господи). джисонов мозг всегда работает на износ, потому что нужно заткнуть дыру внутри, приглушить это дурацкое чувство одиночества, потому что пятьсот подписчиков j.one на саундклауде говорят, что он будущая мировая звезда, и это действительно такая мечта, ради которой стоит исписать десятки блокнотов рэпом о фильмах и книжках, музыке, погоде, и о любви, котятах и глазах минхо. пиздецки красивых глазах минхо, улыбка которого способна освещать города, у него прекрасные лисьи глаза и хитрющая улыбка, похожая на оскал; у него бёдра, блять, которые хочется облизать, и ни одна стихотворная строчка не может вместить в себя то, как сильно джисон помешался. смотри, но не трогай. пускай слюни, боготвори, но приближаться к такому, как минхо, бессмысленно, потому что нет ни единого шанса, что он может ответить взаимностью. притягательный и далёкий, холодный, как свет звезды, до которой лететь и лететь, а ты, дурак, думаешь, что когда-то сможешь к ней прикоснуться. глупый-глупый сони. звонок. тетрадь для конспектов абсолютно пустая. ещё одно признание в любви летит на дно рюкзака.

***

ему снова снится одиночество. нечто почти осязаемое, оседающее в лёгких пеплом, от которого потом горчит на языке. снова жутко мёрзнут руки, закусанные в кровь губы болят, а кости ломит, потому что вечно пытаешься сжаться, занимать как можно меньше пространства, не отсвечивать, раствориться. жизнь кажется пустой и блёклой, самим собой быть стыдно, притворяться кем-то ещё – не получается. давишь внутри себя всё наивное, детское, что когда-то тянулось людям навстречу, вместо личности оставляешь сколоченный наспех фасад, который безопасно показать остальным. не понравиться кому-то очень просто, достаточно лишь быть слишком улыбчивым, чересчур веснушчатым, носить брекеты, чуть заикаться от волнения, когда рассказываешь стихи наизусть, любить на переменах рисовать супергероев цветными карандашами, быть феликсом. мама всегда крепко держала его за руку, провожая до школы, а потом целовала в щёку, ласково называя тигрёнком, отчего мальчишки постарше всегда заливались хохотом и отвешивали болючие тычки под рёбра, ограничиваясь, слава богу, только этим, но соединить причину и следствие оказалось не сложно. чувства – это стыдно. с возрастом к этому выводу добавилась пометка, делающая окружающий мир чуть понятнее. ты можешь сорвать урок или сбить костяшки о школьный шкафчик, менять девчонок, как перчатки, водить их в одни и те же кофейни, а потом бросать по смс; обмениваться гадостями с окружающими, называя это дружбой, смеяться, когда задевают за больное, будто это неважно; можешь делать кучу отвратительных вещей, и всё это сойдёт тебе с рук. любить – стыдно, потому что это о слабости и о повиновении, смирении, ожидании, обо всём том, что чуждо человеческому нутру, о чём-то, что выше животного, о недоступном, опасном, желанном. непонятном. феликс просыпается в холодном поту, неспособный пошевелиться, сердцебиение частое, гулкое, не забыть о дыхании, закрыть глаза, чтобы было не так страшно, вдохнуть и выдохнуть, пошевелить сначала мизинцем, ладонью, а затем – наконец-то – возвращается способность двигаться, паника проходит, во рту всё ещё привкус горечи. 3:52 на часах, будильник на 7:00, но уже не уснуть, голыми ступнями по холодному полу, чашка растворимого кофе и плейлист стади энд релакс. во дворе универа феликса встретит джисон, уже напившийся энергетиков, жизнерадостный и искрящий идеями, после занятий минхо-хён будет мучить, добиваясь от команды синхронности, будет ворчать и испепелять взглядом исподлобья, хёнджин будет хихикать и улыбаться, закатывать рукава дизайнерской рубашки и бросать робкие взгляды через весь коридор, и в животе что-то обязательно зашевелится. это бабочки сигнализируют об опасности. это бабочки, что норовят сожрать тебя изнутри и оставить ни с чем, абсолютно пустого. этих бабочек мы отравим сигаретным дымом с ягодным привкусом и выведем, потому что жизнь только-только стала налаживаться, и такого добра нам не надо. «вы только сдохните поскорее» — думает феликс, закашливаясь от очередной тяжки мальборо с двумя кнопками, выглядя комично до невозможности. слюна горькая-горькая, аж плеваться хочется, но феликс держится, потому что культурный мальчик, и мамин осуждающий голос отражается эхом где-то в голове. — утра, мелкий. ты чего такой? — это минхо, пахнущий порошком и жжёными кофейными зёрнами, приобнимает его за плечи. — скажи, что мои глаза меня обманывают, — хватка старшего вмиг становится крепче, и ликс понимает, что ему, ну, пиздец, не иначе, — что я не встретил миленького маленького перваша, гробящего свою дыхалку, когда ему едва хватает лёгких на базовые связки. мне же это кажется, м? феликс понимает, что ему лучше промолчать, потому что правильного ответа тут нет и быть не может, а затем слышит кошачье фырканье где-то за ухом и звук удаляющихся шагов. в заднем кармане вибрирует новое сообщение. минхо-хён, 09:15 я слежу за тобой минхо-хён, 09:16 я серьёзно

вы, 09:16

почему тогда хвану можно??

минхо-хён, 09:16 капитан команды разрешил

вы, 09:18

но ведь капитан это ты….

минхо-хён, 09:30 мммм ВОТ ИМЕННО блять — выглядишь тупо, — тянет внезапно подкравшийся джисон, лопая кислотно-розовый шар из жвачки размером с его голову, — и агрессивно немножко. случилось чего? стой, не отвечай, у меня пока мозг всё равно не работает. ответить феликсу всё равно нечего. начинается новый день.