золото

Placebo — Begin The End

вторник, 1 февраля, на часах половина шестого любой, кто знает меня дольше недели, подтвердит — я только кажусь холодным. это происходит от недостатка энергии и чуть более скудного диапазона эмоций, от неумения эти эмоции выражать. забавно, но мой язык любви — прикосновения, я именно так понимаю, что важен и ценен, но сам не прикасаюсь практически ни к кому, слишком неловко. проще обойтись дружескими поддразниваниями и беглым взглядом, мол, всё ведь нормально? а если нет, ты всегда можешь на меня положиться. никто, правда, ещё не пытался. а я малодушно радуюсь, потому что не уверен, что принято говорить в тяжёлых ситуациях. рациональные советы обычно никому не нужны, но других слов не находится. собственная личность не вызывает во мне особых вопросов. разве что хочется перестать испытывать эту странную тоску по человеку, которого нет. может, так проявляется своеобразная форма одиночества — словно отсутствующая часть тебя, нечто, что было тебе очень дорого, а потом вдруг испарилось. и теперь у тебя внутри дыра, в точности повторяющая контуры этой самой пропажи. я честно пытаюсь её заполнить. влюбиться кажется простым вариантом. позволить взгляду задержаться на ком-то чуть дольше, лайкнуть фотку, написать в директ какую-нибудь глупость, которую сочтут милой, а там, ну, сложится как-нибудь само собой. но, во-первых, это энергозатратно, а во-вторых — чересчур походит на обман, потому что я не смогу прикидываться социально приемлемой версией себя слишком долго. удивительно вообще, что у меня есть друзья. и так чертовски много. плюс, я очень быстро теряю интерес, и дело не в моих высоких стандартах. дело в том, что, если я всё же кому-то понравлюсь, этому нечастному стоит задуматься над собственными. и всё же. слишком легко повестись на его загадочность. я мог бы проверить, насколько далеко он позволит зайти, потому что уверен, что не в его вкусе, и он никогда не сделает шаг навстречу всерьёз. ему это не нужно — ни со мной, ни с кем-то ещё, ведь поверхностные связи дают больше удовлетворения и меньше нервотрёпки, что делает всю ситуацию одновременно нездоровой и безопасной. ему никогда не понадобятся чувства. и возможность влюбиться в него кажется в сто раз привлекательнее уже из-за этого. вторник, пятница и суббота — дни, когда мы можем обменяться вежливыми наблюдениями о погоде в ожидании вечно опаздывающих друзей. мой живот не скручивает от волнения, руки не дрожат, а голос остаётся ровным, но его имя, словно комариный укус, который до смерти хочется расчесать. наплевав на всё, до крови и шрамов. мы вряд ли можем сделать друг друга счастливыми. я не нужен ему, а он — мне. только какая-то жалкая часть меня всё же надеется, что я тоже лишаю его спокойствия. большего мне и не нужно.

***

скользкий кафель привычно холодит сынминово плечо, пока он выкручивает кран горячей воды почти до упора. капли врезаются в кожу так сильно, что, кажется, могут оставить синяки, но красные пятна расползаются на груди скорее от температуры. сынмин предпочитает игнорировать слабый голос разума, который раз за разом подталкивает его к мысли, что это странно приятное ощущение — боль и защищённость, удушье и комфорт — опасно граничит с мазохизмом. если об этом не думать, значит, это не важно. значит, этого просто нет. день, заполненный учебными делами и кучей мелких переживаний, проносится быстро, а сразу после пар феликс тащит его в новую пиццерию неподалёку от кампуса. джисон всем уже уши прожужжал о том, как хочет туда сходить, непременно полным составом, и сынмину удаётся повозмущаться только пару минут, идея-то правда хорошая. в животе почему-то бурлит предвкушение, мин же списывает это на голод. они ввосьмером с трудом умещаются за самый большой столик, толкаясь локтями и наступая друг другу на ноги исключительно из вредности. это первая их возможность вот так собраться с начала сессии, только несколько обязательных дисциплин осталось у старшекурсников, что добавляет ложку дёгтя в бочку общего счастья, но всё же. сегодня можно забыть об учебниках. чанбин пахнет сигаретами и бензином — остро и ярко, но никто почему-то не обращает на это внимания. никто, кроме сынмина. его взгляд скользит по старшему долго и изучающе, но беспристрастно, скорее как на занятную вещицу, выбивающуюся из привычного глазу пейзажа. чанбин не смотрит в ответ — пронзает. будто видит тебя и все жалкие, скрытые желания насквозь, будто напоминает глазами-бритвами тебе здесь не место. сынмин и сам это знает. ладонь феликса на его колене тёплая, сжимается в ободряющем жесте примерно два раза в минуту. глупости, которыми джисон разражается ежесекундно, вызывают приятное чувство в груди, похожее на удовлетворение, комфорт и безопасность. даже во взгляде минхо плещутся смешинки и какая-то странная нежность. и только его глаза рушат всё. напоминают, что всё вокруг — лишь притворство. тошнота вязким, холодным клубком застревает в горле, когда чанбин молча протягивает ещё закрытую банку колы. — смочи горло, ты слишком бледный. руки дрожат. стыдно. — советую выбрать более эффективную форму эскапизма. истерики мало помогают, — роняет чанбин с горькой улыбкой и сразу же отворачивается, включаясь в обсуждение новой документалки про космос и чёрные дыры, словно ничего не произошло, пока сынмину хочется заорать. газировка быстро становится тёплой в его руках.

***

четверг, 7 февраля, на часах 20:30 иногда я позволяю себе вспоминать. успокаивая себя тем, что эту ночь нужно обдумать, дабы понять, что зацепило в нём так сильно, но на самом деле — хотя бы тут я постараюсь себе не врать — чтобы ощутить тепло его губ на своих хоть разочек. призрачное, лёгкое прикосновение. несколько месяцев назад я смеялся, прижатый к барной стойке, и целовал нереально красивого парня в чёрном бомбере. его кожа пахла можжевельником (я опрокинул на него шот егермейстера) и чем-то сладким. мышцы наощупь напоминали сталь. меня тянуло к нему с невероятной силой, тянет и сейчас. только чувство это такое мутное, неясное, вызывающее скорее отторжение, чем восторг, что я не знаю, как себя вести. будто что-то изначально прекрасное сгнило под влиянием времени и чего-то чисто человеческого, низменного. глупо было позволять всё это тогда, происходящее со мной сейчас — наглядный пример того, куда приводит отсутствие контроля. чувства, которые я не могу распознать, налипают друг на друга, увеличиваясь, как снежный шар, и теперь, видимо, настал тот самый момент, когда игнорировать их влияние не получается. вот она, цена моих ошибок. сделал перерыв. затошнило. в последнее время ем меньше обычного, возможно, это сказывается. и трясутся руки. начинаю волноваться в шумных местах. сегодня феликс принёс мне печенье и запретил делиться с кем-то ещё. чонин сначала молча дулся в углу, но потом поделился конспектами. они думают, я умираю? может, они и правы.

***

джисон нервничает, и видеть его таким неприятно. минхо лежит у него на плече, лениво осматриваясь, и не вмешивается, позволяя напряжению между младшими сгуститься так, что трудно дышать. — у вас что-то случилось? — спрашивает джисон робко, ступая по тонкому льду. — у нас? — голос сынмина звучит глухо и резко из-за долгого молчания. — с чанбином. вам некомфортно в компании друг друга? описание, в принципе, похоже на правду, но трудно подобрать слова, которые действительно объяснили бы происходящее между ним и чанбином. мин ненавидит этот разговор, но чувствует себя виноватым только за то, что недостаточно контролировал мимику. нельзя быть таким очевидным. — я его не ненавижу, — выпаливает сынмин, кусая трубочку в своём пряном латте, — не знаю, что ещё сказать. всё придёт в норму, обещаю. — не давай обещаний, которых не сможешь сдержать, — произносит минхо тягуче, — вы сможете сблизиться, если ты перестанешь быть задницей. сынмин смеётся. они ничего не понимают, но он не собирается объяснять. пластмассовый столик взрывается вибрацией, прерывая тяжёлое молчание. запрос на переписку от spearbb. пальцы поначалу не попадают в нужные части экрана, а потом сынмин скользит глазами по экрану и смеётся громче, встречая первые признаки надвигающейся истерики. нет сил извиниться или объяснить, просто уйти, испариться, убежать далеко-далеко, блять, да почему всё так? одиночество обеспечивало комфорт. жизнь сынмина всегда была камерной, уютной, словно течение спокойной реки. она никогда не выходила из берегов, не затапливала всё вокруг, не делала резких изгибов и поворотов. никаких сюрпризов. от этого можно было получать удовольствие, но у сынмина почему-то не получалось. наверное, стремление быть частью чего-то большего заложено в каждом, иначе как объяснить себе желание находиться с людьми и испытывать при этом перманентный дискомфорт? каждую чёртову минуту, если только мозг не выключается под воздействием чего-то опьяняющего, алкоголь это или кто-то завораживающе притягательный — без разницы. сынмин думал, что сможет справиться с этим ощущением инаковости, привыкнет со временем, мимикрирует, но результат получился смехотворный. друзья ругают его за необщительность, а в директе — ссылка на сайт центра психологической помощи. похороненный под подушкой телефон быстро разряжается и замолкает. никто не слышит, как сынмин подпевает сквозь слёзы своей любимой песне, окончательно запутавшийся и разбитый. его будит короткий, но сильный стук в дверь, пугая до жути. сынмин трёт опухшие глаза — кожа, избалованная регулярным уходом, наощупь грубая и неприятная. солнца совсем не видно, то ли уже село, то ли не появлялось вовсе. как же пить хочется. стук повторяется. сынмин замирает, растерянный, со стаканом воды в руках, пока загадочный некто не сдаётся, удаляясь тяжёлой поступью. выждав немного, мин решается подойти к двери и заглянуть в глазок, но ничего почему-то не видно. приходится осторожно высунуться, чтобы оторвать мешающий тетрадный листок, сложенный вдвое. удержался лишь чудом — на неоново-зелёном стикере, который явно уже использовали. там несколько слов острым почерком, а внизу, прямо под дверью, пакет с эмблемой какой-то доставки. поешь хватит себя ненавидеть в пакете обнаруживаются ещё теплый суп из сушёного минтая, зелёный салат, булочка со сладкой фасолью и ромашковый чай. желудок мгновенно напоминает о том, что сынмин не ел больше суток, и нахлынувшие было эмоции отходят на второй план. лучше подумать обо всём этом завтра, на свежую голову. удивительно, но утром ничего существенным образом не меняется, ответы не приходят в его голову сами собой. очень жаль, потому что вопросов у сынмина много. он знает, что загадочным некто, принёсшим еду и записку, был чанбин. по какому-то странному стечению обстоятельств только он действительно понимал, что происходит у сынмина внутри. видел, казалось, больше, чем сам сынмин, но принять этот факт оказалось не так-то просто, как и странную заботу. привязаться к нему было бы большой ошибкой. довериться? не смешите. вода стекает по плечам раскалённой лавой. кружится голова, дышать нечем, в запотевшем зеркале отражается человек едва знакомый. осунувшийся и серый, лишённый той самой искры, что заставляет чего-то желать и к чему-то стремиться. привычки, из которых складывалась рутина, вносившие в его жизнь порядок и успокоение, больше не имеют значения. музыка скорее ранит, чем исцеляет, разговаривать с кем-то дольше пяти минут в тягость, солнечный свет? пожалуйста, выключите. на завтрак остатки супа, хотя ни голода, ни аппетита сынмин не чувствует, слепо доверяясь заложенной в нём с рождения программе, направленной на выживание. телефон на зарядке быстро греется от количества сообщений. джисон не находит себе места и винит себя, хотя и не понимает толком, что именно произошло. феликс и хёнджин стараются не навязываться, понимая, возможно, сынминово желание разобраться в себе наедине. дают понять, что всегда готовы выслушать и помочь, как угодно. минхо отправляет короткое у тебя проблемы чонин сбрасывает бомбу из тик-токов с котятами, воздерживаясь от комментариев. от чана приходит голосовое — тяжёлый вздох и какое-то горькое пожалуйста, поговори с нами в диалоге с чанбином по-прежнему только ссылка. рассматривая узкую полоску света на потолке, сынмин вскользь думает о том, что считал в жизни важным. мечты и планы, творчество, что хорошо, а что плохо, сколько сил ещё осталось и на что их может хватить. как потратить тот крошечный промежуток времени, что был ему дан, стоит ли вообще трепыхаться или нам всем суждено стать мухами, прилипшими к вязкой смоле, и остаться в янтаре навсегда. быть человеком так больно. игнорируя тремор, сынмин всё же набирает ответное сообщение. галочки загораются синим, беглый взгляд на пришедший ответ, чтобы убедиться — есть надежда на какое-то завтра, а потом отравляющая сны темнота.

***

в студии темно и душно, его профиль расплывается в искусственном свете монитора. нежные звуки фортепиано растворяются и тонут в пирамидках акустических панелей, этюды кажутся смутно знакомыми, поднимая наружу запрятанные когда-то, но очень приятные сердцу переживания. — я не ждал тебя, — говорит чанбин удивлённо. замешательство делает его лицо мягче и беззащитнее. — любишь классику? — не то чтобы. она для меня что-то типа кофейных зёрен в парфюмерном магазине. слушаю, когда нужно перевести дух и очистить голову. какое-то время они сидят молча, впервые смотря друг на друга открыто. в последний раз такое было в самом конце осени, когда небо было затянуто пепельными тучами, лило нещадно, а чёрный бомбер пах можжевельником. — зачем ты пришёл, сынмин? — разобраться во всём, как следовало сделать уже давно, — отвечает сынмин, теребя нитку на рукаве новенькой худи, — но не могу подобрать нужных слов. — не подбирай. так даже лучше, — чанбин перемещается на небольшой велюровый диванчик, стоящий в дальнем конце студии, и намекает присоединиться, испепеляя своими глазами-бритвами. его джорданы летят на пол, позволяя сесть по-турецки, чтобы снова неотрывно смотреть друг на друга, выворачивая тумблер откровенности до максимума. — чего ты хочешь? — спрашивает сынмин на выдохе. — быть с тобой. ты мне вроде как нравишься. — вроде как? — не прикапывайся. точно нравишься, но... — но? — блять, сынмин, тебе когда-нибудь говорили, что ты хороший собеседник? если да, то явно напиздели. мин не специально, правда. он вообще не помнит, когда в последний раз так нервничал, наверное, на выпускных экзаменах в школе, но тогда от результатов зависела его судьба, а сейчас? сейчас в какой-то степени тоже. их колени соприкасаются. пульс сбоит пуще прежнего. — ты сам не знаешь, чего хочешь, а я не собираюсь за тобой бегать, — продолжает чанбин, преодолев внезапную вспышку раздражения, — я могу предложить ожидание и быть тем, кто ждёт тебя и никуда не уходит. могу попытаться заслужить твоё доверие, вместе разобраться со всем этим беспорядком в твоей голове, если хочешь. но для этого тебе нужно перестать убегать. — знаю. ты... у меня сейчас сердце стучит, как бешеное. твой запах, типа, очень приятный, и голос, я люблю, как глупо ты смеёшься и шутки твои дурацкие. сидеть с тобой рядом и не иметь возможности прикоснуться, боже, не представляю, как я это выдерживал. — а сейчас как выдерживаешь? — в глазах чанбина вдруг разгорается тот самый огонёк, с которым он обычно терроризирует мелких щекоткой и своими дедовскими приколами. — придурок, я же вообще не о том, — сынмин мгновенно заливается краской и прячет лицо в сгибе локтя. — а мне думается, что как раз об этом. даже кончики сынминовых ушей становятся красными, когда чанбин двигается ближе и притягивает его в неловкие объятия. чуть покачиваясь, они оба наконец-то чувствуют себя правильно. спустя столько времени всё складывается именно так, как нужно.

***

Валентин Стрыкало — Бесполезно

вторник, 1 марта, почти час ночи самое трудное в любом деле — это начать. вот и сейчас я сижу перед пустой страницей и не могу привести в порядок мысли, вычленить наиболее важные. изменения настроения я и так фиксирую каждый день, завёл для этого отдельный блокнот. пишу, что именно вызывает у меня негативные эмоции и заставляет чувствовать себя несчастным, а потом разбираю это с терапевтом. особых изменений пока не чувствую, но и времени прошло совсем мало. я ощущаю себя чуть лучше хотя бы из-за того, что не стою на месте. не даю этой тьме поглотить меня, сталкиваясь со своими страхами вновь и вновь, через боль и слёзы, чтобы следующим утром проснуться немножко сильнее. и я в этой борьбе не один. самостоятельно отправиться в незнакомое, кажущееся враждебным место, вручить кому-то скальпель и позволить вскрыть грудную клетку, покопаться там хорошенько — всё это действительно требует мужества. законы мироздания таковы, что страдания никогда не заканчиваются по щелчку пальцев. в конце обязательно нужно пострадать ещё немножко. феликс был со мной тогда, в первый раз. почти всё время держал меня за руку, кусал губы и раскачивал лавочку в холле носком кроссовка. его волнение передавалось и мне, но странным образом не усиливало тревогу, нет. мне было приятно, я чувствовал себя не таким растерянным. помню свои ощущения, когда я только вышел из кабинета после шестидесяти минут, показавшихся мне вечностью. заплаканный, но окрылённый. я уже тогда понял, что путь будет длинным, и счастье не свалится на меня просто так, его придётся выгрызать, но это чувство надежды ни с чем не сравнимо. ликс потом кормил меня мороженым и обнимал. сказал, что я пахну солью. и ещё сказал, что чанбин не принял шоколад от парня с его потока в день святого валентина, потому что его сердце уже занято. занято — кем? — не притворяйся тупым, ким сынмин. притворяться и правда больше не было сил. и тогда я решился. мне жаль, что я проецировал на чанбина собственные страхи. в конце концов, я всегда отталкивал его первым, а он всё равно почему-то решил остаться. ничего не получится быстро, но я правда очень хочу ему поверить. двигаюсь навстречу маленькими шажочками, осторожно, не позволяя себе утонуть в эмоциях. а он ждёт. стоит, раскинув руки широко-широко, чтобы принять меня в свои объятия. и я верю — дождётся.