Скетчбук писателя

Надежда, готовясь к выходу в эфир, в пятый раз перечитала заготовленные подсказки и собранные материалы. «Лишь бы не забыть сжечь все это перед уходом», — рассеянно подумала девушка. Она подошла к плотно занавешенному окну и украдкой выглянула на улицу. Снайпер неодобрительно покосился, но подвинулся, позволяя ненадолго занять свое место. Закат догорал, окрашивая крыши грязно-алым. Двор-колодец уже полностью потонул во мраке. На улице никого видно не было. «Без движения», - сказали бы ее ребята. Зато в домах напротив можно было увидеть жизнь во всей красе. Почти две трети окон лишились своих занавесок, открывая ежедневные дела хозяев на всеобщее обозрение. Когда сдадутся остальные – оставалось вопросом времени. «Тогда легко уже не спрячемся, придется вещать с чердаков и из подвалов». В квартире на четвертом двое парней во всю ласкали друг друга, и взгляд поневоле притягивался к их плавным страстным движениям, подчеркнутым неярким светом свечей. «Хоть бы от окна отошли что ли» - с завистью подумала Надежда. Но тут к двоим присоединился третий, в костюме римского легионера. «Долбанные Актеры», — сообразила наблюдательница. Возбуждение и зависть сменились брезгливым разочарованием. Феномену Актеров был посвящен их седьмой выпуск. В нем обсуждали тех людей, кто не только не против, но и получают наслаждение выставляя свою жизнь на показ. Мстя обществу, что не желало их видеть, или находя иную причину, эти люди горячо поддержали постановления Второго Акта. Изначально над такими смеялись, но занавесы с окон продолжали падать, и Актеров становилось все больше. «Но где же сегодняшний гость?» - до эфира оставались минуты. Они сильно рисковали, связавшись с этим человеком, но как бы это ни звучало, Генрих был театральным критиком и последней надеждой радио «Голос Надежды». «И этот струсил, опять поведу в одиночку», — девушка села к столу и зло придвинула к себе микрофон. В этот момент в дверь постучали условным стуком. Охрана открыла, пуская в квартиру Генриха и его сопровождающих. Все трое мужчин выглядели потрепанными и тяжело дышали. Критик ко всему прочему заметно хромал и берег левую руку, бессильно висящую в лубке. - Заводи свою шарманку! – Он неловко махнул здоровой рукой, осторожно опускаясь напротив второго микрофона и кривясь при этом от боли. Кто-то из команды поспешил подать гостю кружку воды, которую тот жадно выпил. Капли побежали по подбородку, цепляясь к щетине. На вид великому критику было лет сорок, может и меньше, но последние месяцы явно прошли для него за годы. Темные волосы отросли до плеч, на висках серебрилась ранняя седина. К тому же на лице выделялись, не успевшие до конца сойти, синяки, а на нижней челюсти слева не хватало зуба. «Зато голос в самый раз для радио», — подумала Надежда, разглядывая собеседника пока шли последние приготовления, и комната погружалась в тишину. «Проникновенный хрипловатый баритон, такой хочется слушать, млея и внимая. Словно тигр мурлычет. В сочетании со мной должно получиться божественно, как пара из старого мюзикла». Несмотря на то, что возраст ведущей приближался к тридцати, на слух она оставалось юной девушкой звучной и яркой. Наконец можно было начинать, помощница подняла вверх ладонь, по очереди загибая пальцы – отсчитывала секунды до эфира . — Я открываю сердце всем, кто меня слышит. С вами «Голос надежды» и сегодня у нас в гостях человек, которого вы ждали с того момента, как мы рассказали вам о его побеге… — заговорила она после короткой вступительной мелодии. – Да-да, господин Критик жив, находится в нашей студии и готов говорить с вами. Она хотела кивнуть Генриху, чтобы он говорил, но этого не потребовалось, опытный рассказчик сам вступил, выждав два удара сердца. Не наступая на собеседника, но и не давая эфиру провиснуть. Они понимающе улыбнулись друг другу – в наступившем безумии неожиданно приятно было встретить профессионала в твоей привычной сфере. - Ну здравствуйте, все, кто еще слушает волну сопротивления. Я в самом деле жив, хотя порою и сомневался в этом. Ваш голос, Надя, пусть и с трудом, долетает даже в камеры политзаключенных. - К сожалению, у нас мало времени, Генрих, расскажите пожалуйста, о выступлениях, за которые вас арестовали. – Сверилась с заметками ведущая. - Вы о тех, где я сравнил предвыборную кампанию нашего текущего правителя с постановкой и указал на дыры в сюжете и отсутствие проработанного антагониста? Думаю, большинство их уже видело или читало. Я сел не за них. - Тогда за что же? - Как бы это смешно ни звучало, за критику последней постановки, после которой режиссер ушел из театра в политику. Спустя пять лет вы получили безумного президента, а я срок, пусть и по другим обвинениям. - Но та постановка получила множество наград. – Надежда опять сверилась с информацией, на нее были восторженные отзывы зрителей. Режиссер заявил, что уходит на пике. - Он получил все награды кроме одной: за лучшую режиссуру. - И вы хотите сказать, что за новыми законами стоят неудовлетворенные амбиции? Что нашу страну превращают в театр? - Хуже. – Горько улыбнулся мужчина. – Хороший театр все-таки слаженная машина, мы же с вами попали в спектакль. Он даже законы называет Первый Акт, Второй Акт… - Вы думаете это безумие? Мы обречены? – Голос Надежды испуганно дрогнул. От того, кто давно стал символом сопротивления, она ждала больше оптимизма. Но сейчас ясно видела перед собой обычного человека, усталого, растерянного, загнанного обстоятельствами в роль, которую он не выбирал и не хотел. - Безумие и гениальность – две стороны монеты, ответил ей Критик. – Гений с неограниченными средствами на исполнение своей цели… помните «Хвост, который виляет собакой»? Просто задумайтесь, те кто меня сейчас слышат: цель любой постановки – впечатлить зрителей и поразмышлять о природе человека, если постановка качественная. Но уж точно не сделать актеру хорошо. - Мы уже лишились приватности, в каждой квартире висит ружье, мы ходим на обязательные массовые перформансы, а во внешней политике стоим на пороге войны. Оппозиция уничтожена, все запуганы, никто не знает, что будет дальше… - Ведущая смотрела на своего собеседника полными слез глазами. - Господин Критик, что же нам делать? - Вспомните, что вы не актеры, вы не обязаны исполнять свою роль. – мужчина ободряюще коснулся ее руки. – Ну и готовьтесь, Третий Акт нам придется переписывать! На этих словах раздался взрыв, и комнату заполнил дым. Кто-то кричал, стреляли, радиоаппаратура брызнула искрами и разлеталась под пулями на куски. За минуту разборка закончилась. Солдаты в форме Отряда Верности подняли оглушенную девушку и усадили на уцелевший стул. Рядом сидел Генрих, так же удерживаемый за плечи. Он был жив, только на ужаленном пулей плече, расплывалось красное пятно. Заполнившие помещение военные расступились, и вперед вышел человек одетый во все белое. Для него был поставлен дурацкий стул с киношной надписью на спинке. «С этим стулом происходящее похоже на съемки очередного боевика», - подумалось Надежде, отрешенно блуждающей взглядом по разгромленной комнате: вот беззвучно рыдает в ужасе помощница, вот лежит у окна застреленный снайпер, остальные тела успели сложить в коридоре… А посередине на стуле сидит режиссер и недовольно оглядывает сцену. Весь в белом, словно призрак или ангел. Генрих, напротив, несмотря ни на что, не мог увидеть в бывшем одногруппнике из Института Искусств ничего мистического или хотя бы подобающе значимого. Режиссер и Критик сцепились взглядами. - Ну и как тебе мой антагонист на этот раз? – презрительно поинтересовался президент. – Должен сказать, играешь ты его так себе, но выбирать не приходится, вы тут все через одного бездарности. - Вы слушали передачу!? – ахнула ведущая. - Конечно, как иначе я бы узнал, когда мой выход? – подмигнул ей безумец. - Отпусти девушку, - попросил Генрих, – она тут вообще не при чем. - О, нет, она очень даже причем, она двигает сюжет вперед, она «Голос Надежды…», я так тщательно подбирал материалы для ее выступлений, она ведь талантлива, – он подобрал несколько разлетевшихся бумажек и продемонстрировал Критику. – Куда талантливее чем ты. - Вы сами сливали нам информацию… - догадалась девушка. От дыма и пыли ее голос звучал сипло. - Разумеется, и его побег тоже моих рук дело, но сейчас ставки слишком высоки, теперь я хочу контролировать все, что ты скажешь дальше, до последнего слова. – Он предвкушающе улыбнулся. Пленники переглянулись. - Я не буду больше играть эту роль, я отказываюсь говорить. – всхлипнула Надежда. - А так? – к виску прижался пистолет. «Тоже белый», - успела отметить девушка, прежде чем зажмуриться. Но выстрел так и не раздался. - Похвально. – ничуть не смутился Режиссер, - Я в вас не ошибся. А что если так? Теперь белый пистолет упирался в грудь Критику. - Не слушай егоооааарррр!– один из солдат выкрутил пленнику сломанную руку. - Я скажу все, что потребуется. – Сипло ответила радиоведущая. - Разумеется скажешь. Пленников увели прочь, следом унесли тела и все что осталось от аппаратуры. Режиссер задержался ненадолго, чтобы сорвать с окна шторы, открывая перед зрителями разгромленную, залитую кровью сцену. Третий Акт вот-вот должен был начаться.