Механика сердца, работа души

      — Как у тебя рука? — осторожно спросил мужчина, стараясь не впасть в сон.       — Ой, да всё в норме, пап, — отмахнулся Эдрик, указывая на лечебный пластырь на ладони, — Немного хрустит, но стало намного лучше. Да и вообще, я даже нашёл плюсы в этой всей ситуации.       — Правда? И какой же?       — У меня будет больше времени подготовиться к экзаменам! Бум! Ещё и Эм вернётся со своих и расскажет, что там было. Так что, я в шоколаде.       Аладор слегка наморщился. Быть в шоколаде — это было крылатым выражением, но даже так оно звучало глупо. Шоколад липкий, сладкий, а ещё привлекает некоторых жукообразных демонов. В таком случае уж лучше было бы говорить «я как в тёплой ванной». Нет, как-то слишком деревянненько звучит. Ай, к Титану это всё!       Он должен был сосредоточить свои мысли на других вещах. На детях, на жене, на потраченной впустую жизни, а не на глупых фразочках. Но в то же время его не покидало ощущение, что он вот-вот отключится. Слова в голове выскакивали из памяти, предложение переплетались между собой, и каждый раз, когда он закрывал глаза, его тело было готово упасть на пол.       «Я должен был поговорить с Эмити, пока ещё в нормальном сознании», — поставил цель про себя Блайт, вставая с кресла. Сын тут же вскочил на ноги после этого.       — Ты куда?       — К твоей младшей сестре.       — Эмм… Не думаю, что она будет рада тебе сейчас.       — Но это очень важно. Если я не-не скажу ей сейчас, то уже никогда.       — Не преувеличивай, пап, — с улыбкой на лице протянул парень, мягко касаясь плеча и стараясь повернуть назад, — Мы же можем все твои слова записать, и всё! А Миттенс лучше не тревожить — она, конечно, стала добрее в последнее время, но не настолько, как тебе кажется.       — Но-но…       — Всё нормально, все будет круто, — напевал собеседник, вновь усаживая своего отца в кресло и сам плюхаясь на диван. Он быстро провёл пальцем по воздуху и в его ладонях появились листы бумаги и ручка, — Итак, что же ты хотел бы ей сказать?       — Я… Ну… Это… Хотел бы попросить прощение…       — «Попросить прощение», да. Записал. Что дальше?       — Так, я хотел попросить прощение, поговорить с ней о… о волосах или об Одалии? Ой, пустая моя голова.       — Напишу тогда оба варианта, — промычал себе под нос Эдрик, — Что ещё?       — Да, конечно есть, просто… Ох, было бы гораздо проще, если бы наше тело было бы механизмом, как часы или печь. Тогда к нам всегда бы шла инструкция, — пробормотал Аладор, внезапно встряхнув голову. Опять его вело куда-то не туда, — Сынок, дай то, что ты написал. Может, я что дополню.       Без лишних слов парень выполнил просьбу. Итак, всё, что было на листе бумаги представляло из себя два предложения: «Попросить прощения. Поговорить про волосы и Одалию». Вроде бы всё есть, но чего-то не хватает. Да, это просто список задач, а нужен был план — как, что и когда говорить. Сжав ручку между пальцев, мужчина начал писать. Это казалось ему так легко, будто он водит рукой по воздуху. Может из этого что-то получиться!       Спустя пару секунд его тело стало каменным и он пошатнулся вниз. Он тут же рефлекторно дёрнулся назад, прикрыв глаза. И вот, он открыл их и увидел перед собой чёрт возьми что: это больше было похоже не на слова, а на закорючки. Это не должно было так работать! Крепко зажав ручку между пальцами, он попытался вывести имя своей дочери, но вместо этого получилось нечто вроде «эммммммииии»… Блайт поднял свои глаза на Эдрика. Тот сморщил лицо, потирая руки. «Я не могу выразить всё, что нужно сказать, через запись. Только через разговор».       — Может, мне стоит продолжить писать, а?       Сын ни в чём не виноват, он хотел помочь. Может, стоило дать ему задание, на которое он отвлечётся? Но для этого ему придётся придумывать план, а у него уже голова забита. Да Титан его возьми, он уже начинает забывать, что нужно было сказать. У него нет времени на другие мысли. Просто нет.       — Прости, сынок, — выдавил он из себя, вставая с кресла и убегая в сторону спальни дочери. Так быстро, как позволяло его тело в таком состоянии.       — Папа, нет! — выкрикнул парень, вскакивая на ноги, — Стой! Ты что, хочешь, чтобы нас опять наругали?       Какая-то часть Аладора хотела принять совет и повернуть обратно, но нет. Только не сейчас. Только не сегодня.       Внезапно из-за угла вышел Эдрик, с ошарашенным взглядом и выставленными вперёд руками. Мужчина не успел вовремя остановится и полетел прямо на него… Вернее, сквозь него. То было иллюзией, что должна была его остановить. Что же, ей это удалось.       — Пап, послушай, — раздался голос сына сзади, — Я понял, ты хочешь исправить ситуацию. Но неужели нельзя немножечко подождать? Миттенс сказала, что подумает…       Глава семейства туго промычал себе под нос. Нет, он не мог подождать. А вдруг он забудет то, что нужно было сказать, как забыл все эти дни одиночества в мастерской. Да, Эмити могла обидится на него, как уже сегодня было, но по крайней мере он сумеет изложить её то, что он думает. Встав на ноги, старший Блайт отмахнулся от иллюзии и побежал дальше. Коридор направо, лестница слева, пятая дверь от правой стены — зачем им нужен был такой большой дом?!       Слава Титану, он всё-таки нашёл нужную комнату. Он не слышал звуков шагов сына или дочери позади, так что время было. Он начал стучать в дверь, и кажется настолько этим был затянут, что теперь будто в его голове стучат. Ответа не было. «Она сильно обиделась на меня, верно», — протянул про себя мужчина, опуская руки и тихо выдыхая.       — Эмити, ты там? — осторожно спросил он, прикладывая ухо к дверному замку, — Послушай, дорогая, я понимаю, что много что сделал не так. Понимаю, что ты злишься на меня, и это нормально. Но прошу, прошу тебя — дай мне хоть слово сказать. Я… У меня не будет потом второй возможности. Пожалуйста, открой дверь… Открой… дверь…       Аладор молча стоял у двери, но оттуда не раздавалось ни единого звука. Наконец поняв, что и сейчас он вновь допустил просчёт, он медленно опустился на колени, уставившись вниз на пол. Когда же это всё кончится?       Неожиданно раздался звук открывающейся двери. Мужчина стремительно поднял голову, но спереди никого не было. А вот сбоку…       — Я думала, что Эмира тебе сказала, что я обо всём подумаю, — устало сказала девчонка с розовыми волосами, накинув полотенце на руку.       — Эмити! Как я рад… Прости, но я должен поговорить с тобой. Пожалуйста.       Дочь увела взгляд в сторону, провернув ручку двери до конца и распахнув дверь. Пару секунд она смотрела куда-то в сторону, а затем перевела взгляд на отца. Она закрыла глаза, сморщив лицо, а затем, будто через силу, махнула рукой в сторону своей комнаты.       — Ладно. Только прошу, не стой вот так. Это странно.       Будто получив новый заряд энергии, глава семейства тут же поднялся и вошёл внутрь, испытывая непонятное волнение. Он стоял прямо посередине комнаты, боясь, что если он попытается сесть на кровать, то запачкает остатками своих Отвращений. Эмити аккуратно сложила полотенце в один из шкафчиков, а затем села на кровать, вся сжавшись. «Да, я просто обязан был с ней поговорить».       — Ну, за что ты хотел извиниться? — тихо задала вопрос она, поправляя волосы у лба.       — За то, что меня так долго не было рядом, солнышко. Я не замечал, как мало я участвовал в твоей жизни, и жизни всех вас. Мне очень, очень стыдно.       Сказав эти слова, Аладор почувствовал облегчение на своей груди. Будто сняли с неё камень. Но это чувство длилось ровно до той секунды, как он посмотрел на своё солнышко. Она, казалось, сжалась ещё сильнее, по её щеке медленно текла слеза, а зубы крепко стиснулись. Что… что он сказал не так?       — Я… опять всё испортил.       — Я прошу…       — Что я сделал не так? Скажи мне, пожалуйста, — дрожащим голосом спросил мужчина. У него начало складываться ощущение, что какое бы действие он бы не сделал, оно обязательно обернулось бы ошибкой.       Эмити подняла на него глаза, и это был самый колючий и пламенный взгляд, который только он видел. Ни у жены, ни у него, ни даже у гвардейцев — у неё единственной получилось ударить его одним лишь взглядом.       — Можешь возвращаться в свою конуру. Это будет лучше любых прощений.       — Ч-что?! Я… Я не пойму…       — Конечно, ты не помнишь! Ты даже не помнишь, что было вчера! Зато я навсегда запомню то, что вы с мамой делали мне, — прошипела дочь, сжимая руки в кулак и дёрнувшись в сторону.       — А что я делал с тобой не так?       — О, я тебе скажу, что вы сделали. Вы всю мою жизнь под себя сделали! Говорили, с кем дружить, что делать, и как устроены вещи. Вы сделали из меня такую же злобную и высокомерную стерву, как вы оба! И… И только мне стоило начать жить по-настоящему, вы начали меня давить. Выбрасываете моих друзей из школы, запрещаете общаться с моей… моей… Ай, вы даже к волосам придрались! Почему бы вам не слепить Отвращенье с моим лицом, а?! Оно-то точно будет вас слушать!       Аладор тупо уставился на девчонку, и он не мог сказать и слова — ему будто прищемило горло. Как, он разве как-то вредил Эмити? Насколько он помнил, он всегда пытался сделать всё, чтобы она достигла своей мечты — поступила в императорский ковен. Он успокаивал Одалию в крайних ситуациях, и даже сейчас пытается прояснить отношения. Что он мог сделать плохого?       «Ты забываешь о том, что постоянно забываешь», — напомнил себе Блайт, отводя взгляд от своей дочери. Ему было стыдно смотреть на то, как она плачет, отвернувшись в сторону стены и сжимая себя руками. Что же, если она говорит, что он так всё делал, то это имело место быть. Он не знал, что именно он делал, но судя по этой реакции — ничего хорошего. И с этим нужно что-то делать.       — Я… Я могу это как-то исправить? Может, я могу сделать что-то для тебя?       — Ты лучше помогаешь тем, что ничего не делаешь, — повернулась собеседница с улыбкой на лице. Но она не была доброй, хитрой или злой. Казалось, что Эмити было больно держать её, — Вот всё, что ты можешь для меня сделать.       Отец опустошённо уставился вниз, на пол. «Я полезен в своей бесполезности». Он хорош тем, что никаких решений не предпринимает, и от того у них у всех всё хорошо. Но ведь это не так! У них не всё хорошо, о чём говорит хотя бы ссора его жены с ребёнком. Да и сам он принимал решения, которые были хорошими — или что, он должен был позволить Одалии преследовать их дочь только из-за того, что она защищала своего друга?!       — Почему ты считаешь меня бесполезным?! — провыл мужчина, чувствуя, что внутри него что-то ломается. Как в машине, у которой отваливаются колёса.       Эмити встретила его серьёзным взглядом, и в этот раз он ответил ей также. Почему она даже не хотела послушать его, дать шанс ему помочь? Он же хотел как лучше. Он мог сделать что-то лучше!       — Я же хочу как лучше…       — Я знаю, как вы умеете делать всё «лучше».       — Но ведь я готов тебя слушать! — обречённо выкрикнул мужчина, резко разворачиваясь в сторону. Он не хотел обидеть свою дочь, но уже просто не мог держать своё разочарование внутри, — Я был не прав, делал плохие вещи, я могу это принять! Но если мне не дают сделать работу над ошибками, всё починить…       Он не смог договорить фразу до конца — нужные слова просто вылетели у него из головы. Да и собственно, зачем они ему, раз он хорош, когда ничего не делает? Ладно, он не будет! Дёрнув рукой вверх, он повернулся в стороны двери медленно пошёл назад.       Впервые у него появилось желание что-либо разбить. Выйдя в коридор, он начал осматриваться, в поисках какой-нибудь глупой вещицы. Да, эта тупая ваза с кривыми лицами демонов им точно не нужна! Тяжёлыми шагами он направился к ней, протягивая вперёд руки. Он сейчас её разобьёт, на куски расколет.       Но вот, он держал её в ладонях, когда в голову ему пришла запоздалая мысль — это был подарок его жене от очень влиятельных ведьм. Он уже не помнил, каких именно, но если так подумать, их окружение только из таких ведьм и состояло. И если он сейчас его разломает, то не только навлечёт гнев и недовольство Одалии, но и выкажет знак неуважения тем особам. «У них будто глаза повсюду», — устало выдохнул мужчина, удерживая подарок в дрожащих руках.       Он поставил её на место, вцепившись тут же себе в волосы. Неужели Эмити была права — он был хорош только когда был у себя в мастерской? Жена относилась к нему как к болвану, собственная дочь ненавидела его, и это только потому, и всё это происходило именно тогда, когда выходил из своей рабочей зоны. Возможно, что все его попытки помочь действительно были не нужны — он уже ничего не помнил и не знал про них, и при всём при этом как-то вмешивался в их жизнь. Может она только притворялась, что они её друзья? Или Одалия делала вид, что хочет наказать свою дочь, хотя на деле всё было иначе?.. Да нет, это же глупо!       «Да к Титану все эти глупо и не глупо,» — махнул рукой Аладор, плетясь обратно в мастерскую. Зачем ему думать, если всё, для чего он был нужен — это создавать? Если он был так хорош только в этом, то на другие вещи даже и мысли тратить не стоит. А то, что он испытывал сейчас, вполне можно было перевести в нужное движение.       Он слышал, что разгневанные люди сильнее вбивают гвозди молотком.