pacify him

Хосок ненавидит слабых и беззащитных. Ненавидит их беспомощные взгляды, невозможность постоять за себя, их хрупкость, что просачивается в каждом неуверенном движении. Ненавидит лица, ненавидит испуг во взгляде. Ненавидит и любит наблюдать, как быстро они меняют свой облик, стоит лишь немного припугнуть: как тухнет взбудораженный взгляд, сбивается ровное дыхание. Это удивительно: то, как он может ломать людей. Как сделает один шаг вперед, а его жертва — три назад. Завораживает до отвращения. — Ты за столько времени так и не научился уважать старших? — когда он шипит и щурит глаза, возвышаясь над очередным первокурсником, держащим поднос с едой, внутри разворачивается ураган. У первокурсника маленькие бегающие глазки, здоровая порция говядины с рисом и высокий лоб, так подходящий для долбящих щелбанов. Вокруг шумно, ученики толкаются в очереди, но Хосок смотрит на него: очередного неудачника, так быстро влившегося в образ жертвы, вжимающего голову в плечи, чтобы не получить. — Не знаешь, что надо пропускать в очереди хёнов? Или мне… — он засовывает руки в карманы штанов, чуть склоняясь к испуганному лицу. — Помочь тебе это понять? Агрессия держит его изнутри: плюется оскорблениями и горделиво пыжится, когда первокурсник, не прекращая заикаться в извинениях, скрывается в самом конце очереди, даже не возмутившись. Хосок хмыкает довольно и выбирает себе обед: сэндвич с тунцом и гранатовый сок. — Ты опять спиздил чужое место в очереди? — лениво спрашивает Чимин, когда друг подсаживается, игнорируя дресс-код колледжа и не снимая развернутую козырьком назад кепку. — Не стыдно издеваться над мелкими? — С чего бы это? — фыркает Чон, тут же подхватывая тонкими пальцами выпавший сыр. — Не виноват, что они такие тряпки. — Твоя репутация способствует развитию их страха, не понимаешь? — А твое ебало способствует развитию моей агрессии. Давай есть? Несмотря на периодические тёрки, Чимин неплохой собеседник. А ещё у них богатое совместное прошлое, из-за чего до сих пор держатся вместе, не подпуская в свою компанию больше никого. Хотя Пак, в отличие от старшего, никого без причины не трогает: ему по приколу иногда смотреть, как Хосок даёт слабым оплеухи, но сам он никогда не вмешивается. Когда в их классе в осеннем семестре появляется новенький, пять раз поправивший очки на носу во время представления, Чон удовлетворенно потирает ладошки, как пакостная муха, увидевшая сладость. Тот перевелся черт пойми откуда и зачем, такой себе молчаливый задрот: черные очки с грубой оправой, прилизанная челка, жилетка на правильно застегнутой рубашке и дурацкий большой портфель. Два дня назад Хосок уже свесил этот портфель с окна второго этажа, довольно смотря на лицо Ким Тэхёна под смех и щелчки камер других учеников, собравшихся позади. Да вот проблема заключалась в том, что Хосок не был удовлетворен. Не из-за того, что Тэхён мало плакал или заикался, вжимал голову в плечи, боясь возразить, или же рассказал директору о произошедшем. Проблемой оказалось то, что в реальности он не сделал ничего из этого. В тот раз он постоял возле Хосока, взглянул спокойно, настолько непроницаемо, что у Чона слышимо заскрипели зубы; поправил темный галстук, крепко затянутый на смуглой шее, и просто… Ушел. Наплевав на свой дурацкий портфель, который Хосок так и не выбросил из окна, наплевав на то, что его, вроде бы, публично пытались унизить. И униженным остался Хосок, потому что его выходки никогда ещё не игнорировались его же жертвами. Разозленный и бойкий, на следующий день он попытался заставить Тэхёна отдать ему свою домашку, угрожающе склонившись над чужой партой. Тэхён, похлопав длинными черными ресницами, молча отдал ему свою аккуратную тетрадку, и Хосок уже начал чувствовать триумф; только-только расплылся в широкой улыбке, пренебрежительно бросив взгляд на спину ботана, только начал пыжиться, выпячивая худую грудь под слоем яркого оверсайза, как тетрадка, открытая уже на паре, оказалась пустой. Там не было ни конспектов, ни домашки, ничего. Сшитые пустые листы, нетронутые ручкой, и препод, которому Чон эту же домашку собирался демонстрировать, шутку не заценил. Угроза позвонить родителям и плохая оценка — вот, чем Хосоку отплатил чертов ботан. И это выводило из себя невероятно, потому что все его старания проходили мимо, будто Хосок — комар, решивший высосать кровь из фонарного столба. Он закрывал Тэхёна в туалете на целый день, да вот ровно по звонку тот заходил в класс, будто ничего не случилось, с ровной спиной и неизменно безучастным лицом. Прятал его вещи в раздевалке после физкультуры, но каким-то образом у Кима находилась дополнительная пара и штанов, и рубашки, и он уходил домой всё так же невозмутимо, даже не пытаясь найти спрятанный комплект и не унижаясь перед гогочущей толпой дебилов вокруг. Хосок даже пытался банальные подножки ставить, мечтая наконец увидеть новенького на полу, но каждый раз внимательный ботан замечал его ногу ещё до того, как Чон её выставлял вперёд. И чем более провальными оказывались планы, тем больше Хосок злился. Поэтому сегодня у него есть ещё один, и, съев добрую половину сэндвича, Чон начинает продумывать действия. Чимин не мешает, уставившись в телефон и зализывая ранки на губах, люди вокруг рассеиваются с первым предупреждающим звонком на занятия. Немного поковырявшись в вылетевшем сыре, он небрежно вытирает руки о края растянутой футболки, оставляя на ткани жирный след. — Ты мерзкий, — комментирует Чимин, скривившись. — И я знаю, что ты ненавидишь грязь. Небось застираешь пятна ручками сразу после пар, зачем марать тогда? — Отстань, а? На улице слишком холодно для футболки и свободных джинсов, больше самого Чона в два раза, но он все равно шныряет за зданием колледжа, дрожа от свежего ветра и выкуривая четвертую сигарету. Довольно потирает заледеневшие руки, когда слышит приглушенный звонок за стенами, и возвращается в здание задним ходом, не желая напороться на учителя. Кабинеты после четвертой пары быстро пустеют: никто не желает оставаться в колледже дольше положенного, кроме, разве что… Спрятавшись за стенкой, Хосок поглядывает на суетящегося возле ботанской первой парты Тэхёна, развернутого спиной. Их кабинет — неотремонтированный, находящийся в самом дальнем крыле, и урчащая агрессия подбирается довольным котом, потому что тут никто не увидит. Тэхён, сгорбившийся над портфелем, не замечает чьего-то присутствия: педантично складывает учебники, выравнивая страницы, шуршит своей дебильной зеленой жилеткой с рубашкой под ней. — Попался, ботан? — Ким вздрагивает от резкого звука, тут же оборачиваясь, но Хосок уже захлопывает дверь. Ухмылка расползается по лицу. — Можешь начинать дрожать. Ветер за окнами свистит, глуша его речь и нагоняя осенние тучи, но Хосок слишком возбужден и зол, чтобы что-либо замечать. Пелена эмоций застилает глаза: он видит смуглое лицо ботана, его застывший взгляд и крупные черты; видит прилизанную темную челку, в которую уже планирует вцепиться пальцами; видит то, как Тэхён будет умолять его остановиться и не бить так больно, скрюченный на пыльном полу кабинета. Заплачет, наконец-то сломленный и разбитый, держащий маску вначале так хорошо. Он срывается резко и агрессивно. Дернувшись вперед, хватает ботана за грудки, рыкнув и крепко вцепившись в ткань жилетки, напирает, заставляя его пробуксировать назад, к одной из дальних парт, и Хосока трясёт от нервного возбуждения. Ненависть поднимается вихрем. Потому что Тэхён дебил и ботан, потому что он не поддается, потому что он унизил Хосока вместо того, чтобы склонить голову. Но что-то идёт не так. Хосок знал, что тот высокий и наверняка тяжелый, но, как оказывается, Тэхён ещё и совсем не по-ботански сильный. Чон не успевает моргнуть, как в следующий миг его руки легко отцепляют от ткани, а ещё через секунду задыхается: тэхёнова ладонь заламывает его обе руки. — Блять, ублюдок… Взгляд Тэхёна за очками невозможно разглядеть. Хосок резко вдыхает, пытаясь оттолкнуть чужую руку от себя, впивается ногтями в рубашку, но дыхание спирает: Ким сдавливает пальцы. Хосок злится и трепыхается, его лицо постыдно краснеет от унижения, и… Блять, что с этим придурком не так? — Смотришься получше, когда молчишь, — Тэхён внезапно возвышается над ним, и Хосоку становится действительно плохо. Мерзко, черт, уберите от него этого… — А если твой грязный рот чем-то занять, будет ещё лучше. И выпускает руки из захвата. — Чего, блять?! — Хосок не тупой, понимает намёк; он готов блевать от отвращения прямо тут. — Гребанный пидорас, да я тебя… Тэхён выше него. Выше и шире, и мощнее, и Хосок сдувается достаточно быстро; именно в тот момент, когда его хватают за затылок, грубо сжав волосы. — Тут пидорас только ты. Знаешь, кто такие пидорасы? — спокойно и размеренно перебивает Тэхён, и Хосок взрывается. Он дергает головой, пихает руками чужую грудь, поднимает ногу, чтобы пнуть, но ботан тянет за волосы сильнее, причиняя боль. — Именно такие подонки вроде тебя. Ты решил, что можешь просто так издеваться над другими, да? Сам себе право дал? — Закрой свой ублюдский рот, иначе я… — И думаешь, что ты такой классный и всесильный, потому что можешь унижать всех, кто не набьёт тебе морду в ответ. Верхушка пирамиды, ага? Внутри пылает. Злость распирает, Чон напрягается, сжимая челюсти до скрипа зубов, и не может смотреть вперед. Не на Тэхёна. — Только вот это не так. Ты правда думал, что попытаешься сделать меня изгоем? Задеть приколами третьеклашек? Придурок, блять, Чон, ты такой придурок. Хосок пытается отпираться. Давит на чужое тело, отстраняя от себя, упирается, громко дыша и краснея от стыда, но Тэхён внезапно давит на плечи так резко и сильно, что становится плохо. Чон держится, как может, но острая боль простреливает тело, и он ошарашенно понимает, что только что просто силой упал на колени; плечи ноют, и он лишь пытается встать, напрягая ноги, как щелчок камеры заставляет замереть. Ебанный. Щелчок. Камеры. — Вот так вот, Хосок-а. Попытаешься убежать, и я покажу колледжу один прелестный кадр. О, кто откажется увидеть главного задиру, сидящего перед пацаном на коленках? Многообещающе, не так ли? Хосок трясется от злости, сжимая кулаки и опуская голову ниже. Он ненавидит Тэхёна так сильно, Господи, он разорвал бы его на малейшие части и скормил гиенам. Смотрел бы, как его чертовы останки гниют в их прожорливых ртах. — Очистишь рот от грязи, или мне тебя избить? Подозреваю, ты пришел сюда явно за вторым. Можем поиграть на равных: кто кого ударит сильнее, да? Любишь такие игры? Ты не очень похож на спортсмена, честно говоря, — Тэхён осматривает его, наклонившись и продолжая держать руку в волосах. — Больше похож на латентного любителя сосать. Хосоку плохо. Его мутит, колени болят, а слезы предательски скапливаются в уголках глаз. Нахуя затевал это, не зная, на что этот ебанный новенький способен? — Не продолжишь — начну снимать видео. Хосок сглатывает ком в горле, и одна слезинка не удерживается, скользя ниже по щеке и задерживаясь на горящей шее. Пальцы дрожат, ширинка Тэхёна маячит перед глазами внушительным темным бугром. Если бы Чон знал, что скрывается за чертовыми ботанскими очками новенького, он был бы умнее. Держался бы от греха подальше, продолжал травить малолеток, давал по съебам сразу же, как только Ким подходил бы хоть на метр ближе. Но он тупой и импульсивный, и Хосок едва ли понимает, что это он сейчас за мгновение до того, чтобы умолять и плакать о прощении, а не представленный в идиотских мечтах Тэхён. Но в глазах ботана ни намёка на жалость. Всё так же спокоен, но теперь Чон видит, что за этим спокойствием скрывается не глупость или дешёвая игра. За ним — то, что сломает по частям его самого. Животный страх парализует тело, когда Тэхён прямо перед его лицом расстёгивает ширинку на штанах. Его душит ненависть и стыд, но камера прямо над головой не даёт просто сорваться и убежать. Хосок из шкуры вылезет для того, чтобы новенького уничтожили и растоптали все, кто тут учится, чтобы он почувствовал себя самым жалким и ничего не стоящим человеком на планете. — Чего застыл? Думаешь, я всю работу за тебя сделаю? — спрашивает Тэхён, игнорируя полный ненависти взгляд. — Я прикончу тебя, как только выйду из этого долбанного кабинета. Ты пожалеешь тысячу раз, что делаешь это. Тупой обмудок, вот кто ты тако… — Твой рот никак не закрыть, да? Я ведь нашел ему применение, ай-яй-яй, — ботан драматично качает головой, в следующий миг замахнувшись и отвесив Хосоку пощечину. Ебанную, блять, пощечину, и Чон не успевает даже переварить эту информацию, потому что от силы удара его голова отшатывается в сторону, а перед глазами пляшут искры. Слёзы бесстыдно катятся по его покрасневшим щекам, ногти впиваются в кожу ладоней так сильно, что, возможно, уже пошла кровь. — Приступай. Тэхён скучающе наблюдает за тем, как трясутся хосоковы руки при попытке вытащить вставший член из трусов. Нет смысла отрицать, что его заводит то, как люди вроде Чона ломаются. Маленький, жалкий парнишка, возомнивший себя судьей и правителем чужих судеб, но сейчас именно он ревёт, не стесняясь. Даже не бормочет свои смешные проклятья: возможно, надеется на какое-то чудо, возможно, из-за стресса даже не до конца понимает происходящее. Тэхён удовлетворенно стонет, когда Хосок наконец-то берёт в рот после пяти попыток, порции новых слёз и ещё двух обещаний раскромсать Кима на маленькие части при первой же возможности. Чон совсем неумело мажет влажными губами по головке, кривится и пытается отпрянуть при первом же ощущении солоноватой смазки, но чужие пальцы опять вплетаются в его волосы, больно удерживая на месте. Хосок шмыгает мокрым носом, придвигается ближе и пытается взять больше, обхватывая налитую кровью головку и не останавливаясь на этом. Он будто думает, что Тэхён быстрее кончит, если он просто поместит в рот чужой член полностью, что с такой неопытностью выглядит просто жалко. Киму надоедает после четырех минут неумелых попыток насадиться на член, тепло чужого рта едва ли ощущается с хосоковой вознёй и вечно мокреющими щеками. Он громко вздыхает, резко хватает задиру за подбородок, фиксируя его лицо и силой пытаясь протолкнуться глубже. Хосок плачет и тут же давится, а когда член входит наполовину, растягивая рот, он и вовсе хватается за ноги новенького, судорожно сжимая их и выдавая столько задушенных звуков, что в итоге Ким отпускает его, с отвращением вытирая мокрые от слёз и слюней руки о чужие растрепанные волосы. Ему мерзко от слабых стараний, но на большее гроза и хулиган колледжа просто не способен сейчас. Он не может даже перестать реветь. Хосок разрушен. Он не пытается убегать, когда Тэхён его наконец-то отпускает, не дёргается, когда тот, собравшись, перед уходом садится на корточки, заглядывая в опухшее из-за слёз лицо. — Начиная с завтрашнего дня ты прекращаешь свой гребанный буллинг, — тихо обращается к нему Ким, так же спокойно выговаривая слова. — Стоишь в очереди в столовой сам, делаешь домашку сам, отвечаешь словами на отказы, а не избиениями. Усёк? Чон не произносит ни звука, смотря в пол ничего не выражающим взглядом, но Тэхён знает, что тот его прекрасно слышит. — Если я что-то увижу, трахну тебя на этот раз не в рот. Порву твою маленькую задницу без растяжки, — добавляет он напоследок, хмыкая, когда Чон заметно вздрагивает, но упрямо не поднимает взгляд. — Я воспитаю из тебя хорошего мальчика.