чай на столе

Дверь легко закрывается, издавая разрезающий тишину звук удара. Девушка не слышит этого удара, потому что ее уши заняты наушниками, как и всегда в последнее время. Какая-то спокойная, мало известная ей самой музыка льется медленными ритмами, заполняя ее мысли и сознание. Сумка летит на пол сразу же после кроссовок, кофта небрежно брошена куда-то в сторону вешалки, но она так до нее и не долетает, оказываясь на полу. Девушку это очень мало волнует. Уже обессиленные ноги ведут ее на кухню. Она, свободной от телефона рукой, двигает прозрачный стакан ближе к себе и, беря в руку графин, наливает немного воды. Жидкость приятно обволакивает будто высохшие напрочь легкие, а на шершавых обветренных губах остаются небольшие капли. Она тут же их облизывает, стараясь забрать больше влаги. Выдыхает тяжело и опирается на кухонный стол, закрывая глаза. Последняя песня плэйлиста без определенного названия, как назло, заканчивается и наступает тишина. Девушка наконец слышит все звуки квартиры, но вместе с этим и тишину. Тишина пугает ее, потому она стремительно нажимает на экран телефона, тыкая пальцем по поверхности, дабы включить что-то еще, не оставаясь наедине с самой собой. Только лучшим решением было бы остаться. Она думала, что хоть сегодня сможет без этого, обещала ведь себе попробовать. Только появившаяся надпись «Experience» на экране и знакомые звуки доносящиеся из наушников так не думали. Женя сама не понимает как в ее руках оказывается лезвие. Не понимает, как и всегда до этого. И будет еще сто раз жалеть и обещать себе, что так больше делать не будет. Но она снова хочет чувствовать телесную боль, дабы заглушить душевную. Лезвие режет также, как слова в интервью той, кого она считала «своим всем». Шрамы внутри нее временно, но будто затягиваются, а на запястьях появляются новые. «and I don’t talk shit about you in the internet» Ни одна мысль не посещает ее голову, потому Женя, под не перестающий и надоедливый стук дождя за чуть приоткрытым окном, быстро засыпает. Тонкий бинт на ее запястье покрылся красными следами не высохшей крови, а сама рука ныла от боли, но та казалась даже приятной. Приятней обращать внимание на нее, чем на то, что происходит внутри раненой Женькиной души. Темные деньки яркой осени тянулись мучительно долго. Каждый день, возвращаясь домой ей казалось, что она проживает один и тот же день заново. Хотя были и дни, которые существенно отличались, но к сожалению не в лучшую сторону. Этапы Гран-При Жене не удавались совсем, отчего боль лишь ухудшалась с каждым разом. И душевная, по воле всех обстоятельств, и физическая, по воле видимо самой Жени. Кульминацией сие скучного сюжета ее жизни, катящейся на дно, должен стать Чемпионат России. Глубокие, и не очень, царапины на запястье в основном левой руки в холодную русскую зиму скрыты пластырями, небрежно расклеенными, и несколькими слоями одежды. Ветер неприятно обдувает лицо, когда Женя выходит из аэропорта. На душе скребут кошки, точнее, она откровенно боится. Женя сильная, бесстрашная, конечно. Но сейчас она боится. Чего же больше? Возможного провала и полного пропуска сезона? Или встречи с той, кто мучила ее всю жизнь на тренировках, но даже за столько километров продолжает это делать. Только теперь по-другому. И было бы не так больно, если бы она каталась у нее снова с травмой, как больно сейчас. Снежинки аккуратными и ледяными, как та самая женщина, следами остаются на ее щеках, пока Женя доходит наконец до дверей отеля. Сейчас, впервые за последнее время, она выбирает не мучить себя, а просто лечь спать. И не думать о том, как ей предстоит кататься снова здесь, в родной Москве, которую она возненавидела только и лишь по одной причине. “you made me hate this city” Заледеневшее окно — полное отражение ее самой. Воющий ветер за стеклами проникает в сознание, все же не сбивая мыслей, которые так хочется вытащить из головы. Женя натягивает рукава по самые ладони, уже по привычке. Шмыгает носом и подходит к зеркалу. Холодные, бледные пальцы рук касаются лица, поправляя макияж, а затем волос, заправляя маленькую выбившуюся прядь обратно. Глубокий выдох. Она берет чемодан за ручку и выходит из комнаты отеля. Лезвий с собой нет, а очень жаль. Жене жаль. «Опять...». Опять не получилось. И легче думать, что дело в не до конца восстановившейся физической форме, чем в том, что внутренняя боль уже убила ее изнутри и не осталось сил, чтобы бороться дальше. Уже нет. Убедившись в том, что в темном холле отеля нет ни единой души, Женя рукава кофты осторожно поднимает наверх. Она сдирает пластыри резким движением, некоторые раны начинают кровоточить. Боль вернулась. И ей даже немного лучше, ведь это отвлекает. Женя долго пыталась успокоить себя тем, что расставание с человеком, с которым все равно ничего не могло быть, не должно приносить столько боли, что это нездорово. Может и так, только все, что было после олимпиады и после ее ухода — это все совершенно не здорово. И вина эта в большинстве своем не ее. А той самой женщины, с которой иметь ничего она не могла. На диван прямо рядом с ней кто-то садится. Женя не слышала ничего до этого, но такое яркое присутствие человека рядом заставляет сильно вздрогнуть от испуга и повернуть голову. Широкие шокированные глаза теперь видят спокойные, даже будто немного грустные напротив. И Женя эти глаза из тысячи узнает, отчего становится еще страшнее. Женщина берет ее ладони в свои, выглядывая в темноте багровые линии на бледных худых руках. Вздох. - Что же ты с собой делаешь, Медведева…? - Этери… Она не успевает ничего сказать, потому что оказывается в крепких объятиях, из которых выбираться, даже если очень хочется, нет сейчас сил… … И произвольную она проедет так, что зал встанет. На руках чуть позже затянутся десятки шрамов, а эти самые руки будут зацелованы намного больше, чем десятки раз.