Письма

      Светает. Мрачные силуэты грубой мебели, очерченные сумеречным светом, становятся жёстче с каждой минутой, вырывая из обстановки угловатые неприглядные куски. Миша наблюдает за неспешной метаморфозой, сидя в рабочей зоне комнаты, откинувшись на спинку офисного кожаного кресла и задрав ноги на стол. На коленях пригрелся дорожный ноутбук. Неверный скудный свет занимающегося дня проникает из большого не занавешенного окна, раскинувшегося справа на полстены. Руки замерли над клавиатурой, пока взгляд отмечает все нарастающую резкость линий, углубляющуюся темноту и едва заметное глазу движение всей громады слившейся воедино тени, ползущей по голой стене.       На краю столешницы примостился простой грубый толстодонный стакан. Бурбон, плещущийся в нем с раннего вечера, отбрасывает мутную тень, почти не пропуская слабый свет. Алкогольные пары окутывают пространство вокруг, забиваясь в нос, въедаясь в кожу, пропитывая собой одежду, обивку и дерево. Миша отворачивается от импровизированного театра теней, скользя невидящим взглядом по успевшему потухнуть экрану у себя на коленях и всматриваясь в янтарный напиток, будто живущий своей жизнью. Еле различимые прозрачные потёки тянутся вверх, стелясь по гладким стенкам почти до середины стакана, удерживаемые выдыхающимся виски, медленно теряющим градус. Миша напрягает зрение в попытке разглядеть само движение смешивающихся над поверхностью широкой приземистой тары субстанций. Он так увлекается, что замечает прошивающий толщу бурбона яркий солнечный луч, только когда тот, успев поплутать в массивном стеклянном дне, взрывает темный напиток насыщенным теплым фейерверком, выливаясь на стол бликами оттенков от почти белого до цвета мореного дуба.       Таким же фейерверком взрываются и мысли, до того вялые и невзрачные, затихшие на время зари. Миша отводит взгляд от мерцающих отсветов, легко касается тачпада, пробуждая рабочий инструмент, и не глядя обнимает стакан прохладными пальцами. Никем не замеченный солнечный луч растекается ещё более ярким пятном, согревая темное дерево столешницы, пока губ касается тонкий прозрачный край, и жидкий янтарь привычно скользит по языку, делясь с человеком другим теплом. Миша запускает виски скользнуть вдоль стенок по кругу, снова подносит стакан, пригубить ещё глоток, и так же не глядя ставит обратно — ровно в то же место.       "Счастье. Как думаешь, Дженсен, что это? Возможность быть самим собой? Может, смелость быть таким? Бежать сквозь поле ещё зелёной ржи, раскинув руки, чтобы хоть они и старая, но ещё живая футболка остались целыми, потому что мне семь, колосья нещадно хлещут по животу, бокам и даже груди. Но мне все равно. Первый класс остался позади, однако, все, что его сопровождало, не отпускает. Я понимаю, что ждал конца года в надежде, что станет легче, но обманулся, и я мчусь, мечтая лишь, чтобы на пути не оказалось преграды, способной меня остановить, потому что уверен, стоит перестать перебирать ногами, и слезы хлынут бесконечным потоком. А я устал плакать и больше не хочу тратить на это сил, но готов их искать на бег. Готов гнать, пока сердце и лёгкие не начнет рвать, а мышцы, уже горящие огнём, просто не откажут.       Я валюсь кубарем, сумев пересечь почти все поле, перекатываюсь по инерции, сминая колосья, инстинктивно сворачиваясь на них в клубок и чувствуя, что предавшее меня тело готовится сделать это ещё раз, таки разрыдавшись. И я даю себе зарок: впредь всякий раз, как меня настигает понимание, что терпеть больше нет мочи, что эмоции и обстоятельства сильней, и слезы подступают, перекрывая горло, я пускаюсь бежать. Не от того, что гложет и довлеет, но от самого себя, изматываясь так, чтобы ни на что другое — и слезы тоже — сил больше и вправду не осталось.       Семилетнему мне это казалось лучшим, что я мог придумать. И так оно и было. Пробежки спасали, вытряхивая мысли о безысходности, лишали негативных эмоций. Очищали тело и разум. И это работало, кто бы мог подумать... три десятка лет. Так мне казалось. Но я был счастлив. Каждый раз удаляясь от несправедливости, уходя от тяжёлых дум, растворяясь в мерном беговом шаге, вошедшем в идеальный ритм с дыханием, я чувствовал себя лучше, а когда сил двигаться не оставалось — счастливым.       Иногда ноги заводили меня на окраину города, временами — в непролазную чащобу. Однажды, когда мне было тринадцать, мне пришлось возвращаться к своим на автобусе, пробравшись в него обманом, потому что, не разбирая ни дороги, ни направления, полями, пролесками, мимо пруда и одинокой заброшенной фермы, я очутился в соседнем городе. Пришел в себя, налетев на не ожидавшего такого столкновения большого старого пса, вышедшего из укрытия потянуться и раструсить свалявшуюся шерсть. Невзирая на старость, он удержался на лапах, а вот я, споткнувшись, кувырком полетел на узкий тротуар.       Дворняга очухался быстрей меня и, пока я пытался рассмотреть себя после падения, подошёл поздороваться. Сидя я был ниже его стоящего, поэтому ему пришлось склониться, чтобы ткнуться крупной лобастой головой мне в грудь под самый подбородок. Грязный, ничейный, потрепанный, в тот момент он так сильно напомнил мне меня, что перехватило дух, но жалость все же не сумела прорваться на поверхность. Он жаждал ласки и не стеснялся её просить. То, с какой непосредственностью пес относился к своему виду и положению, настойчивость, с которой почти требовал внимания, перемкнуло что-то во мне. Причина моего очередного забега растворялась по мере того, как руки гладили, трепали и похлопывали беспризорную собаку, а та — становилась счастливее. Потому что вслед за ней счастливым становился и я.       Тогда я впервые понял, что можно быть счастливым, живя на улице. Вопрос лишь в том, смогу ли я позволить себе быть собой.       И я позволил. Однако сил относиться к окружающим, как этот пёс, у меня так и не хватило.       Когда моя свобода быть собой оказалась раздражающей забавой, плата за которую в тот вечер взималась просто потому, что могла быть взята, мне было почти пятнадцать. Я приходил в себя всю ночь, наскребая силы встать и вернуться домой. В отличие от тела, отказывающегося двигаться, голова была ясной. Мысли толпились, мозг горячечно пытался выискать ответ. Уже тогда я осознавал, что мне нужно найти решение, прямо сейчас, кривое, абстрактное, но я должен понять, почему. Зависть ли, страх, презрение, просто развлечения ради, а может, интерес, власть, влечение... Столько возможных причин, и все они могли быть и действительно имели место.       Пересилив протесты тела, я заставил себя подняться, а по пути домой понял, хотя сейчас вряд ли смогу восстановить ассоциативный ряд, вспомнить, как пришел к этому и как вообще мог думать о счастье после случившегося, когда каждый шаг давался с боем, что для счастья нужен ещё один компонент — сила быть собой. Несмотря ни на что".       Ладонь снова безошибочно точно тянется за бурбоном. Миша откидывается на спинку насколько позволяет кресло, пристраивает стакан на груди, обхватывая его сплетенными пальцами, и прикрывает глаза, поднимая из памяти старые воспоминания.       "Быть понятым и принятым таким, какой ты есть. Счастье. И если сам себя я сумел понять и принять, то... То. Бороться с любимыми, каждый день доказывая, что чего-то стоишь — вызов, который я тоже принял. Он взрастил во мне уверенность, что борьба эта бесконечна, и что за такое счастье нужно платить всегда. Пока ты, Дженсен, не показал мне иной путь".       Впервые за долгие часы маска усталости разбавляется налетом тепла. В уголках закрытых глаз резче обозначаются морщинки, а губ касается еле заметная улыбка. Миша отпивает ещё один маленький глоток, катает его на языке и позволяет скользнуть дальше в горло. Отставив стакан в ослепительно яркое солнечное пятно, Миша возвращает пальцы к клавиатуре.       "Оказалось, счастье приходит само когда учат любить себя. Без авансов, взяток и ухищрений. Его нет нужды искать, когда ясли его в самом естестве, и рождается оно непрерывно, если правильно трогают нужные струны внутри. Просто оттого, что любят без купюр, не за что-то и не ради чего-то. Не для выгоды, не преследуя целей, не по инерции или потому, что так надо или принято. А потому что я — это я.       Но куда большее счастье — подарив себя, всю свою любовь и преданность, осознать, что нужен и любим. Ровно таким, каков есть".       Ноутбук небрежно отставляется на стол поверх стопки бумаг, опасно кренясь на ней, но все же удерживаясь на краю. Миша встаёт, засовывая руки в карманы джинсов, привычно оставляя снаружи большие пальцы, и подходит к окну, ступая босыми ногами по нагретым доскам, а потом по мягкой яркой циновке. Нежный, но в то же время непокорный взгляд устремляется вдаль, выискивая что-то не за горизонтом, а внутри, найдя же — уверяется, что ничего не изменилось. Миша чувствует, что сейчас и сам может согреть солнце.       — Ты и есть моя квинтэссенция счастья, Дженсен.