Письма

      Самолет утробно, мерно гудит, и шум этот, должный за столько десятков, сотен часов, проведенных в воздухе, стать привычным, по-прежнему напрягает. Дженсену все равно. Он отрешается от окружающего легко и быстро. Наушники, книга или фильм, и он отрезан от мира. Воздушное судно для него такое же средство передвижения, как и любое другое, и Миша всякий раз испытывает волну благодарности просто за то, что Дженсен, сам того не подозревая, дарит ощущение благого исхода. Самолет — единственное место, а полет — исключительная ситуация, когда они безоговорочно меняются, и именно Дженсен становится Мишиным островком спокойствия, уверенности и безопасности. Миша никогда не говорил этого Дженсу и вряд ли когда-нибудь признается, хоть и почти уверен, что тот в курсе. Но в отличие от шуток и тем, царящих на съемочной площадке, этот момент Дженсен считает правильным тактично опустить, легко перехватывая контроль и подставляя воображаемое, а иногда вполне осязаемое плечо.       Сидя бок о бок, Миша думает о том, когда же он осознал этот факт, вытащив из подсознания в сознательную мысль, но не может припомнить. Он все еще хочет благодарить Дженсена всякий раз, когда они успешно приземляются, но всегда останавливает себя, понимая, как это будет выглядеть. Поэтому сейчас, глядя на любимый, спокойный профиль на фоне алеющего заката, Миша вновь мысленно извлекает чистый лист, решая записать это ощущение, выплеснув его хотя бы так.       "Люблю.       И в этом банальном слове — все. Твое имя, мои мысли, твой голос и теплые расслабленные пальцы, сейчас неосознанно поглаживающие подлокотник. В нем моя сила идти вперед, твое желание жить по справедливости, моя цель и наше время, разделенное и собранное по крупицам. В нем мой страх — все они. Как и твоя вера в меня — вся. Каждый вдох с мыслями друг о друге, близких и мире, все сомнения, и вся наша уверенность в завтрашнем дне, пока рядом тот, кто способен вместить в это простое слово всё.       Люблю тебя.       Ты делаешь меня лучше, не прикладывая к этому никаких усилий. Просто существуя. Ты закалил меня, сумев не сломать. И я буду твоей силой и гаванью, пока тебе это будет нужно. Столько жизней, сколько ты захочешь меня знать".       Борт кренится, беря новый курс, и на колени Дженсену ложится теплый тусклый закатный луч, перетекая оранжевым отсветом по мягким черным джинсам. Миша заставляет себя оставить глаза открытыми и хоть немного расслабиться. Дженсен не смотрит на него, увлеченный фильмом, но когда он смещается, чуть меняя позу, и удобней перехватывает планшет, иначе устраиваясь в кресле, рука, только что обнимавшая гладкую кожу подлокотника, будто промазав, опускается Мише на колено. Всего несколько секунд, пока Дженсен не "замечает" своей ошибки, и не убирает ладонь, вновь нащупывая ручку, но их хватает, чтобы с Миши сдуло почти всю нервозность.       "Люблю.       Всякий раз, как вижу тебя — воочию ли, на фото или выискивая в памяти образ, меня затапливает нежностью, особым сортом удовольствия от того, как много ты мне даешь, и как много я в ответ могу оставить миру.       Я вижу тебя во всем. Люблю видеть. Любая случайная строка из книги, упругое, податливое тесто в руках, гладкое и теплое фактурное дерево, солнечный свет ранним утром, роса, небрежно свисающий со спинки дивана плед, уверенные, тихие гитарные аккорды, рождаемые Уэстом. Ты повсюду. За сотни миль от меня или касаясь коленом моего — ты рядом. Ты любим".       Миша понимает, что никогда не решится вслух прямо рассказать Дженсену все, что он пишет для него и о нем. Просто не сможет. Даже призвав на помощь весь свой актерский талант, не сумеет перебороть себя и признаться, насколько сильно его чувство, как глубоко Дженсен пророс в нем. Пусть догадывается, предполагает, пусть чувствует все до последнего выдоха, пусть забирает душу, но только не так, не словами.       "Это было давно, так давно, что уже бы покрыться этому пылью, потускнеть, припорашиваясь на острых гранях клочьями новых воспоминаний. Но нет. Память горит до сих пор. И даже десятки лет спустя с высоты возраста, новых сильных эмоций, опыта, я все еще не могу, просто не в состоянии переступить эту черту. Чем ярче ты светишь, тем уверенней я иду по жизни, но и тем сильней мое желание утаить от тебя пугающую силу моих чувств. Это неправильно, но в то же время чертовски честно. Если ты когда-нибудь осознаешь, насколько далеко простирается моя любовь к тебе, весь мир твой окажется под прицелом необоримого чувства справедливости, которым ты живешь, взращиваешь в своих детях, будишь в окружающих. Тебе придется перебрать всё, заново переоценивая, перестраивая, даже ломая. Но мы были слишком упорны, создавая то, что есть сейчас у нас с тобой и наших детей, и этот баланс понимания, уважения, любви и участия оказался бесценным для меня".       Тонкий притягательный профиль, подсвеченный бисексуальным солнечным светом, не дает отвести взгляд. Вокруг люди, но Миша все равно непозволительно долго любуется им, замерев в кресле, и это тоже один из способов Дженсена успокоить волнения — он просто позволяет смотреть на себя так долго, как Мише нужно, чтобы узел внутри попустило, а пальцы перестали белеть в костяшках. Дженсен не поворачивает голову в ответ, хоть и чувствует взгляд, не пытается шутить, отвлекать разговором или вообще хоть как-то давать понять, что что-то не так. Он излучает вселенское спокойствие, укутывая им Мишу, как в теплые надежные объятия. И этого оказывается достаточно, чтобы Миша расслабился, забывая, где он…       "Единственное, о чем я хочу, чтоб ты знал — я буду с тобой до конца. Что бы ни случилось, как бы ни повернула жизнь, ты не потеряешь ни меня, ни мою к тебе любовь".       Миша достает телефон в неосознанном желании забрать с собой этот завораживающий образ любимого человека на фоне уходящего дня. В груди теплеет, когда он понимает, что Дженсен позволит ему и это. Фотография выходит удивительно личной, почти интимной, но Дженсен даже не смотрит, лишь улыбается краешком губ, а Миша дышит в пол-легких, стараясь успокоиться, расчувствовавшись на ровном месте и злясь на себя за это. Он прикрывает глаза, сжимая пальцами переносицу, так и держа в руке телефон с новым фото на экране, когда чувствует, буквально кожей ощущает нежный заботливый взгляд изменившего себе Дженсена. Миша делает ещё один вдох, с усилием берет себя в руки, и когда пальцы разжимаются, переставая давить в уголки глаз, и мягко опускаются на подлокотник, взгляд Дженса тоже меняется. Они смотрят друг на друга, успевая сказать взглядом одно слово, когда эмоции сменяются окончательно, и не остаётся на виду ни толики любовной тоски. Они снова хорошие друзья. Они сильны и независимы. И у них все хорошо.       "Люблю".