Раскрытие

Сынмин уже готов погрузиться в послеобеденный сон в надежде, что бессонная дрема расслабит его напряжённые мышцы, но практически выныривает в состояние полнейшей бодрости при звуке проворачивающейся дверной ручки, за которым следует знакомый скрип открывающейся двери. Он лежит на своей двухъярусной кровати, позволяя себе лишний момент, чтобы полностью вернуться в реальность, биение его сердца перестраивается из галопа в спокойный ритм. Именно тогда его накрывает: осознание, что в общежитии не должно быть никого, по крайне мере до момента, когда Феликс и Чан вернутся из своей прогулки, и понимание, что шаги человека, вошедшего в комнату, теперь ведут гостя прямо к двухъярусной кровати, на которую смотрел Сынмин до того, как закрыть глаза. - Хён? - бормочет младший, садясь и потирая глаза. Сейчас их комната едва залита естественным светом, в углах маячат тени, выжидающие момента, чтобы накрыть всё вокруг приглушёнными тонами, как только наконец наступят сумерки. И действительно, Минхо там, стоит у своей собственной кровати, по обе стороны от его ног тяжеленные сумки. - Привет, - обыденно здоровается он и уголки рта парня поднимаются с приветствием. Сынмин поворачивает шею, прежде чем спуститься по лестнице, и ставит ноги на пол. - Я думал, ты не вернёшься до завтра. Минхо издаёт неопределённый звук, сбрасывает куртку и отворачивается от Сынмина, чтобы повесить её на каркас кровати. - Планы поменялись, наверное. Зато повидался со своими малышами, так что я в любом случае счастлив. Когда Минхо поворачивается спиной, Сынмин позволяет нежности охватить его, на лице расцветает ласковая улыбка, пока старший рассказывает о своих любимых котах: что Дуни всё ещё очень разговорчивый, Суни недавно прибавил немного в весе, а Дори всё так же боится камеры. Сынмин внимательно слушает, почти не издавая звуков, и наслаждается этим мирным моментом между ними. Он никогда не был особым романтиком, но сейчас, в свете сумрака, Сынмину кажется, что в мире нет более красивого зрелища, чем силуэт Минхо. Он уже подумывает сказать это вслух, просто, чтобы понять, к чему это сможет привести в этот поздний час, но все слова застревают у младшего в горле, когда Минхо поворачивается к нему лицом. Без дополнительного слоя, прячущего гладкую шею старшего, его невозможно не заметить - тёмный, покрасневший след, гордо расцветший на его коже, прямо над точкой, где бьётся пульс Минхо, где, как знает Сынмин, Минхо очень чувствительный. Всё приходит в сознание Сынмина вспышками: шок, ледяной и неумолимый, затем злость, горячая и всепоглощающая, острыми иголками впивающаяся в каждую пору, пока Сынмин не изгоняет скопившиеся эмоции одним единственным дрожащим выдохом. - Хён, - говорит он деликатно, как будто его ногти не впиваются в этот самый момент в кожу на его ладонях. - С кем ты встречался во время отдыха? И снова это выражение, что часто примеряет Минхо, когда считает, что Сынмин переступил черту. Черту, которую, как думает сейчас Сынмин, они никогда и не оговаривали. Между ними всегда так было: Сынмину постоянно кажется, будто он находится на пороге чего-то, пока Минхо каждый раз ускользает от него, такой недоступный, но всё ещё находящийся в пределах досягаемости. - ...просто кое с кем из друзей, - в итоге тихо отвечает Минхо и его хмурый взгляд становится ещё более хмурым, когда младший делает решительный шаг в его направлении. Минхо стоит на месте, как вкопанный, даже когда Сынмин оказывается достаточно близко, чтобы старший мог поднять голову и спокойно встретиться с ним взглядом. У Сынмина сжимается челюсть; ревность вертится у него на языке, как нечто мерзкое, лицо искажается от привкуса всех отвратительных мыслей, а в голове мелькают необоснованные образы. Красивые глаза Минхо, устремлённые на кого-то другого, пока в их уголках собираются морщинки; влажные губы старшего, приоткрытые в тихом удовольствии, когда изо рта вырываются всевозможные звуки; гибкая фигура хёна под тяжестью тела, что не принадлежат Сынмину; чужая голова, опущенная к плечам Минхо, оставляет жгучие следы так, как Минхо никогда не позволил бы сделать ему. Именно эта мысль побуждает Сынмина к действию: он прижимает Минхо к каркасу кровати, сжимая металлические прутья по обе стороны от головы старшего. Замешательство во взгляде Минхо сменяется вызовом, и бесстыдно, почти неосознанно, следует вспышка желания, мгновенно скапливающаяся в его дразнящих тёмных глазах, пока Сынмин в этих расширенных зрачках не может разглядеть своё собственное отражение. - Что ты делаешь? - в голосе старшего слышится уверенность, что проникает Сынмину прямо под кожу. Это несправедливо, что Минхо способен сохранять самообладание, при этом не уступая младшему по яркости огня в глазах. Как будто из них двоих именно Сынмину единственному суждено тихо ломаться, крошиться снова и снова. - Могу спросить тебя о том же, - усмехается Сынмин, его руки скользят с холодного металла на тёплые, твёрдые плечи. Он не даёт Минхо возможности среагировать и давит на него с силой, практически складывая старшего пополам, когда толкает в узкое пространство его двухъярусной кровати. Сынмин быстро забирается следом и перелезает через распростёртое тело, прижимая Минхо обеими руками за запястья и резко выдыхая через нос, пока опускает на старшего свой вес. Сынмин хочет сделать много всего. Хочет обхватить Минхо за шею, прижимая большой палец к яркому следу до тех пор, пока старший не заскрипит зубами и не вцепится пальцами в матрас. Хочет проглотить все звуки, которые он только мог бы из хёна вытянуть. Хочет разорвать его на части, а затем собрать воедино, медленно, с особым усердием, чтобы он никогда больше не был прежним Минхо, когда выйдет в свет в следующий раз. - Сынмини, - единственное слово вырывает парня из своих мыслей, произнесённое так сладко, так нежно, что Сынмину не остаётся ничего, кроме как прислушаться к зову Минхо. - Ты настолько сильно скучал по хёну? И именно то, как он это говорит, легко и удручающе небрежно, словно для него это просто игра, заставляет Сынмина искривить лицо и втянуть плечи, когда он вдруг приходит к внезапному осознанию, что, возможно, больше всего на свете он просто хотел бы, чтобы Минхо воспринял его всерьёз. Сынмин выгибает спину, пока не утыкается лицом в тайное местечко между шеей и плечом Минхо, и обращается к старшему с дрожью и горечью в голосе. - Ты ведёшь себя жестоко. Минхо застывает под ним, словно он не ожидал такого поворота событий. Ему удаётся освободить запястья из цепкого захвата младшего, но толчок, которого ожидает Сынмин, так и не наступает. Вместо этого старший запускает свои пальцы в волосы Сынмина, а другой рукой обхватывает чужой затылок, удерживая неподвижно. Прижимая его. Они лежат там, один на другом, укрытые вечерней тенью, пока Сынмин не чувствует ничего, кроме тепла тела Минхо, мягкого сопротивления упругих бёдер, прижатых к его собственным, и скользкого звука его размыкающихся губ, когда старший колеблется, что сказать дальше. Но Сынмину кажется, что им не нужны слова. По крайней мере, не сейчас, не в момент, когда он может легко повернуть лицо и вместо этого поцеловать нежную кожу под челюстью старшего. Это действие вызывает у Минхо вздох, осипший и спёртый, но он поощряет Сынмина, ловко дёргая за волосы - ровно настолько, чтобы удовольствие смешалось с болью - прежде чем сильнее обнажить шею, молчаливо призывая к большему. Сынмин осторожен в своём уничтожении: он целует одно и то же место один раз, два, прежде чем сместиться выше, принюхиваясь к выступающей линии челюсти хёна, когда он касается языком тонкой кожи прямо над его пульсом. Его подстёгивают тихие всхлипы Минхо, чьи руки обвиваются вокруг шеи младшего, а глаза закрываются под дрожащими веками, когда Сынмин полизывает его постоянно краснеющую кожу. Минхо всегда был на вкус слегка сладким и солёным одновременно, точно так же, как и его напряжённые мышцы и мягкая кожа под руками и губами Сынмина. Он сделан из контрастов и аномалий; из острых линий, но сглаженных углов, из того, как его нежные черты могут стать резкими в одну секунду, из того, как он может заставить Сынмина любить себя и ненавидеть одновременно, с одинаковой силой. На одно безумное мгновение Сынмин подумывает сомкнуть губы на том месте, на которое посягнул кто-то другой. Сынмин хочет разорвать там кожу, сосать, пока она не лопнет, не расцветёт и не загорится только для него. Пока не останется больше никаких следов, кроме тех, что оставит Сынмин. Эта мысль опьяняет его, вся логика и сознание вылетают в окно, когда зубы впиваются в кожу старшего, словно предупреждение о том, что произойдёт дальше. Но Минхо сжимается под ним, долины податливо раскрытой шеи напрягаются в сопротивлении и Минхо шипит. - Нет, никаких следов. Сынмин отстраняется от Минхо, их тела отрываются, как липучки. Положив руки по обе стороны от головы Минхо, Сынмин глядит на него сверху: высокие скулы окрашены розовым, губы блестят и искусаны, глаза полуприкрыты, когда он беззастенчиво смотрит в ответ. Младший хочет указать на несправедливость всего этого - как Минхо может лежать под ним со взглядом, в котором нет ничего, кроме открытого желания, пока чужая метка красуется на его коже? Как отрезвляющее напоминание о том, что это всё, что Сынмин может у него отнять, что Сынмин может бесконечно скучать по нему на протяжении всего отпуска, но нет гарантии, что когда-либо получит ту же тоску в ответ. Что Сынмин может испытывать все эти сильные эмоции, которых порой слишком много для одного человека, и у него нет времени на передышку, пока он несёт на себе эту ношу. Сынмин сдерживает поток боли, чтобы тот не вырвался из его рта - он не хочет доставлять Минхо это болезненное удовольствие. Поэтому с неимоверным усилием начинает отступать, перенося свой вес на корточки, чтобы он мог выбраться из кровати Минхо, всё это время глотая огромный комок стыда. Но Минхо останавливает его, обхватив своей ладонью запястье, крепко сжав почти до побелевших костяшек пальцев. - Куда ты собрался? - спрашивает старший. Его голос тихий и звучит панически из-за растущего расстояния между ними. "Ещё одно противоречие", - отмечает в глубине души Сынмин, когда смотрит на хёна прямым взглядом. - В каком смысле? Ты сказал "нет". - Я сказал "никаких следов", - огрызается Минхо и, наверное, это тени пляшут на его лице, потому что Сынмину на мгновение кажется, что он выглядит обиженным. Даже отчаявшимся. - Блять, ладно, только... Затем Минхо закатывает рубашку, поднимая нижний край до подбородка, и в слабом свете лунных лучей Сынмин упивается, глядя на его подтянутый живот, выпуклую грудь и впалые ключицы. Намёк не ускользнул от сознания младшего, но он всё равно ждёт подтверждения в лице Минхо, снова склоняясь над ним и ещё больше погружая его в тень. Минхо ведёт ладонью по руке Сынмина - медленно, чувственно, решительно. Гладит большим пальцем внутреннюю сторону локтя и тихо бормочет: - Только не переусердствуй. Эффект, который эти слова производят на Сынмина, молниеносен: он отчаянно кивает головой, ослеплённый, в уголках его губ отпечатывается обещание, прежде чем он опускается, устраиваясь над вздымающейся грудью Минхо. Это проверка сдержанности, в том, как медленно начинает Сынмин, но также и снисхождение, которому он, наконец, поддаётся. Сынмин проводит губами по выступающим линиям, целует там, где кожа Минхо мягкая и розовая, затем кусает, когда старший начинает тихо хныкать, выпуская звук откуда-то из горла. Отметины появляются довольно скоро, одна за другой, пропитанные слюной младшего, когда тот зализывает повреждённое место, одновременно благоговейно и вымаливающе прощение. Как и обещал, он не слишком упивается задачей уничтожить Минхо, подталкивает себя вверх, чтобы вместо этого осмотреть результат своей работы. На правой груди старшего цветут два ярких пиона, гвоздика между выступающими линиями его рёбер, ещё один бутон распускается во всю силу прямо над пупком. Сынмин подумывает о том, чтобы оставить ещё одну отметку, на этот раз под ключицей Минхо, но чужая рука накрывает выразительную форму его возбуждения, слегка выделяющуюся из-под тёмных спортивных штанов. Сынмин шипит, дёргая бёдрами в тёплую колыбель руки старшего практически инстинктивно, прежде чем задыхается тихим "хён..." - Это тоже, - говорит Минхо, его голос бархатный, глаза широко открыты, когда он снова накрывает возбуждение ладонью. - Хочу, чтобы всё это было на мне, Сынмин-а. Сейчас они вступают на опасную территорию: Феликс и Чан могут вернуться в любую минуту, и Сынмин понимает, что он зашёл слишком далеко, чтобы объяснять, что происходит, кроме того, что есть на самом деле. Минхо облизывает губы, намеренно очевидно проводя по ним языком, а затем умоляет: - Пожалуйста, Минни. И Сынмин теряется. Теряется в желании, теряется в адреналине, теряется в Минхо, что ему и было суждено всегда. Минхо помогает ему стянуть спортивки, ровно настолько, чтобы освободить член Сынмина от оков. Он уже мокрый у головки - прямой результат того, что он потратил время, оставляя засосы на теле Минхо. Старший, должно быть, понял это, потому что одобрительно воркует, будто он польщён, и обхватывает Сынмина своей изящной рукой. От первого движения Сынмин стонет, бёдра рассеянно толкаются в узкое кольцо пальцев хёна. Он чувствует жар по всему телу, разумеется, от желания, когда повторяет имя Минхо, хрипло и сдавленно, как будто может разрыдаться в любую секунду. - Хорошо, - вздыхает Минхо, так же потрясённо. Он чередует быстрые движения и медленные, настойчивые и дразнящие, подталкивая Сынмина к щекочущему сознание краю. - Ну же, Сынмин, дай мне... Я хочу, блять, пожалуйста... Сынмин не собирался держаться долго, не в тот момент, когда он воображал это с тех пор, как Минхо касался его в последний раз, но звук, с которым старший умоляет, грубо доводя Сынмина до пика, заставляет его окунуться в удовольствие смущающе быстро. Он дёргается, раз, второй, набухшая головка члена касается тонкой кожи между большим и указательным пальцами Минхо, прежде чем он изливается горячим, белым и густым на голый торс хёна. Рука старшего безвольно падает на бок, её тут же заменяет ладонь Сынмина и он водит ей дальше, чтобы отдать всё Минхо, особенно когда он так просил его об этом, так красиво и бесстыдно. - Хён.. Минхо-хён... - без конца выдыхает он, будто почти потерял рассудок, будто хочет, чтобы Минхо знал, что это именно из-за него Сынмину так хорошо. Что когда бы то ни было это будет только он, если бы только Сынмин был достаточно честен, чтобы признать это. Минхо помогает младшему преодолеть пик оргазма, бормоча похвалы и водя руками по бёдрам Сынмина, пока последняя слабая струя не падает ему на живот, пока Сынмин едва ли не обрушивается на него сверху, конечности расслаблены и похожи на желе, тогда Минхо осторожно перекатывает его на бок. Всегда наступает период отрезвления; он приходит сразу после, словно мост, который нужно пересечь перед тем, как ваше тело охватит усталость и заставит заснуть после удовлетворения. Сынмин ненавидит его, особенно сейчас, когда чувствует устремлённый на себя взгляд Минхо, пока старший хватает пачку салфеток, которые, насколько Сынмин знает, он всегда держит между стеной и каркасом кровати. - И как мы здесь оказались? - спрашивает старший, вытаскивая салфетку. И, когда Сынмин поднимает глаза, глухой удар возбуждения ударяет его прямо в грудь, пока он смотрит, как Минхо проводит пальцами по тому беспорядку, что оставил младший, размазывая остатки по коже, теперь покрытой пурпурными пятнами. Но затем в сознание проникает вопрос и Сынмин вдруг сталкивается лицом к лицу с отрезвляющей реальностью, что для Минхо подобного никогда не будет. Что он может хотеть Сынмина, но может хотеть и других людей тоже, ни к кому и ни к чему не привязанный. По крайней мере, не здесь, не в этой крохотной комнате и не к парню, который последует за ним на край света, не задав ни единого вопроса. - Эй, - Минхо возвращает его в реальность, как в прямом, так и в переносном смысле, его чистая рука покоится на щеке Сынмина. - Ты опять отключаешься. Невероятная нежность в том, как Минхо держит его, необъяснимая забота в том, как он разглядывает парня, легкая бесцеремонность в том, как он прижимается к младшему - это всё, что помнит Сынмин, когда, наконец, открывает ящик Пандоры и задаёт вопрос: - Почему ты позволил им прикасаться к тебе, хён? Минхо хмурится, повторяя своё изначальное выражение лица. - О чём ты говоришь? На этот раз Сынмин не отступает от боли, вместо этого указывая на шею старшего, где всё ещё видно доказательство, приводящее Сынмина в бешенство. - Я так понимаю, ты хорошо провёл время, да? Минхо тянется рукой, чтобы пощупать место, и на его лице сразу проступает ясность. Он изворачивается, чтобы вытащить телефон из заднего кармана, открывает фронтальную камеру и поворачивает шею к экрану. - Какого хера, - вместо шока или даже унижения, на лице старшего появляется выражение усталого раздражения. Затем он качает головой, забирая салфетки у Сынмина, и вытирает себя, продолжая бормотание. - Ты просто невыносимый. Всё это из-за сраного укуса комара? Ты правда такой глупый? Сынмин моргает и произносит с невозмутимым лицом: - Что? - Ты всё слышал, - Минхо останавливается, достаточно, чтобы бросить на младшего долгий страдальческий взгляд. - Меня укусил комар, когда я ходил на рыбалку со своими друзьями. Да, мы круто развлеклись, но я уверен, это не то развлечение, которое ты имел в виду. В разгаре этой тирады Сынмин с замиранием сердца осознаёт, что, возможно, он был слишком опрометчив в своих суждениях. Понимает это, а также тот факт, что в полумраке комнаты он не надел очки, выписанные ему по рецепту. - Прости, - выпаливает он, но удар уже нанесён: Минхо отказывается даже смотреть на него, полностью сосредоточившись на задаче стереть со своей кожи следы Сынмина. - Хён... - Не стоит, Сынмин. В голосе Минхо слышится дрожь, обрывающаяся на последнем слоге имени младшего, и одного только этого звука достаточно, чтобы укрепить решимость Сынмина всё исправить. Не бояться больше. Сынмин берёт Минхо за плечи, его хватка крепкая, но нежная, потому что даже в оболочке из шипов Минхо всегда был очень нежным внутри. - Ты не понимаешь, хён, - начинает Сынмин, терпит вспышку гнева в глазах старшего, а затем продолжает. - У меня никогда не было никого другого, даже до тех пор как... до тех пор, как это произошло между нами. Чёрт возьми, для меня не существовало никого, кроме тебя, ясно? Но я слишком трусливый, чтобы сказать об этом напрямую, так что я просто сижу и притворяюсь, каждый день, и это убивает меня, потому что я просто... При этих словах Сынмин оседает, внезапно обессилев. Он лишь хочет спрятаться где-нибудь в тепле и уюте, желательно в глубине объятий Минхо, если он всё ещё останется с ним после этого. - Я просто хочу быть с тобой. На какое-то мгновение всё замирает, будто само время остановилось, чтобы они оба могли осознать тяжесть этого признания, затем Минхо вдруг обхватывает лицо младшего своими ладонями, глаза светятся уверенностью, которая подстёгивает его, когда парень взбирается на колени к Сынмину. - И что заставляет тебя думать, что я не испытываю то же самое? У Сынмина голова идёт кругом от их близости, от слов Минхо и от надежды, которую он в нём зародил. - Ты... что? - задыхается младший. - Для меня существовал только ты. Всё время, - Минхо произносит каждое слово с огромной заботой, глаза почти косятся от того, насколько близко он наклоняется, всё ближе и ближе, пока их лица не оказываются в миллиметрах друг от друга, пока каждый выдох одного не станет вдохом для другого. - И я тоже хочу быть с тобой. - О, - выдыхает Сынмин, а затем выдавливает лишь "о, вау". От этого лицо Минхо расплывается в улыбке, в уголках глаз появляются складочки и он морщит нос. - Знаю, из меня довольно ценный улов. У Сынмина нет даже смелости изобразить раздражение, вместо этого он обхватывает пальцами запястье старшего, подносит руку Минхо к губам и отпечатывает свою любовь на открытой ладони. - Так и есть, - с готовностью соглашается Сынмин, и внезапно теряется необходимость в словах, не тогда, когда Минхо смотрит на него так, будто у него нет других желаний, кроме как поцеловать его. Это чувство разделяют оба, что очевидно по выражениям их лиц, когда они приближаются настолько, что само пространство между ними становится неуместным. Они поговорят чуть позже, попытаются разобраться и определить своё место в мире и в жизнях друг друга, но сейчас они позволяют себе расслабиться в этой крохотной комнате общежития, где их накрывают тени и где любовь может, наконец, обрести форму.