Голод

      — Всё хорошо! — утверждал Белл, когда обращённый вампиром Басара захотел вернуться в церковь, в которой провёл всю жизнь и которую очень любил. — Ты можешь пить мою кровь, а стальные ничего не заметят! Мы просто не будем никому давать поводов для подозрений!       И у Белла всегда всё было вот так вот просто. Впрочем, в этот раз он, на удивление, оказался прав: Басаре действительно нужно было лишь пить его кровь в определённое время, чтобы жажда не затуманивала разум. И ещё, возможно, остерегаться опасных для вампиров вещей. Во всём остальном их жизнь в церкви ничем не отличалась от жизни до этого ненормального и опасного путешествия.       По крайней мере, Белл так думал. Хотел думать. Потому что не хотелось, чтобы жизнь в единственном родном месте стала для Басары невыносимой и сложной. Не хотелось, чтобы из-за его неуёмного желания отыскать вампира, который согласится его обратить, у Суйрю было ещё больше проблем, чем есть сейчас.       Однако Басара, кажется, абсолютно не переживал из-за того, что теперь изменился. И из-за того, что теперь с высокой вероятностью кто-нибудь, узнав их тайну, убьёт его безо всяких раздумий. Вампиры ведь — само воплощение греха.       Белл фыркнул этой мысли, снимая с шеи крестик на серебряной цепочке и достаточно небрежно отбрасывая его в сторону. Увидел бы кто-нибудь такое обращение с «имением Господа» — точно бы отругал. Следом мальчик с огромным облегчением стянул с себя странные пояса и прочие тряпки, с таким упоением любимые многими священнослужителями. Церковные одежды на самом деле были крайне неудобными и очень тяжёлыми, и Белл говорил это постоянно, но от отца слышал всё одно: «Они обязательны для соблюдения традиций, из года в год и из поколения в поколение следующих за жизнью церкви».       — Дурацкая одежда! — с раздражением Белл запихнул облачения в шкаф, даже не думая сложить их аккуратно. Да будто кому-то есть до этого дело!       Басаре, разве что… Тот всегда трепетно относился к традициям церкви, к Богу, из кожи вон лез, чтобы стать лучшим охотником на вампиров. А теперь стал вампиром сам. Но это, на удивление, абсолютно не помешало ему продолжать придерживаться своих принципов и веры, чего Белл абсолютно не понимал. И теперь не понимает ещё больше.       Басара словно пытается раскаяться за свой грех. В котором и виноват-то на самом деле не был. Не по своей же воле обратился, почему сразу грех-то? Но на такие вопросы друг почему-то отмалчивался, будто и сам ответа не знал.       Белл резко выдохнул. Молча взял из выдвижного ящика привычную, простую и, в отличие от облачений, очень удобную одежду, и также молча оделся.       Отчего-то по их возвращении в церковь та стала казаться гораздо менее уютной, чем была раньше. Возможно, из-за того, что теперь им приходится скрываться ото всех. Возможно, потому, что сейчас Басаре можно очень легко навредить, и ему придётся это стерпеть, иначе все узнают его истинную сущность. Возможно, оттого, что Белл не видел сегодня друга с самого раннего утра.       И от этого весь день был на нервах, сам того не замечая. Нет, он, конечно, не исключал возможности, что на Басару могли переложить целый вагон этих церковных дел, обязательных для выполнения верующим, но…       Солнце уже почти село, а Басара ещё не пришёл. Думать о том, что кто-то мог узнать, что Басара мог не сдержаться из-за голода и сорваться на ком-нибудь, не хотелось. Поэтому Белл и перестал думать. Вроде как. Волнения это, правда, не убавило…       Белл вздрогнул, когда дверь тихо скрипнула и кто-то вошёл. Повернув голову в сторону вошедшего, Дайкокутен выдохнул от облегчения. Басара. Басара, с которым всё хорошо.       — А я уж думал, что ты до утра будешь пахать, как лошадь, — с наигранным издевательством поприветствовал мальчик вампира. — Нелегко тебе сегодня было, раз ты ни разу ко мне не пришёл.       Басара молчал. Белла это нисколько не напрягало, хотя такое поведение и было нехарактерно для друга. Хотелось спросить, искренне поинтересоваться, почему он не пришёл за кровью раньше.       Не дали.       Басара, неспеша приблизившись, довольно резко схватил Белла за плечи, после этого сразу повалив его на кровать. Инстинктивно мальчик вцепился в Суйрю, не на шутку испугавшись такой резкости, но, стоило только Беллу открыть рот, чтобы спросить, что на того нашло, он так и замер.       Басара нависал сверху. Смотрел жадно. Тяжело дышал. И его глаза сейчас очень красиво светились красноватым оттенком.       Белл помнил, что обычно вампирский голод, именуемый жаждой, проявлялся в виде светящихся красноватым цветом глаз. Тяжёлого дыхания. Непроизвольно выступающих клыков. Как и было сейчас.       А ещё… А ещё помутнением рассудка. Обычно. Басара, в отличие от остальных, контролировал свой город до зависти хорошо. И со временем, только со временем Белл начал понимать, что далеко не только мирная жизнь в церкви мотивирует его это делать. Далеко не только нежелание глупо раскрыться перед охотниками, не жалеющими ни одного вампира.       Сейчас в глазах Басары не было чистого голода, одной жажды, застилающей разум и не дающей думать о чём-то другом. Сейчас Белл отчётливо видел желание. Возможно, даже ещё более отчётливо, чем голод. И оторвать взгляд даже не мог: Басара в этот момент был слишком красивым.       На самом деле, Басара был красивым всегда. И особенно часто Белл не мог оторвать от него взгляд, когда вампир носил одинаковые для всех церковные одеяния. Дайкокутен понятия не имел, почему, но именно на Басаре они смотрелись лучше всего. Особенно сейчас, когда, казалось бы, столь прилежный и честный охотник изнывает от жажды и желания.       У самого Белла от мысли, что последует дальше, за этим желанием, и сердце замерло, и стало больше невозможно дышать. Оттого в мёртвой тишине комнаты слышалось лишь тяжёлое дыхание Басары.       Вампир не говорит, не спрашивает, не дожидается, пока ему что-то скажет сам Белл. Этого не нужно. Говорить — крайне излишне, если всё понятно и так. Белл уже давно научил Басару понимать всё без слов.       Однако, даже если Суйрю знал, что ему можно — и можно было всегда, на самом деле, с самого момента обращения, — он всё равно медлил. Только смотрел. Словно испытывал Белла. Словно ждал, когда он сам попросит. Потому что это правда хотелось сделать.       «Ну и почему же ты медлишь?..»       Белл честно готов был сдаться под этим жадным и голодным взглядом. Честно хотел, смотря на выступившие длинные клыки, попросить уже начать, потому что ожидание было невыносимо. Однако Басара сдался первый.       Волнение нарастало по мере того, как он приближался к шее, и, когда чужие суховатые губы оказались в миллиметре от неё, Белл был уверен, что его вампир слышит и чувствует бешено бьющееся сердце. Басара стал часто так медлить. Словно ему действительно это нравилось.       Ох, чёрт, точно. Белл часто забывает, насколько его друг наблюдателен и как любит этим пользоваться. Даже — особенно, — если дело касается Белла.       Клыки осторожно проткнули кожу, заставляя Белла вздрогнуть, но, чёрт, если бы только от боли!.. Пришлось с усилием сглотнуть, медленно сделать глубокий вдох, но дыхание так предательски сбилось ровно в тот момент, когда Басара впился глубже. Белл машинально прикусил губу: из груди рвался тихий стон наслаждения. И никогда он не мог понять, почему настолько приятно именно с Басарой.       Зато понимал, что он терпеть не мог, когда Басара вёл себя… вот так!       Будто прекрасно знал, что нужно делать, чтобы было ещё приятнее, будто настолько хорошо успел изучить Белла за последнее время, что помнил все его слабые места до единого. Ровно как и сейчас: делал всё так невыносимо медленно, хотя и самому хотелось быстрее насытиться. Беллу казалось, что ему просто слишком нравится его так мучить.       С другой стороны, думалось ему, это, наверное, не так уж и плохо…       Слишком хорошо.       Голова начала кружиться, когда Басара резко вонзил клыки до самого основания, сомкнув челюсти и заставляя Белла прикусить кубу до крови. Пришлось закрыть глаза: перед ними всё плыло и рассмотреть хоть что-то уже не представлялось возможным. Белл отчаянно пытался сосредоточиться хотя бы на том, чтобы выровнять дыхание, чтобы не задыхаться от наслаждения и такой странной, но сводящей с ума близости… но переключиться на что-то было абсолютно невозможно, когда Басара был так близко, а сейчас!.. Сейчас, казалось, даже пытаться и не стоило: каждая мысль была только о том, что сейчас ему безумно приятно.       Только когда Белл невольно коснулся мягких светлых волос, заметил, как дрожат руки. Больше всего на свете ему сейчас хотелось, чтобы Басара не останавливался и продолжал кусать как можно сильнее и глубже. Больше всего ему сейчас хотелось, чтобы его вампир был ещё ближе, потому что Беллу было чертовски мало. Больше всего ему хотелось, чтобы Басара его не отпускал. Только вот… Сам Басара точно был бы против.       Белл не заметил, когда от его шеи отстранились: было слишком хорошо. Выступившую кровь бережно слизали горячим языком, вызвав новый табун мурашек по телу: слишком ценили, чтобы потерять хотя бы каплю.       Глаза открылись только тогда, когда будоражащее наваждение, отдающее жаром во всём теле, прошло. Когда перед глазами всё перестало расплываться в кашу, когда дышать ровно стало возможным.       Басара, как и обычно, смотрел с беспокойством. Боялся сделать больно даже тогда, когда действовал предельно осторожно. Даже тогда, когда прекрасно знал, что от боли, от той, которую вампир причиняет сам, Беллу хорошо до безумия.       Дайкокутен всё ещё тяжело дышал и, казалось, ему было бы сложно сейчас хотя бы подняться на ноги. Среди тысячей мыслей о произошедшем мелькнуло секундное облегчение, что в этот раз Белл отрубится не в этих жарких и тяжёлых церковных тряпках.       — Глаза… — с лёгкой полуулыбкой прошептал Белл, заставляя Басару чуть наклониться, чтобы расслышать. — Глаза красиво светятся.