От себя не убежишь

      Петя сбегает в Питер от “московских” проблем, желая оставить и забыть в родном городе все, что его измучило и сломало. В первую очередь, конечно, наркотики и все, что было с ними связано. Во вторую – отца. Хотя хронология влияния на жизнь у них обратная, и так сразу не скажешь, что оставило больший след на личности.       Правда, его желания никогда, блядь, ничего не значили. За него с самого рождения уже все решили: с кем дружить, где учиться, кем вырасти. А ты еще будь добр соответствуй и отчитывайся, сколько из списка “сын, за которого не стыдно” сделал, а где еще надо поднажать.       А если, Петя, что-то хочешь, ну, ты потерпи. У нас менталитет такой, терпил. Вот закончишь академию, которая нахуй не сдалась, может, и получишь отцовское признание. Не получил? Ну ты послужи, дослужись, и тогда уже можешь ждать. Или сразу, Петь, губу закатай. Это тоже в менталитете, не видел что ли, как страна живет? Тебе ж ведь еще повезло, ой как повезло. И при деньгах, и при статусе. Не жизнь – сказка. И чего не нравится? Куда бежишь?       Петя бы хотел оставить и забыть в Москве паршивый рехаб, куда отец насильно его запихнул. Стереть из памяти полжизни, стереть мимолетное ощущение кайфа, свободы и призрачного счастья от порошка, выжечь нахуй те образы. И, чисто теоретически, побег в другой город мог с этим помочь. Новое окружение, новые возможности, и чтобы старым привычкам места не осталось. Хотя клиника была близка к аду на земле, пересилить физическую зависимость вполне получилось, хоть и на стрессе все ещё под ложечкой сосало. Тем более, что Пете лишь разрешили уехать, снова поставив в рамки.       Хочешь выйти из клиники? Хочешь жить свою жизнь? А не поздно ли ты спохватился? Ну ладно, получи и распишись. И даже без мелкого шрифта-наебки, потому что все условия капсом прописаны и озвучены. Звание, сынок, давай только повыше, а то как-то некрасиво майором уходить, тем более после неожиданного “отпуска на Мальдивах”. Годик полковником, или хотя бы подполковником, и на все четыре стороны. Без папки, мамки, без золотой ложки в жопе. Как страна вся, Петь. Как ты желаешь.       Не сложно ведь, еще пару лет просрать. Тридцатник уже, че там, плюс-минус годик-два, три или пять. Кроме времени ничего и не осталось: ни семьи, ни отношений и друзей, ни здоровья – все уже проебал, спасибо, белый.       Питер, конечно, не Москва, со своими этими пафосными парадными вместо подъездов; с белыми ночами, к которым хуй привыкнешь; мерзким климатом и ебанутыми отличиями в ПДД. Кто в здравом уме будет поворачивать на зеленый для пешеходов? Хотя учитывая, сколько в Питере ебаных фриков, не удивительно, что вместо правого поворота на красный, когда ты никому не мешаешь, приходится под оглушающими сигналами пытаться не задавить людей на зебре.       Одним словом — культурная столица, а грязь все равно знакомая. Как и такой же, тоже теоретический, шанс снова погрязнуть в болоте из неоправданных ожиданий, ненависти и пустоты. Это не деревня под каким-нить Архангельском, где сгинешь – никто и не заметит. Тут все так же под папкиным колпаком, только дышится чуть свободней.       Юрий Андреич на удивление на компромисс с местом работы пошел, даже с переводом помог – для своей же репутации старался. А может жена слезно уговорила отпустить Петеньку. Или свою роль сыграло возможное чувство вины – если он ещё окончательно не забыл, что это такое, – из-за попытки суицида сына. Неозвученные мотивы отца, если они и были, оставались загадкой для младшего Хазина. Загадкой, на которую Пете вроде и было похуй, но которая где-то в подсознании едва-едва грела сердце – не до конца еще батьке плевать.       Впрочем, похуй теперь было практически на все. Наркотики забрали надежду даже на иллюзорное счастье.       Похуй на съемную квартиру в каких-то ебенях, в которой хоть и сделан ремонт, половина мебели осталась советской, со своей, наверное, какой-то историей и этим странным запахом. Сколько таких потерянных людей, как Хазин, отражались в зеркалах несчастного пыльного серванта? Никто не интересовался, что там у него внутри – как и теми, кто в нем отражался.       Но чужая квартира ощущается знакомо, одиноко в ней совсем уж привычно. И тихо, и пусто как всегда, просто внешний вид совковый стал. Еще со старшой школы ощущение это преследовало где бы и с кем бы не жил. С Ниной только вот иначе было. Ну, было и было. Теперь-то уже все, похуй.       Похуй и на новое рабочее место. Главное, что не ГУНК, где соблазн на каждом шагу, ремиссия еще как-то не устоялась. Надо бы начинать режим налаживать, чтоб не проебаться с рабочим графиком, а не сидеть на кухне три на два метра, закуривая пятую сигарету за последние пару часов, иррационально не решаясь лечь на железную кровать — чертовы флешбеки с наркологички.       Наверное, пускать все на самотек совершенно не тот подход, который в теории должен наладить Петину жизнь. Кажется, это пытался донести до него психотерапевт.       Убежать можно, как бы не казалось тяжело, от властных родителей, от зависимости, от единственных настоящих чувств, еще держащих хоть как-то на плаву. Пусть на это и потребовалось не один десяток лет. Но от себя не убежать сколько бы ни прошло. И как бы не хотелось видеть причины разрушенной жизни во внешних факторах, бомба, не оставляющая камня на камне, заложена изнутри. И самому приходится решать, разминировать ее или ждать, пока рванет. Петя дождался, а флер похуизма был словно остаточной радиацией от атомного гриба. Осталось надеяться, что период полураспада этой дряни недолгий. Петя не уверен, что у него будет в запасе хотя бы десять лет, а радиация вещь такая, на века. Что настоящая, что эфемерная. Ха, да и поебать.       Привычную тишину утром разрезает противная трель будильника, повторяющаяся каждый девять минут. Петя ещё полмесяца назад мог пролежать под этот ужасный звук хоть два, а то и три часа – настолько тяжело было начать новый день, да хотя бы просто встать с кровати. Но ничего, сейчас ему хватает получаса. Накопительный эффект таблеток делает своё дело. Уже и не такой овощ, но утром все равно абсолютно все приходится делать через силу.       Встать, умыться, выпить таблетки. Обязательно хотя бы попытаться начать зарядку: надо приводить себя в форму, да и заставлять организм самостоятельно вырабатывать эндорфины. Попытаться потом поесть. Давай, Петь, за маму, за папу. Кстати о матери, не забыть ей отписаться, что все нормально, он проснулся (даже не в канаве) и готов к очередному пустому дню работы над собой.       Прочитать смс-напоминание о сеансе у психотерапевта, подтвердить и... И все, запал кончился. Делать больше нечего. Можно было бы скоротать пару часов ожидания прогулкой или ещё чем. Как-никак, а в Питере Петя давно не был, мог бы найти, чем заняться. Но единственное из всего списка, что реально хочется — покурить. Не сердце, так легкие. Хотя, как он слышал, у москвичей что есть вредная привычка, что нет — экология такая, уже на вскрытии даже отличить тяжело. Вот и прелести цивилизации.       А может реально, в деревушку какую смотать и спокойно дожить, ну, сколько Пете там осталось. Десять? Пятнадцать? Да по закону подлости такие твари, как он, будут жить до самой старости, чтобы каждый день вариться в дерьме, которое после себя оставили. А может это время для искупления?       А нужно ли оно ему? Петя правда не знал. Как вообще можно получить прощение за сломанные жизни. Мать все про Бога заливает, он простит, поможет. Да Богу этому тоже ведь похуй, иначе были бы у Хазина настолько развязаны руки?       Единственные часы в сутках, которые проходят нормально, а не тянутся будто века, это как раз-таки разговоры “о вечном” с терапевтом. Мужик работу свою знал. Петя уверен, что если б не сеансы, откинулся прям в рехабе или сразу, как вышел. Но нет, почти месяц прошел, а жизнь продолжается. Кошмары меркнут, краски прекращают сгущаться. Вкус говна, правда, так и остался, но сейчас же время такое, что оно везде. Просто кому-то везет не замечать.       Терапия действительно помогает. Через пару дней после переезда Хазин даже выходит на прогулку. По собственному желанию. После выписки это нонсенс, его хватало только на продуктовый у дома, и то раз в неделю. Гипнотизирует, правда, минут по двадцать воду в каждом встречном канале. Волны успокаивают и почти не манят, в отличие от врезающегося в пустую голову резкого колокольного звона.       Петя последний раз ходил на службу в детстве. От мамкиной юбки не отцеплялся, с открытым ртом рассматривая убранства и особенно роспись свода. Поразило так сильно, что до сих пор помнил, но к вере так и не пришел. Жизнь сложилась параллельно писанию. А сейчас не то, что потянуло… Ну, просто, что агностик вроде него мог там найти? Что ему сказать могли? Наверное, просто захотелось вспомнить испытанное в детстве. Смешно, материя (в его случае конкретно химия) так не работает, что уж о чем-то “большем”.       Но ноги все равно почему-то привели к храму. Петя будто в трансе, хотел же просто посмотреть, а вот уже следующий на исповедь. Смешно вдвойне, батюшки ж как народные психологи, без должного образования (а его семья, вообще-то, приличные деньги отстегивает профессиональному, с какими хочешь корочками), зато с непоколебимой верой и принципами. То, чего в Пете нет и неоткуда взяться.       Рассказывать еще кому-то свою историю нет ни сил, ни желания. Да и времени тут не хватит: он уже месяц жизнь по полочкам разбирает, и все новое и новое открывается, сгнившее давно. Так, общие слова, общие грехи. Даже раскаяния особого нет, его не так давно уже сожрали психоделики. А стоит услышать такое же общее и заученное: “да простит ти Петра… прощаю и разрешаю тя от всех грехов”, – и глаза против воли мокнут.       Пару сеансов уходит, чтобы вернуться и все-таки ответить на вопрос, нужно ли искупление. Нужно. Не до конца еще понятно, как его получить, или вернее заслужить – не вымаливать же. Но Петя хотя бы намечает себе пока неясный, а все же ориентир. Впрочем, начинать новый день все равно тяжело, но есть желание что-то делать. Осталось понять, что.