От себя не убежишь

       Хазин целый день возился с поручением. Работа в принципе давалась тяжело, тем более умственная. У него ж последний месяц голова была забита наркотой, ненавистью и самокопанием. Поначалу сосредоточиться вообще не получалось, в голове все прокручивалось проебанное по всем параметрам утро. Со стороны, наверное, казалось, что он только и делает, что бегает курить. Да похуй, главное, что это помогало отогнать мешающие мысли. Будет еще время себя закопать.       А сейчас, Петь, надо постараться. И так уже встретили как подобает, недоверием напополам с презрением. Вот и все, что нажил, за тридцать-то лет. Как бы справедливо и заслуженно не было, разъедает пиздец, и только порождает еще больше загонов, так что давай, сейчас хотя бы не обосрись.       Записку со всеми выводами писал уже в полутьме, приятно уставший. Петя отвык, оказывается, от руки-то писать. От него ж в основном только подпись требовалась. Все остальное уже давно печаталось или вообще голосовым набором набиралось (даже дневник, терапии). Руки дрожали похлеще, чем от ломки. Волнение с сомнениями накатило неожиданно – а если ошибся, херню полную сделал?.. Не ошибся. Со своей задачей Хазин справился. А это могло означать, что в отделе появилась еще “собака”. Честно, Игорь не ожидал, что московский мажорчик будет работать.             Мало того, что оставленная на столе папка была практически со всем нужным, а записка… Гром чуть глаза не сломал, пытаясь разобрать, что там накорябано – то ли почерк хреновый, то ли он задолбался в край.       Так еще и на следующий день московский ни свет ни заря уже в отделе. Стоит, щегол, возле игорева стола, вынюхивает видать. Зуб точить решил? Ну ничего, Гром это желание быстро отобьет. Майор рванул к своему месту, и вся решимость испарилась. Это издалека Петр казался важный чересчур, прям куда деваться – спина прямая, высматривал что-то на столе. А вблизи оказалось, что залип. В точку одну смотрит, глаза стеклянные будто, аж мурашки. Не обращает внимания ни на взгляды теперь уже коллег, ни на то, что они там меж собой про него шепчут, ни на подошедшего Игоря.       Гром откашлился и сухо бросил:       – Чего надо?       Петя вздрогнул, взгляд поднял растерянный, но быстро взял себя в руки.       – Я вчера доки оставил, видел?       – Видел.       Игорь дурачка включил, уж очень интересно, что москвичу надо.       – Ну, если что-то еще нужно будет, я в архиве, – и ушел быстро.       Через пару дней к Пете подходит растрепанный, запыхавшийся, но довольный Дубин, пока такой же Гром оформляет пойманных маргиналов. Коротко рассказывает о результатах, благодарит за помощь. Игорь ничего ему не говорит, смотрит только иначе, без прежней брезгливости. И на том спасибо.       Гром, после того как увидел результат “сотрудничества”, вообще перестал понимать, как к Хазину относиться. С каждым днем первоначальный образ наглого, разбалованного жизнью пацана-белоручки стремительно рассыпался.       Петя приходил на час или два раньше начала рабочего дня. Задерживался на столько же. И никуда не спешил. Будто кроме отдела, преступников и другого служебного дерьма ничего у него нет.       Игорь по себе знал, что так бывает, но не думал встретить такого же бобыля. Даже Дубин, не смотря на свою искреннюю, буквально детскую любовь к работе не забывал о жизни за стенами управления. Оно и понятно, у Димки-то семья, друзья наверное, возможно, девушка – Игорь, если честно, всегда одним ухом слушал, что там про себя рассказывал напарник. Не то что было не интересно или Дима нудел, просто своими рассказами о приятелях, родственниках, и в целом об обычной жизни он умудрялся залезть в какие-то настолько пыльные закоулки майоровой души, что становилось почти физически неприятно.       Завидовал, что ли? Наверное. Смерть родителей Игоря сильно подкосила – до конца он так и не отошел. Страшно было, что если сблизится с кем, все равно когда-нибудь придется прощаться. К этому ж не подготовишься, так что одному гораздо легче.       Вот как-то так и сложилось, что к тридцати годам Гром чисто по-человечески проебался полностью. Как научился буквально выбивать с преступников все, что нужно, так и забил на социальность. Насилие на всех языках насилие, неправильно не поймут. Нет, конечно, помимо как кулаками махать, майор знал, как надавить, чтобы на допросе раскололись, или вот сочувствие выразить и попытаться поддержать родственников убитых. В общем, то, что нужно для профессии, Гром отточил. Все на службе просто: есть ситуация, есть для нее протокол. А вот понимать простых людей…       Игорь и с Федором Ивановичем-то не всегда осознавал, когда действительно перегибал палку. Доходило только, если теть Лена прямым текстом говорила. С Димой вот попроще было – он про все эмоции шпарил как по методичке.       Все равное не укладывалось в голове у Грома, что у Петра этого ничего кроме работы в жизни нет. Ладно семья, родители в Москве. Ну а родственники какие-то должны быть? Хотя что им в промозглом Питере делать, да и в России в целом. Друзья тогда хотя бы... Или тоже прямо в-с-е в столице или за границей? Ну а подружка? Он хоть и субтильный, да привлекательный. Девчонки таких любят, тем более когда карманы не пустые. Или он из тех, кому важнее количество, не нагулялся еще? Тогда подавно должен, как только рабочий день заканчивается, бежать тусить в бары-клубы, или как там сейчас золотая молодежь отдыхает.       А впрочем, что Игорю о московском хрене думать? До пизды ему должен быть этот Хазин. Главное, что дело свое знает и в потолок не плюет. Это, наверное, и подкупает.       А еще брошенное Димой “не думал, что Петр смутится от благодарности”, после того как они закрыли “совместное” дело. Для Игоря эти слова ну никак не могли стоять рядом, да еще в одном предложении. Потому как за те пару дней, что Пете пришлось сидеть в отделе, он доебал с оформлением документов практически всех. Сцен не устраивал, но в архив к нему никто идти не хотел. И вот его, генеральского сыночка, который пол-управления отчитал, «спасибо» смутило? Бред. Дубину явно нужна парочка выходных, а то придумывает… Хотя Димка ж реально чуткий, не раз уже это в работе да и в общении доказывал.       После этого замечания Игорь неосознанно еще больше к Хазину стал присматриваться. Чувствовала душа ментовская, что с ним ухо востро держать надо. Петр то спокойный был слишком, в своих мыслях пропадал, то стоит какой-нить хуйне произойти вел себя как сука последняя, аж кулаки чесались.       Порой вообще представить было невозможно, что у него в голове. Гром параноиком не был, просто сюрпризов не любил, вот и решил, что лучше перестраховаться. В личное дело Хазина залез, не теша себя надеждами. И верно, все справки там как по шаблону: на учете не состоит, здоров и годен.       Дима с ним коллегу сразу отказался обсуждать, слишком уж парень правильный. “Некрасиво как-то за спиной. Если, Игорь, что волнует, так прямо спроси сразу у Петра.” Не оценил интереса к Хазину и Федор Иваныч. По-отечески сказал только, что лезть не надо, себе дороже, Игореш. Кто их там, столичных, знает.       Игорь был уверен, что знает. Что, у него в знакомых не было папенькиных-маменькиных сынков?       Но Петр Юрьевич по крайней мере казался другим. И это раздражало, как комар над ухом. Гром привык, что в жизни у него все по линеечке: черное с одной стороны, белое с другой. А из серого только граница, да и то такая узкая, что хрен там кто поместится. Живется так легче, понятнее. Петя — фигура черная, это безусловно. Это и слепому видно. Но понаблюдав за ним с неделю, чувствуется что-то в столичном майоре не светлое, нет, но как раз пограничное.       Такой, сука, непонятный, словно самое запутанное и долгое дело. Бесит это до зубного скрежета. Вроде смотришь, думаешь, как дядя Федя и сказал, зачем туда лезть? Лишь одно расстройство и впустую потраченные нервы. А потом бац – и даже от малейшей зацепки азарт через край хлещет.       Вот что он вечно витает где-то? Где ему витать? По жизни московской скучает? На выезде залипнет — и пизда, приплыли. Обидно будет, как сотрудник-то неплох, мозги соображают. С группировкой тогда все по делу нашел, без лишнего. Пусть Гром и не сразу вник, чего признавать не хотел.       Или вот курит тоже, кажется, вечно. Сигаретами пропах уже весь. Игорь сам давно уж бросил, как на здоровье сказываться стало, а там и на работе.       Когда в первую совместную потасовку ввязываются, чувствуется, что Пете дыхалки не хватает. Вот и получил, да хорошо, раз еле устоял. Гром краем глаза следит за напарником, не свалился ли еще. Он ведь в первый день предвидел, когда Хазин пальто свое снял, что огребет пижон на улице. Неужто настолько он себя переоценивает? Или это Гром недооценивает, раз держится ведь еще, щегол, хоть и с натяжкой. Вырубив своего, Игорь в захват со спины берет мудака, которого на себя Петя взял.       Кровь из рассеченной брови Хазину пол-лица залила, глаз заплыл. Игорь за него не переживает, нет, просто не ожидал, что Петя тоже в драку полезет. Привык, наверное, что Дима слушается, в стороне стоит, а этот… Кровь пытается стереть, да только сильней размазывает. Окровавленными пальцами пачку парламента открыть пытается, а они все соскальзывают.       – Ты как? Порядок? – служебный этикет, не более.       – Отъебись, дядь, не хрустальный. – Хазин головы не поднимает, злиться, что не получается закурить. Ну и зависимость, дивится майор. Он после мордобоя себя посвежевшим чувствует, ну еще бы, не ему ж в лицо прилетело. Да учитывая хобби, Грому не привыкать ходить побитым, вечно в ссадинах и синяках. Это у Петра Юрьича еблет гладкий. Теперь уже был, шрам точно останется.       Развернуться хочется, оставить такого, на понтах, Хазина в подворотне, но что-то не пускает. Этикет, не иначе. Петя ему спину прикрыл, некрасиво вот так кидать, помощи не предложив, даже зная, что не примут. Игорь по этому молча пачку отбирает, помогает прикурить, и всматривается, эмоции ловит. На свои какие-то вопросы ответы ищет.       – Давай воды куп…       – Спасибо, но иди на хуй. – Дым прям в лицо выдыхает, сигарету изо рта не вынимая.       Гром плечами широкими пожимает и больше ничего не говорит. Ему два раза повторять не надо. Насильно мил не будешь, да и не то что бы хотелось. Проблемы просто могут быть, если Хазин в таком виде в участок заявится. Но хочет — да пожалуйста. Кто Игорь такой, чтобы с ним возиться?       Совместная драка помогла Игорю понять и, кажется, решить внутренний конфликт, который Петя и породил. Все это время Гром из-за непонимания и противоречий Хазина был в нем не уверен, как в коллеге. От того же Цветкова и то понятней было, чего ожидать. А для питерского майора, привыкшего полагаться только на себя, важно в уме держать, где и кто проблем может принести. Петя проблем не приносил. Ну, то есть, бесил порой, конечно, своими закидонами на ровном месте, но в помощи не отказывал и прикрывал, даже заведомо зная, что ему достанется сильней.       Поэтому, наверное, когда в перестрелку попадают, вымораживает, что Петя в укрытии сидит и нихуя не делает. Это у Грома табельного нет, чтоб отстреливаться, и то пытается, думает, думает, как из передряги выбираться. А этот хрен сидит, такой потерянный, будто первый раз, и руками растерянно разводит на “че ты, блять, расселся!” Ну хоть подкрепление догадался вызвать. Да толку, половина съебать успела.       Игорь от злости кипит, отпихивает стоящих на дороге спецназовцев. Горой над Петей нависает, вздернуть хочет, не замечая, как того потряхивает.       – Хазин, блять, я не понял, это че было?! Ты че не стрелял? – а между строк: “я-то на тебя положился, а ты...” Только когда Петя волосы растрепанные поправляет, Гром видит, как у него руки трясутся. Стыд почувствовать не успевает из-за гонора в ответ.       – А ты хули? – Петя смотрит дико, глаза черные горят. Дима бы сейчас сразу догадался, как страшно стало, что пулю шальную вот так просто, с нихуя словить мог. И все, закончился бы путь искупления. Никакого тебе прощения, лишь ненависть и презрение. Страшно.       А Игорь не осознает. Для него привычно, смирился уже, что смерть его с работы когда-нибудь и заберет, как отца.       – Я табельное не ношу.       – И я. Забыл.       Гром аж теряется. В смысле “забыл”? Это игрушка, что ли, забыл он! Пиздец, не дай бог это еще один ебанутый закидон. Совсем в своей Москве мозги поотбивали. С бумагами Хазин получше разбирается. Вот и сидел бы… А потом вдруг до Игоря доходит, что он таким же отбитым со стороны выглядит. Табельное он, видите ли не носит. Да еще так пафосно сказал.       Расслабляется резко, как вспылил. Каламбур что надо, во Димка посмеется, да у виска покрутит. Самому смешно, что даже не скрывает, но это скорее от нервов – адреналин по венам хлещет. А Петя вдруг усмехается так открыто, так искренне, как никогда еще за все полмесяца работы. И это, сука, тоже подкупает.       Когда с рапортами и прочей бюрократией покончено, Игорь все еще на эмоциональном подъеме от перестрелки и ситуации в целом Хазину выпить предлагает. По бутылочке-другой пивка, удачу-то отметить надо, что нас не задело, а дело все же сдвинулось. Ответ: “Дядь, я не пью” – в замешательство вводит, с одной бутылки-то еще никому плохо не было. Но посидеть, компанию составить, Петя соглашается. Гром думал, что в телефон полезет, предупредить кого, что задержится. Но нет. Реально что ли никого и ничего кроме работы, как у него самого.       – А че не пьешь-то? И вот не надо про зож.       Игорь допивает третью бутылку. Удивительно, как алкоголь порой меняет людей. От рожи кирпичом почти не остается следа. Каждая эмоция четко читается на суровом лице, язык развязывается, но в меру. От поднятых в удивлении бровей лоб складывается в гармошку.       Петя действительно не пьет, максимум газировку, и впервые за долгое время ему комфортно. Последний раз так было, наверное, с Ниной. В самом начале, пока она еще не знала о зависимости (как и Игорь). А теперь вот в каком-то дешевом питерском баре на пару с непреклонным ментом. Петя до Грома о таких только слышал. Сказал бы кто пару месяцев назад, что так будет, не поверил бы.       – Я на таблетках.       Игорь первый, кому Хазин рассказывает. Кажется, он даже сам для себя это вслух не произносил. Физическая зависимость по сравнению с психологической это так, помучался и перестал. Петя проходил это не раз. А вот научиться заново жить, заново ощущать и чувствовать… На этом-то большинство и летит. И честно, Петя удивлен, что еще держится.       Игорь смотрит долго. Понять что-то пытается или в опьяневшей голове информацию уложить. Он в духовной организации, болезнях всяких тонких, как слон в посудной лавке. Даже определение депрессии-то не ебет. Это, наверное, когда хуево очень? Ну, не может же вечно хуево быть. Перетерпеть надо. Время лечит, вся хуйня. Проходили. Шрамы, правда, остались такие, что самому стремно на них смотреть, но ничего.       Будь Гром еще пьянее, может, и уточнил бы, что это и как, расспросил бы о причинах. Но сейчас не решается. Кто они друг другу? Так, коллеги да знакомые. Но откровение отзывается чем-то приятным в груди или это от спиртного.       – Ааа, так это ты от таблеток залипаешь? – Петя даже нахмуриться не успевает, как Игорь следом невпопад добавляет. – Я когда родителей похоронил, ну, тоже такой был. Потерянный.       Они молчат. Хазин не знает, что должен ответить. Сочувствие как-то не в тему, не этого Гром от него ждет. Да он вообще ничего не ждет. Просто поддержать решил. "Я с таким сталкивался". Петя усмехается мысленно. Не понимает его Игорь, и не поймет. Только если питерский майор случайно вдруг сидел на коксе, сажал невиновных и барыжил, ломая жизни десяткам потерянным. А вот он Игоря понимал, потому что и при живых-то родителях всю жизнь одним себя чувствовал.       – Мне знаешь что помогает? Я в спортклуб один хожу, на ринге всю хуйню оставляю. Я к чему, если там, ну, надо будет или захочется, приходи. Просто потренить даже, а то нос точно доломают.       – Чего!? Да я!.. - Петя специально чересчур возмущается, принимаясь рассказывать бравую историю из юношества, как он один против троих выстоял, игнорируя тепло за ребрами.       Больше серьёзных тем они не затрагивают, травят друг другу байки, стараясь не вспоминать про работу. Получается говорить только про беззаботные юношеские годы, и этого хватает. Расходиться не хочется, но выходные еще не скоро, так что надо закругляться.       Мало ли что хочется, да, Петь? Для одного дня и так слишком много откровений. Петя лежа в кровати осознает, что ему сегодня жить захотелось. Почувствовал это, когда пули над головой свистели; когда Гром чуть не въебал, а потом заразительно рассмеялся; когда он пить позвал и поддержать попытался. А понял только сейчас, уже в сон проваливаясь. И впервые за пару месяцев ничего не снилось.