Hunger/ Голод

Она снова бросает на тебя этот взгляд, пока машина ползет по Манхэттену. Ты изо всех сил стараешься не обращать на нее внимания. Иногда ты задаешься вопросом, сожалеет ли она о том, что связалась со взрослым любовником, который не всегда разделяет ее выносливость. Хотя на самом деле, ты была в настроении, прежде чем покинуть дом. Но этот обед, на который ты уже опаздываешь, очень важен, и, зная Андреа, она бы заставила тебя опоздать еще больше. Один оргазм превратился бы в два, потом в три, и вскоре ты бы оказалась на полу, не желая больше ничего другого. Поэтому ты отказалась, а она надулась. Теперь же она бросает на тебя такие горячие взгляды, что у тебя болит между бедер. Ее губы полные и красные, а глаза почему-то кажутся больше с этим дымчатым макияжем. Дома ты сочла это сочетание удивительно прекрасным, со вкусом подобранным. Теперь он обжигает, особенно когда ее язык медленно скользит по губам. Образы, которые он вызывает в твоей голове, далеко не уместны за пределами спальни, и ты отворачиваешься, чтобы посмотреть в окно на проходящий мимо пейзаж. Мысленно ты проклинаешь всех водителей на дороге за то, что они тащатся, а не едут. С другой стороны заднего сиденья слышишь шарканье, чувствуешь движение и поворачиваешь голову как раз вовремя, чтобы запечатлеть, как тяжелая накидка из искусственного меха Андреа приземляется между вами. Любопытно (потому что, несмотря на обогрев, в машине все еще довольно холодно), твои глаза поднимаются, чтобы снова встретиться с этим взглядом, и теперь он сопровождается знойной, хитрой ухмылкой, которая вызывает в сознании всё больше образов, на которых ты не хочешь зацикливаться, когда личный водитель находится на расстоянии вытянутой руки. Ты думаешь, что, возможно, это не твоя вина, когда: невероятно, невозможно, возмутительно, тонкие, нежные пальцы Андреа — украшенные кольцами, которые ты самостоятельно выбрала для неё — обхватывают верхнюю пуговицу ее шелковой зеленой блузки и начинают играть. Они тянут, крутят, и, наконец, расстёгивают пуговицу, как и твоё желание. С расстегнутой верхней пуговицей почти не видно декольте, но теперь, когда ее улыбка расширилась, обнажив две линии идеально белых зубов, ты думаешь, что точно знаешь, к чему это приведет, и сглатываешь. Ты бросаешь на неё свирепый взгляд. Что, черт возьми, она делает? Она разумная, зрелая женщина, которая должна знать, к чему приводят маленькие игры с тобой в машине. Или где-нибудь за пределами вашего собственного дома, если уж на то пошло. Только теперь уже ты не чувствуешь себя зрелой, рациональной женщиной, потому что узел глубоко внутри твоего живота начинает скручиваться почти болезненно, и все твое тело становится теплым, когда она двигается к следующей пуговице. К своему ужасу, ты понимаешь, что твои жадные глаза следят за каждым ее движением с предвкушением, как какой-то возбужденный 16-летний подросток, неспособный контролировать свои гормоны. Тебе кажется, что ты краснеешь. Ты знаешь — это твое наказание за то, что отказала ей раньше. Она дразнит тебя — это тебе хорошо известно. Но обычно она заставляет тебя долго страдать, прежде чем сжалиться над тобой. На этот раз пощады не будет, с огорчением понимаешь ты. Она будет вить из тебя верёвки, заведёт и оставит голодать. Ты жалеешь, что связалась с ней. Вторая пуговица легко выскальзывает из дырочки, и хотя декольте все еще выглядит со вкусом и достаточно презентабельно, ее пальцы деликатно отодвигают верхнюю часть блузки в сторону, словно показывая, чего тебе не хватает. Шелк гладко скользит по ее столь же мягкой коже. Зеленый цвет идеально контрастирует с ее белой и слегка веснушчатой грудью и открывает лишь намек на холмик; гибкий изгиб, нарушающий в остальном плоский ландшафт. Ты могла бы удивиться ее смелости, но это не так. Возможно, она никогда не применяла ее к этому аспекту вашей жизни или, вернее, к этой обстановке, — но с того дня, как вы с ней познакомились, она всегда была смелой. Она такая неукротимая: дикий и свободный дух, который точно знает, чего хочет, точно знает, как это получить, и никогда не позволял тебе легко сорваться с крючка и, возможно, никогда не позволит. Ты едва замечаешь, как расстегивается третья пуговица, пока она снова не отодвигает блузку, на этот раз позволяя твоим глазам насладиться более щедрым видом. Именно тогда ты понимаешь, что черного кружевного бюстгальтера, который она надевала и носила дома, больше нет. Ты едва не задыхаешься от мысли, что она совершенно точно спланировала эту маленькую пытку заранее. Когда она собирается остановиться? Как далеко она зайдет, прежде чем сочтет твой урок усвоенным? Ты бросаешь взгляд в зеркало заднего вида. Сколько может увидеть ваш водитель? Ты напоминаешь себе, что он личный, опытный шофер Миранды Пристли, поэтому, если его работа важна для него, он будет знать, что не стоит зацикливаться на событиях позади него. Но тем не менее Андреа ведет очень рискованную игру. Игра, в которой, говоришь ты себе, ты не хочешь участвовать. Но вслух этого не скажешь. На самом деле ты ничего не говоришь, и ты уже не уверена, насколько убедителен твой взгляд, потому что Андреа, кажется, только разогревается от собственной наглости. С другой стороны, твои методы запугивания уже давно не действуют на нее. Ты должна была заняться сексом дома, как она хотела. Но тогда ты не получила бы это маленького шоу. С большим трудом твои глаза отрываются от ее груди, чтобы сфокусироваться на ней, и она, должно быть, чувствует твою борьбу, потому что снова одаривает тебя той же страстной улыбкой и проводит языком по губам, еще более вызывающе, чем раньше. Этот жест говорит тебе только одно: — Представь, на что способен этот язык. Ты непроизвольно сглатываешь. Хотя глотание становится проблемой, поэтому ты быстро отводишь глаза. Следующий пункт назначения, на который они приземляются, не делает ничего, чтобы ослабить узел в животе, когда блузка снова движется. В этот момент ей даже не нужна помощь ее пальцев; свободная ткань реагирует на каждое маленькое движение против нее, и на короткое мгновение показывает маленький коричневатый пик, который напоминает тебе о холоде. Собственные соски болят под бюстгальтером, и ты можешь чувствовать, как они напрягаются и сжимаются без малейшей стимуляции. Когда ее пальцы касаются следующей пуговицы, у тебя перехватывает дыхание, прежде чем выйти тяжело через нос. В груди что-то сжимается, и ты не знаешь, от волнения это или от предвкушения, или от того и другого. Но когда пальцы отодвигаются, а пуговица остается на месте, собственная грудь сжимается еще сильнее, и хотя ты должна чувствовать облегчение, ты понимаешь, что немного разочарована. В конце концов, это имеет очень мало значения. Если раньше она позволяла гравитации и твоему воображению делать работу за неё, то теперь ее обе руки касаются, ласкают и хватают. Они путешествуют вверх по гладкому животу, чтобы подразнить грудь. Или пробежаться по стройной шее. Или обвести сосок через тонкую ткань блузки, которая ничего не делает, чтобы скрыть твердеющую форму под ней. Время от времени она бросает на тебя обжигающий взгляд. Ты должна упрекнуть ее, приказать немедленно остановиться, но слова просто не выходят из твоего пересохшего рта и закороченного мозга. Ты действительно в ее власти. Независимо от этого, говоря сейчас или даже протягивая руку через сиденье, чтобы физически остановить ее чувственные прикосновения, ты только привлечёшь внимание водителя. Желудок снова сжимается, на этот раз в чистом ужасе, при напоминании о том, что здесь твой водитель. Один случайный взгляд, одно неверное движение со стороны Андреа — и ваши репутации будут, прямо скажем, запятнаны. Ты надеешься, что он достаточно умен, после стольких лет работы, чтобы в равной степени быть невидимым и притворяться, что его пассажиры тоже. Ты также благодаришь какое бы то ни было божество за то, что окна затонированы и ни один прохожий на оживленной дороге не имеет возможности заглянуть внутрь и увидеть то, что они абсолютно не должны. То, что только для тебя. Ее движения тонкие, чтобы их можно было списать на случайность или рассеянность, если бы кто-нибудь увидел. Если бы не полуоткрытая блузка. Но когда обе руки опускаются по бокам, у тебя едва появляется шанс насладиться передышкой, прежде чем ты упираешься в бедро, скрытое черной юбкой. Не осталось никаких сомнений в намерениях Андреа. И действительно, рука начинает двигаться: сначала едва-едва, просто пальцы слегка касаются простора ткани, лежащей перед ними, но затем она опускается ниже, и прикосновение становится увереннее, решительнее. Она ласкает свое бедро так же, как твое. Ты чувствуешь ее прикосновение на своей коже — легкое, как перышко, дразнящее и невероятно мягкое. На боку юбки есть разрез. Ты не знаешь: радоваться или нет. Андреа пользуется небольшой экспозицией, которую обеспечивает ее юбка, и у тебя снова перехватывает дыхание. Потому что сюжет с бюстгальтером повторяется. К своему облегчению и ужасу, ты не можешь увидеть всю одежду целиком, можешь только разглядеть одну из подтяжек, удерживающих кружевной верх ее чулка. Голос в твоей голове кричит, чтобы ты отвернулась, но ты не можешь. Глаза отказываются даже моргать, когда они пьют свою изрядную долю кожи и кружев, а руки Андреа медленно тянут подол юбки вверх по бедрам. Ты не думаешь о том, что сердце может вырваться из груди. Оно колотится так сильно и так быстро, что ты боишься, как бы оно не наполнилось кровью больше, чем может выдержать, и не перелилось через край и не взорвалось в любой момент. — Это была бы интересная причина смерти для судмедэксперта, — глухо думаешь ты в глубине души. Умерла от бесконечных поддразниваний и безразличия к возбуждению, говорит твоё свидетельстве о смерти. Все твои сверстники вместе со всем Нью-Йорком и миром моды превратили бы тебя в посмешище. И ты даже не умерла бы счастливой женщиной, потому что тебе позволено только смотреть. Нелепые мысли исчезают в одно мгновение, когда ты слышишь вздох, и обращаешь недоверчивый взгляд на вершину бедер Андреа, где ее рука, несомненно, движется под тканью юбки. Нет никаких сомнений в том, что она сейчас делает. Если твой водитель посмотрит на зеркало слишком долго, он узнает. Узнает, что пальцы Андреа пробегают по влажным складкам, узнает, что они скользят в ее теплые глубины. Узнает, что она заставляет тебя только смотреть, медленно трахая себя на заднем сиденье машины. Ты не можешь достаточно быстро проглотить всю слюну, которую она производит, когда Андреа прикусывает губу. Длинные ресницы трепещут на раскрасневшихся щеках, когда ее спина на мгновение выгибается к спинке сиденья, а блузка обнажает большую часть ее груди. Три, решайте сами. Вот сколько пальцев у нее внутри, и ты знаешь, потому что именно столько она вложила бы в тебя. Ты также можешь точно определить момент, когда они скользят внутрь, потому что ее ноги раздвинуты шире. Настолько широко, насколько позволяют границы юбки. Видимая дрожь пробегает по ее телу и заставляет ее соски затвердеть. Между твоих бедер возникает ответное сжатие. Это зашло слишком далеко. Она небрежно мастурбирует в машине по дороге на мероприятие, с личным водителем впереди. Она больше не смотрит на тебя, во всяком случае сейчас. Вместо этого она держит глаза закрытыми, пока не войдет в медленный и тонкий ритм. Но это и к лучшему. Ты даже не представляешь, какое выражение у тебя сейчас на лице. Еще один вздох вырывается из едва приоткрытых губ, и этот заканчивается тихим всхлипом. Ты молишься, чтобы только ты могла услышать. Когда Андреа открывает глаза, они встречаются с твоими. Она снова облизывает губы, кусает их и дарит тебе дикую улыбку, которая просит, чтобы ее ударили по лицу. Ты снова сверкаешь взглядом, но боишься, что на этот раз ему не хватает уверенности. Кровь бешено стучит в венах, кожа становится горячей, а зрение почти расплывается, когда ты смотришь, не в силах остановить это и не в силах внести свой вклад. Ее таз перемещается по сиденью, бедра вращаются, голова откидывается на подголовник, и все же, с ее вытянутой шеей, она поворачивается, чтобы посмотреть на тебя сквозь полуприкрытые глаза, заставляя тебя смотреть на нее. Как будто в этот момент можно отвести взгляд. Ее улыбка становится шире, даже когда ее дыхание становится тяжелее, даже когда ее грудь поднимается и опускается несколько раз. Свободной рукой она пробирается под свободную ткань блузки и хватает грудь, сжимая и массируя, заставляя тебя пожалеть, что ты не положила в сумочку лишнюю пару трусиков. Пальцы ног сжимаются, как и бедра, беспомощно, и ты сдерживаешься, чтобы не потереться о сиденье. Рука Андреа начинает двигаться быстрее, мышцы ее запястья сгибаются и расслабляются. Ее дыхание становится короче и быстрее, и она сжимает губы в тонкую жесткую линию как раз вовремя, чтобы проглотить стон. Затем она глубже зарывает руку под юбку, сильнее сжимает грудь под блузкой, снова двигает тазом, и хотя движения ее по-прежнему едва заметны, они становятся более настойчивыми, более ритмичными. Ее бедра покачиваются, спина снова выгибается, и когда ее тело начинает дрожать и дергаться, она снова поворачивается к тебе. Ее глаза — не более чем темные щелочки, втягивающие тебя, поглощающие тебя целиком, когда она напрягается и дрожит, когда все ее тело сжимается волнами, а движения становятся нерегулярными и беспорядочными. Ладони покалывает. Твое сердцебиение звучит в ушах, как барабан. Голова идет кругом. По собственной воле твои руки сжимаются в кулаки, а мышцы напрягаются и сжимаются. Ты смотришь, смотришь и смотришь, не в силах насытиться.-- А потом все прекращается. Как будто кто-то выдернул вилку, тело Андреа обмякло и расслабилось на сиденье, поднимаясь и опускаясь вместе с тихим, прерывистым дыханием, и ее губы снова растянулись на лице, глупые, сытые и озорные. То же самое происходит, когда она выпрямляется, вынимает руку из-под юбки, поправляя и поджимает ноги, как будто ничего не произошло, как будто все это было плодом твоего воображения. За исключением доказательства на ее руке — ее влажной и блестящей руке, покрытой влагой от начала ладони до кончиков, да, трех пальцев. Твой собственный язык высовывается, чтобы облизнуть губы, но ты не отрываешь глаз от этого зрелища. Ты не можешь. Особенно, когда Андреа, сверкая глазами и хитро улыбаясь, подносит пальцы к губам. Разинув рот, ты смотришь, затаив дыхание, следя за ее указательным пальцем, когда самый кончик прижимается к ее нижней губе, и намек на язык касается его, кружится вокруг него, прежде чем он тянется вниз по ее подбородку, размазывая линию красной помады. Ей, кажется, все равно. Ее улыбка, если это возможно, становится шире, и она выглядит такой чертовски самодовольной и гордой собой. Ты можешь видеть блеск в ее глазах, когда она подносит все три пальца ко рту, и они на мгновение исчезают за закрытыми губами, прежде чем они тоже вытягиваются, оставляя ее нижнюю губу блестящей от влаги, которую она слизывает. Ты думаешь, что можешь просто умереть, если не от сердца, то от непрекращающейся боли между ног, когда Андреа начинает тщательно чистить свои пальцы. Один за другим она захватывает их между пухлыми губами, где вызывающе размазана помада, облизывая и посасывая, позволяя видеть случайные вспышки влажного языка. Ты почти можешь ощутить вкус ее эссенции на своем собственном языке: насыщенный и пикантный, с легким оттенком горечи. Только когда ее пальцы очищены от соков, но покрыты красным и слюной, она, наконец, лезет в сумочку и достает салфетку. Ты видишь очень ясное веселье на ее лице, когда она вытирает пальцы, губы и подбородок, прежде чем застегнуть блузку, снова нанести помаду и поправить волосы. Она заплатит за это. Ты обещаешь себе наказать ее, как только вернётесь домой. Она не сможет ходить в течение нескольких дней после того, как ты закончишь с ней, и она будет умолять тебя остановиться. Ты заставишь ее плакать, умолять и кричать, пока она не усвоит урок. И если ты в ближайшее время не обуздаешь свои гормоны, то можешь начать прямо здесь, в машине. Будь проклят водитель. Но потом она снова поворачивается к тебе, и ее улыбка сладкая, но все же ручная, и единственное свидетельство ее действий — легкий румянец на ее щеках. Она спокойно спрашивает: — Мы почти на месте?