Два с половиной бойца

Острый, почти горелый привкус на языке стал Олегу, пожалуй, самым верным спутником. Он был поблизости всегда, оседая в глотке жжением и отпечатываясь ярким клеймом на воспоминаниях. Он вернее винтовки, честнее ножа с гравировкой, что прятался во внутреннем кармане. И, чёрт возьми, куда назойливее рекламы, которой в сопливой России конца девяностых оказалось как-то уж слишком много. Это был вкус дыма, едкого пепла, гари и горечи, бессовестно оседавший везде — на койках базы, в наспех скрученных папиросках, и, кажется, даже в его снах. Десять лет прошло. Десять долгих, переменчивых лет утекло в воронку истории с того дня, как молодой и амбизиозный Олег Волков отправился служить во имя любимой бравадной Родины, что очаровывала его одной мыслью об этом. Влюблённый в неё, жаждущий сделать её лучше, крепче и могущественнее, словно маленький мальчик. Где всё это теперь? Осело песком промеж зубов и извилин, осталось пыльными красными флагами в кладовках и запертых складах. Потонуло в спутанных похмельных речах, подумать страшно, президента. До сих пор это слово не могло нормально отскочить от зубов, как будто чужое, неродное. Лицо опаляло песком и жаром, оставляя рваные красные следы, где-то девушка пела чеченскую песню, будто пытаясь убаюкать своих убитых братьев. Или, быть может, русского парня, что был ей другом? Он не знал. Пыталась петь спокойно и нежно, будто мамочка, но голос то и дело срывался в крошечные, рваные, нечестные рыдания, на которые никто не обратит внимания. Потому что таких, как она, тысячи. Никому нет дела. Никому в целом мире нет дела до твоей потери. — Подъём, Поварёшкин! — шея заныла. Голос, прорвавшийся сквозь песочно-туманную пелену, сам по себе, быть может, и не возымел бы эффекта. Приглушённый, пожранный пыльным ветром и свистом горных сквозняков, он всё ещё звучал неправильно, будто пытался докричаться до оглушённого камнем человека. Как будто часть общей раскалённой картинки, режущей лицо на кровавые лоскуты. Впрочем, последовавший за окриком тычок под ребро решил проблему практически мгновенно — Олег открыл глаза и коротко вздрогнул от холода, — Чего опять дрыхнешь? Так всю жизнь проспишь. Смотри лучше, какая красота за окном, а? — Я что, опять закимарил? — ответ, надо признаться, был всё-таки лишним. Изрядно сползший со своего места в полупустом автобусе, нырнувший в огромную куртку, которую перепутал со своей на одном из перевалочных пунктов, почти до самого носа, Олег отлично чувствовал ноющую шею. Как ни крути, а голова не должна вхолостую висеть, как у детской игрушки. Как бы то ни было, а многообещающее предложение товарища он принял, бросив наконец взгляд за окно, и практически тут же остатки пыльного чеченского сна сбросило силком, — Ишь ты. Он не видел Петербург очень давно. Признаться, даже порой не мог вспомнить, как тот выглядит. Первое время видел его во снах — другим, советским, закатным Ленинградом. Мокрым и солнечным, тяжело дышащим от неподъёмного груза бытия северной столицей. Внешне, кажется, этот город толком не изменился — разве только рекламы стало как-то уж чересчур много. Почти каждый старинный, резной дом, высящийся изяществом и странным колодезным шармом, светился какой-нибудь рваной дурацкой вывеской с автомобильными шинами, продажей саженцев или какой-нибудь общественно красивой девушкой с кричащим ценником в руках. Автобус, порой нервно встряхиваясь, словно от испуга, и подпрыгивая на неровном асфальте, изрезанном трещинками и ямами, катился вдоль старинных улиц, переживших не одну войну и революцию. Взгляд Олега скользил по оранжево-серым домам, а разум едва ли верил, что они и правда настоящие. Середина дня, человеческие потоки лениво разливались вокруг, по переходам, по подземкам, на подходах к метро, а главенствовал надо всем производственный дым, вьющийся мятными клубами где-то вдали, за замызганным окошком. В воздухе висели вопросы — что дальше, как жить, как работать, как мыслить и рассуждать? Казалось тогда, что их было больше, чем кислорода. А голос по правое плечо самодовольно хмыкнул, неизменно подметив, как внимательно и ошарашенно даже Олег глазеет на знакомые, когда-то родные улицы. — Смотри не разревись от счастья. А то придётся сидеть да утешать тебя, по головушке гладить. Я не то чтобы против, но сам знаешь, народ нынче к таким вещам придирчивый. Вот в Древней Греции, например… — Ты мне лучше напомни, какой у нас теперь план. — нет уж, лекцию на тему того, как мужские отношения были напрямую связаны со статусом и ранговостью среди древнегреческих мужчин, Олег меньше всего планировал выслушивать снова, — Едем мы на Кавалергардскую, а что потом? — Ну, как что. Как все нормальные люди, ищем работу — ну, то есть, ты ищешь — а там будет видно. Некуда нам больше торопиться, кончилось всё. Дома мы. А ту, мою, в Сестрорецке, я уже нашёл кому сдавать, дополнительный доход в копилочку. Всё проще некуда. — он коротко почесал выцветшую башку цвета песка и улыбнулся ободряюще, — Или тебя моя компания смущает? — Честно, шанс на твою внезапную смерть от скалки по идиотской причине резко повысится, но до этого я тебя как-то не прикончил аж семь лет. — оба прекрасно знали этот тон, которым Олег говорил, желая отшутиться. Отмахивается по-доброму, слабо усмехается в бороду, господи, как эта сволочь чешется, пора бы от неё избавиться, — Главное бардак не наводи и предупреждай, как кого приведёшь, и всё нормально будет. Сам знаешь, это всё, что я прошу. — А гоголь-моголь по утрам делать будешь, а, жёнушка? — уловив в то же мгновение выражение лица Олега, он прыснул смешком в руку, прижмуриваясь, — Или этот, как его, который как чипсы… — Кош теле. Сам справишься, не безрукий. Мокрые ступени автобуса жалобно скрипнули под ногами в потёртых временем и чеченскими дорогами сапогах, а воздух окатил отчего-то сладкой смесью из производственного дыма, дождя и осенних листьев, что летали туда-сюда, словно беспокойные красно-бурые птицы. В пальцах мелким трением отдавалась сумка с вещами, а под грудью ныл красным пятном военник. Уж не знал он, как так складывается, что ему снова нужно возвращаться в этот дом. В квартиру, где когда-то всё было хорошо, а мама и папа не ругались за закрытыми дверями. Где на полу несменно суетилась собака, а из-за окна раздавался зов пацанов — выходи мяч гонять, Волков! Где теперь мама? Должно быть, в Казани, где родилась. Надо бы позвонить по межгороду, когда появится минутка. Что-то внутри тревожно кольнуло — а жива ли? Дверь тревожно скрипнула под прикосновениям, впуская в парадную, а прохладца спрятала от уличного дождя. Беспардонная синяя краска вульгарно прошлась грубыми мазками всюду, пряча под собой старинную штукатурку, а над лифтовой системой — странную лепнину в виде женского портрета в окружении грубоватых, но красивых цветочных лоз. Заполированная краской, казалось, она давно умерла, не умея больше дышать, смотреть и слышать местных обитателей. Высоченные потолки и толстые стены парадной проглотили нервный стук сердца, разослав повсюду отзвуком эха, а пальцы скользнули в цветочный горшок, что нёс бессменную вахту между 16-й и 17-й квартирами. Холод ключей отозвался в подушечках, подумать только, никто не тронул, никто не позарился лезть в квартиру, что Волковым ещё при Советах вручило государство за отцовский ударный труд. Зная, как непростые времена развала отразились на стране и рядовых жителях, Олег, если честно, был уверен, что восстанавливать жильё придётся по частям. И именно поэтому, когда дверь, пусть и со скрипом, не податливо, открылась, обдав обоих специфичным запахом пропитанных пылью ковров, застарелого лака и опилок, что скопились в дверном косяке от времени, он почти физически ощутил, как внутри разливается мягкое чувство надежды. Всё не безнадёжно. Его дом на месте и теперь, уж точно, будет стоять и стоять впредь. В новых руках. — Стало быть, ты тут рос? — на самом деле, у этого голоса, звонкого, порой даже слишком, всё-таки было имя. Звали его Вадик Ларченко, хотя, если память Олега не подводила, фамилия не была настоящей. Ту, что была при рождении, он так и не выдал, отшучиваясь из раза в раз, и очень скоро доходчивый Олег отстал. Есть документы — и ладно, бог с тобой. Кажется, жизни без фирменных шуток и коротких ликбезов по мировой истории, что он порой неожиданно ввинчивал без причины, Олег уже не мог представить. Семь лет совместной службы спаяли их так, как ни один заводской рабочий не управится. Лучший друг? Да, пожалуй. Вечно предприимчивый, порой скользкий и непонятный, а иногда пугающе, неуместно весёлый, но отчего-то выносимый исключительно Олегом, и это при ненависти всего отряда, что боялся и сторонился. Крепкий тип, в плечах пошире его самого, светящийся остаточным загаром, с неровно отросшими волосами цвета песка, спрятанной огромной татуировкой, что по секрету таилась под помятой спецовкой, а также несменной спокойной улыбкой, он лениво потягивался, издавая шеей такой кошмарный хруст, что слушать страшно, — И это тут всё твоё? А старшие твои где, в смысле, я помню, что бати нет уже, а мать-то? — Ты не сачкуй, давай вещи разбирать лучше. Мама в Казани, наверное, она говорила, что уедет туда сразу, как я в армию поступлю. Чтобы я сюда письма не писал понапрасну. Там домик есть в области. От деда ещё остался. — извлекать из головы воспоминания, что, казалось, намеренно зарыты слишком глубоко, чтобы не вызывать тоску по дому, оказалось как-то неприлично просто. Он даже сумел вспомнить узкое, строгое лицо дедушки по маме — кое-как, едва ли, словно находясь на задворках памяти, он негромко ворчал «Бедой это кончится для страны», а потом умер. Кажется, маленького Олега тогда даже на похороны не взяли, а может и правильно сделали. Ему хватило надорванных взрослых сердец вокруг, что рушились от этой новости прямо на глазах. Наверное, мама сейчас где-то там, куда и ездила тогда его хоронить на ночном поезде. Позвонить. Услышать голос, — Даже мебель на своих местах. Не удивлюсь, если в кладовке игрушки мои отроем, или ёлочные украшения. Значит так, комнаты две. Ты в зале, я у себя. Процесс разбора того, что привезли с собой, оказался на деле каким-то удручающе простым и быстрым. Куда уж там, две сумки всего, да и те полупустые. Десять лет, представить страшно, а в багаже ничего, как в сумках, так и в сердце. Всё пустое, всё лысое и голое, словно выжженная пустыня. Поэтому, наверное, куда приятнее оказалось переключиться на уборку. Мама, помнится, всегда ворчала, что никто ей не помогает, что стакан воды никто не подаст — это всегда заставляло пыльного Олега, пропитанного дворовым солнцем, включаться в процесс. Лазать по полкам, любуясь на то, как лак блестит, если снять с него пыль, проходиться старым веником по углам или, если повезёт, со всей мальчишеской силы поколотить большой красный ковёр со стены там, на улице, выбивалкой. А потом гордиться своей работой остаток вечера, думая всякий раз — вот теперь точно не буду бардачить, вот теперь всегда буду держать свою комнату в чистоте! Потом эти мысли прячутся под слоем уличной пыли, воды из лужи, что налилась в обувь, и остаются такими же беспорядочными до нового причитания мамочки, взывающего к совести. Влажная тряпка скользила по полкам старого серванта, послушно слизывая пыль, обнажая старое тёмное дерево и потрескавшийся от времени лак. Чего-то не хватало — бабушкин хрустальный сервиз, кажется, тоже благополучно укатил в Казань. Фарфоровые ангелочки, котята и щекастые дети, что мама любила собирать, тоже пропали со своих мест, а цветы в горшках, что прежде так переливались на солнце капельками воды, оставили после себя лишь остаточные тени. Что-то внутри Олега печально усмехнулось — мама забрала немного. Оставила бельё для постели, тюлевые занавески, столовые приборы в опрятном ящичке. Много чего, на самом-то деле, даже ковёр покорно висел на своём месте, бессловесно моля выбить десятилетнюю пыль. — А недурно, знаешь? Техники бы сюда, телевизор какой, или магнитофон. Во-от сюда, в этот ящик, идеально бы уместился. Ну и правда, организую, чего время тянуть, это могу. Время то ли неслось, то ли ползло, как улиточка, пока на смену уборке пришёл короткий душ, с непривычки бодро ошпаривший нового хозяина кипятком на мгновение, а после — медленное, мучительное бритьё. Куски бороды печально валялись в мойке, пока Вадик, довольно похрустывая косточками, осматривал результат проделанных работ. К шести часам вечера квартира стала выглядеть, конечно, всё ещё отчего-то печальной, но достаточно живой. Оперативно сбегав в районный ЖЭК и объявив о своём присутствии, Олег всё никак не мог понять одной простой вещи — откуда ж было тут взяться электричеству, газу на плите и горячей воде, позволившей наконец вычистить своё лицо бритвой и мочалкой? Кто озаботился? В припорошенной квартирной пылью в голове всё смешивалось большим половником для борща, но поверх всего слоем густого масла плавала мысль — всё неправильно. Не по-настоящему. Он здесь гость, он здесь чужой. Они посидят тут немного, а потом снова сядут в автобус, и назад, туда, топить Чечню в крови, слезах и порохе. Не они первые, не они последние. В Буденновск. В Грозный. Далеко, хоть в самый Ад. Только не домой. — А пока, знаешь что? Ты теперь, как эту жуть сбрил, прям очень даже ничего. — по-доброму оценил Вадик, кажется, всё это время не переставая говорить о том, что ещё следует притащить в этот дом. Купить продукты, бытовую химию, инструменты, наверное. Одежду новую, может быть, раз уж теперь насовсем на гражданке. Боже, и впрямь насовсем? Его ничто, казалось, не смущало и не волновало, он осваивался на новой территории, словно матёрый уличный кот. Без стеснения и без неверия. Порой Олег беспощадно завидовал такой парадигме, — Я при таком раскладе предлагаю пойти нажраться. Мы на воле, понимаешь, Поварёшкин? Чем тебе не праздник? Может, найдёшь девоньку симпатичную, да позабудешь хоть на денёк про свою чеченку? — У неё есть имя, во-первых. — стальным голосом одёрнул товарища Олег, на мгновение сам от себя дёрнувшись едва заметно, — Иман. Её звали Иман. А вот с первой частью я даже согласен. Дай переодеться, и всадим столько пива, сколько и не снилось. — Вот это я понимаю, вот это мой Олежа. — добродушно рассмеялся в ответ Вадик, уже выкарабкавшийся из спецовки и нырнувший в потрёпанный синий свитер, — Каюсь, не хотел обидеть. Я всё надеюсь, что выбросишь её из башки, да зря. Она, конечно, милашка была, да что теперь сопли тереть. Выпьешь за неё какую-нибудь «Леди-ночь», и станется. — Не понимаешь — не болтай. Аукнется это тебе когда-нибудь. Иди одевайся. В тот вечер, покорно свернув навстречу ближайшей вывеске с яркой жёлтой надписью «Пиво», он действительно выпил эту самую леди, чёрт её дери, ночь. Не один, не два, и даже не три раза, постепенно чувствуя, как остановиться становится всё труднее, а желания делать это по доброй воле остаётся всё меньше. Развратно смотрящая с этикетки блондинка в том, что можно было назвать бельём с ужасно большой натяжкой, казалось, вот-вот начнёт танцевать. Вечер пятницы прекрасно сказался на уличной пивнушке, собрав внутри всех закоренелых обитателей местных гаражей, что также допивали не первую кружку. Тёмный солод впился в голову, с непривычки терзая мозг и силком заставив утратить счёт выпитому. Вадик, сидящий напротив, лишь хитро посмеивался — чёрт его знает, то ли выпил немного, то ли «Визитное» отскакивает от него, что горох от стены. Поверил бы Олег в то, что Ларченко притащил его сюда только чтобы напоить и полюбоваться результатом? Охотно, это было бы вполне в его духе. Посмотреть на то, как внутри скованного, неуместного, угловатого товарища всё окончательно перемешается, покрывшись солодовой пеленой, как он будет неловко двигаться, как его надо будет ловить под плечо, отпуская шутки разной степени пристойности. Да только уж слишком быстро его внимание переключилось на усталую и мрачную работницу кассы, что могла только бессильно отмахиваться и ворчать «знаю я вас, дембельков, вы после службы на сестру родную наброситесь». Вокруг густой, дрянной смех, чьи-то сальные анекдоты, какой-то худощавый мужик с залысинами громко жалуется на то, как эти «понаехавшие» страх потеряли. Контроль терялся как-то сам собой. В один момент стало так душно, так жарко, так взмокло и неприятно, что Олег, даже не ощутив то, как оттолкнулся от стула, автоматическим движением сорвал с вешалки куртку, которую спутал со своей в пути домой, и, кое-как набросив на плечи, вывалился вон. Под мелкую морось, что лишь отдалённо напоминала дождь. Под рекламные огни и терзаемые сквозняками вывески. Куда-нибудь ото всех подальше, чтобы позволить себе остаться наедине со спутанными пьяными мыслями. Пиво неуверенно смешивалось с небесными каплями, а под армейскими сапогами послушно разбегались мутные лужи, отражающие рваный, но до сих пор фантастически красивый город. Санкт-Петербург, подумать только, как красиво, вольно и спокойно дышал, проветривая мокрыми сквозняками каждую улочку, и Олег, нетвёрдой походкой шагающий через Таврический сад, старался вторить ему. Тёмные, неровно остриженные в полевых условиях волосы прибивало ко лбу, а капли плавно стекали по лицу куда-то под воротник. Далеко и высоко, там, над головой, среди чёрно-серых туч, вились неровными клубками птицы, выясняя друг с другом отношения. Он хорошо запоминал места, в которых был, по запахам. Как собака служебная, знающая любой запаховый след. И если Грузия осталась в памяти дымом из подбитого танка, охваченный зверской войной Таджикистан отпечатался жжёной одеждой, сорванной с русской девушки силком, а чудовищная Чечня — тошнотворной, железной кровью, обагрившей село Самашки, то Петербургу даже не потребовалось время, чтобы напомнить именно тот самый запах. Мокрый и холодный, но всегда, постоянно тянущий морем. Сквозным ветром, стиральным порошком от белья во дворе, свободой и бесконечной шириной. Местный воздух пьянил только сильнее, и даже спуск в метро совершенно ничего не испортил. Олег, пожалуй, в эти минуты был готов душу продать за то, как пахнет местное метро. Глубокое, долгое, охваченное холодом и лёгкой сыростью, оно заставляло дышать и дышать, словно в последний раз. Как будто всё вокруг, приятно гудящие поезда, суетливые люди, возвращающиеся в такой час домой, постепенно рассасывающееся опьянение и огромная, широкая Родина — декорации, что вот-вот рассыплются по какому-нибудь глупому поводу. Схватит его командир за шиворот и вышвырнет назад, в пекло, впиваться в горло мирному населению от имени МВД. — Станция «Адмиралтейская»! Осторожно, двери закрываются! Следующая станция «Спортивная»! В такое позднее время народу на Дворцовой площади было всего-то ничего — ещё бы, нормальные люди сейчас по домам с работы едут, детям гостинцы везут. Он мог бы по пальцам, наверное, пересчитать — вон уличный музыкант с потрёпанной, видавшей виды гитарой, а рядом влюблённая парочка, упоенно вальсирующая под его переборы. Где-то слева собирается уходить домой человек с ручной обезьянкой, собирая свою маленькую лавочку. В одной из арок поднимается из инвалидного кресла попрошайка, деловито кутаясь в пуховый платок и укатывая прочь своё орудие жалости. А там, у самого входа в Эрмитаж, небольшая группа детишек. Чёрт их знает, какого возраста, но десяти ещё точно нет. С ними угловатенькая взрослая дама, прячущая голову под плюшевой шапкой и отчаянно бросающая взгляды на часы. Учительница, может. К этому моменту тёмное, смурное пиво окончательно выветрилось из головы и сердца, наконец оставляя Олега наедине с родным городом. Он забыл, что надо дышать. Забыл, что надо о чём-то думать. Лишь поднял голову туда, к чёрному небу, затянутому серыми разводами облаков, прикрыл глаза и дышал, дышал, дышал. Санкт-Петербург, очаровывающий своим старым новым именем, покорно принял блудного солдата в свои объятия, обвивая сквозняками из ближайших арок и снисходительно одаривая взглядами древнегреческих божеств, кокетливо прячущихся на сводах дворца. Вадик бы, наверное, мог всех по именам назвать. Хорошо в мифологии понимал, много интересного рассказывал. Ничего, думалось тогда, ещё немного, ещё пару минуточек — и назад, в метро, а там и домой, на Кавалергардскую. Бог ты мой, серьёзно, а ведь там теперь и правда его дом. Снова, как в далёком, полузатёртом детстве. Не на российской базе, не в палаточном лагере, и уж точно не в грузовике, что везёт их через границу в обнимку с трупами в цветных пледах. В голове роились вопросы, много вопросов, но все примерно одного и того же толка. Домой? Действительно? По-настоящему? А точно ли туда? Не надо ли на всякий случай выложить на тумбочку военник? Стоит ли убирать спецовку в стиралку? Отпускают ли его на самом деле? Олег глубоко и холодно дышал, не размыкая веки и чувствуя, как мелкие октябрьские капельки оседают до щекотки там, где ещё недавно была борода для прикрытия. Так он немного походил на чеченца, и нередко этим сам себя пугал. Время вокруг приятно притормозило, как сбавляющий скорость автобус, а цветущая красотой и величием Дворцовая площадь засияла тёплой подсветкой. Весь мир в этот момент почему-то стал лучше, чётче, значительнее и понятнее. Капли воды на каждом камне брусчатки сливались в уникальный узор, а переплетения архитектуры на дворце почти плясали в его глазах. Откуда-то потянуло беляшами. Захотелось есть. Да, точно, надо купить домой продуктов и соорудить завтра что-нибудь хорошее. Прямо сейчас он так и сделает. Сделает ещё пару вдохов, развернётся и уйдёт. — Ох, Разумовский, опять? Тебе что, особое приглашение нужно? У меня нервов уже не осталось! Интонация, с которой женщина в плюшевой шапке оторвала эти слова от своего сердца, в каком-то смысле напоминала о театральных актёрах. Она делала нарочито громкие вдохи, показывая всему свету, как ей сейчас тяжело, а голос звучал хрипло и устало, как если бы она весь день покрикивала. Олег открыл глаза скорее рефлекторно, чем действительно интересуясь, и взгляд почти сразу обратился на объект ругани. На расстоянии всего нескольких метров от Волкова, полный суеты, детского ужаса и горя в глазах, туда-сюда вертел головой маленький мальчик. То есть, нет, ничуть не меньше остальных в его группе, но всего-то лет восемь или девять навскидку. Из-под нелепой шапки с косичками, уже явно видавшей виды, торчали красивые, яркие даже в такой тёплой темноте, как сейчас, и уж точно слишком длинные для пацана рыжие волосы. Они спускались чуть ниже плеч, позволяя ветру трепать себя без всякой жалости. Красная курточка, зашитая чьими-то руками не раз и не два, и варежки, неловко болтающиеся на привычной верёвочке, чтобы не посеять. Он крутил головой, будто воробушек, бросая испуганные, почти панические взгляды во все углы поблизости, как если бы разыскивал кого-то. Или что-то. — Софья Захаровна, а давайте его тут и оставим? Вместе с его рисунками. — поддакнул уставшей женщине кто-то из детей, пытаясь сделать больно, — Он там всё равно тёток голых рисует. — Ваня, цыц. А то и тебе достанется, как приедем. Что ты стоишь, Разумовский, что ты стоишь, я тебя спрашиваю? Чёрт с ним, с твоим блокнотом, ещё нарисуешь. Опоздаем ещё из-за тебя. — Я не могу так! — вспылил вдруг мальчик, отшатнувшись от своей, кажется, учительницы, куда-то назад, в сторону дворца. Никак, были там на экскурсии? Неплохо. Впору и самому сходить как-нибудь, приобщиться к прекрасному, — Там столько всего! Там…там и Венера, и Даная, и то, как Европу крадут, и ещё столько. Как это? Оно намокнет и испортится, погибнет! — Значит так. — категорично отрезала Софья Захаровна, кажется, окончательно выгорев именно в эту секунду, — Либо ты прямо сейчас даёшь мне руку, и мы идём на автобус, либо остаёшься тут и ищешь свои бумажки. Сам по себе. А мы идём сами. Всё, хватит, давай руку. Мальчик в ответ ни на сантиметр не приблизился. Так и стоял чуть поодаль, слушая, как из толпы детей понемногу вылетают мелкие смешки. Стыдливые, в кулачок, в варежку, внутри все они знают, что поступают некрасиво. Но также знают, что их не накажут. Что над этим, неправильным, странным, смеяться можно. Учительница сердито выдохнула, развернулась на своих стареньких сапожках и, демонстративно отвернувшись от маленького рыжего бунтаря, принялась уводить группу с площади прочь. Как Олег очень сильно надеялся — лишь для того, чтобы потом вернуться и хоть силой с собой забрать. Не хватит же ей ума в самом деле оставить десятилетку одного посреди Петербурга? Не хватит же? Как бы то ни было, но смотреть на мальчишку, что продолжал удручённо рыскать рядом, кидая бессильные взгляды в каждый угол входной группы, было как-то неожиданно больно. Много он видел детей, всех мастей и всех положений, но тем страннее было, что здесь, в процветании и мире, находится место вот подобному отношению. Ситуации, в которой маленький мальчик, потерявший что-то очень важное, вынужден искать это один, уверенный, что будет должен возвращаться домой в одиночку, без никого. Что его бросили, имея в причинах для этого лишь усталость. Что весь он и его важная детская штука не стоят того, чтобы чуть-чуть подождать. Мелкие ручонки, и не думающие залезть в варежки, шарились по мусоркам при дворце, по кучам собранных листьев, а сам он, готовясь от обиды заплакать, носился туда-сюда, словно подстреленный воробей, пока совсем не сдался. Одинокий маленький человечек, стоящий посреди огромной, почти пустой площади, нервно тянул свои волосы от обиды и страха, и оглядывался на арки — в которую ушла его группа? Он не знает. Очевидно, не сумеет их догнать. — Эй? — сперва чуть неуверенно окликнул его Олег, но, не видя реакции, чуть повысил голос, заставляя потерянный комочек в шапке наконец на него обернуться — Малец? Ты чего тут разбегался? По мусоркам лазаешь, рассказывай, что посеял? — Тетрадку. — он коротко запнулся, понемногу начиная мёрзнуть. Чем дальше заглядывали стрелки часов, тем враждебнее становились приморские ветра, особенно к таким маленьким петербуржцам. И уж точно к таким тонким курточкам, как у него. Только собравшись говорить об этом, кроткий, округлый голосок вдруг обиженно дрогнул, после чего мальчик спрятал глаза за локтем, будто желая защититься, — Я тетрадку потерял. С рисунками. Я там всё сам рисовал. Не знаю, может, Ваня из кармана вытащил, я не мог, ну как же… — Тш, тихо, тихо. Не реви на морозе, простудишься. — присев точно напротив, чтобы говорить глаза в глаза, Олег осторожно, бессловесно спрашивая разрешения, отринул локоть от лица. И в ту же секунду пронзительные, непомерно ясные, пусть и измученные сдерживаемыми слезами глаза небесно-голубого цвета впились в него морем вопросов. Казалось, что за своим паническим горем он совершенно забыл о том, что нельзя вот так с чужими дядями разговаривать. В диковатом взгляде пряталось слишком много вопросов, и все примерно об одном и том же — почему так нечестно? Подцепив пальцами его варежку, что свисала из рукава, Олег вытер подступающие слёзы, и честно постарался ободрительно улыбнуться, — А твои куда без тебя пошли? С ума сошли что ли? Тебя ж мама с папой искать будут. — Не будут. — честно пытаясь сделать голос потвёрже, мальчик зашмыгал носом, всё ещё безнадёжно бросая взгляды вокруг на предмет тетрадки, — Я если что знаю, как обратно добраться. Просто одному страшно. Татьяна Михайловна говорит, сейчас беспокойно. Я доеду, неважно, неважно, мне надо только тетрадку найти… Странный он весь какой-то. Длинноволосый, с красивой фамилией, что отсылает к дореволюционным аристократам. Настолько рыжий, что даже при желтушном свете фонарей это было легко различить. Рисует, знает по именам героинь знаменитых картин, и более того, кажется, действительно этим увлекается. Не так уж много Олег знал десятилеток, а тем более мальчиков, которым бы действительно нравилось искусство. Если быть точнее, то этот пацан был первым, кажется. Если, конечно, не считать сослуживца, Антона Корниенко, что до армии был скрипачом, а потом сошёл с ума. Ни к чему об этом сейчас думать. Торопливо оглядев площадь и уловив, как из центральной арки недовольным шагом выныривает учительница, потеряв терпение, Волков аккуратно взял паренька за плечи, привлекая внимание. — Давай вот как поступим. Я тут ещё побуду и поищу твою тетрадку. А если смогу найти — то принесу тебе. Адрес мне назови, где живёшь, туда и принесу. Вон учительница твоя идёт, забирать тебя. Беги к ней, а то ругаться будет, она вон какая взвинченная. В ответ мальчик, бессловесно попросив вытянуть руку, достал из кармана курточки синюю ручку, поспешно выводя адрес прямо на кисти Олега. Что уж поделать, бумажки под рукой не отыщется. Шаги таинственной Софьи Захаровны, что взволнованно поправляла очки на ходу, доносились всё громче, а времени оставалось всё меньше. Закончив, наконец, мальчик убрал ручку прочь, в карман, и немного обречённо выдохнул, успокаиваясь понемногу. — Вот тут. Там недалеко метро есть, Чёрная речка. Только вы не вернётесь. Зачем оно вам. — Обижаешь. Если найду твою тетрадку — точно вернусь. Спорим? — и, заметив, что обещания не вызывают в нём совершенно никакого энтузиазма почему-то, Олег сбавил обороты, наконец позволив себе попрощаться со странным, но отчего-то таким запоминающимся мальчиком. Не верит взрослым? Правильно, Олег бы и сам не верил, — Тебя звать-то как? — Серёжа, — тихо буркнул мальчик, тревожно оглядываясь на учительницу. — А меня Олег зовут. Олег Давидович. Давай, беги, встретимся ещё. Обещаю. Он уже смутно прислушивался к тому, что дама в плюшевой шапке ворчала, беря Серёжу за холодную руку и уводя обратно в арку — кажется, что-то про то, что все его заждались у автобуса, никак не могут уехать. Что транспорт уже разогрелся, только его все и ждут. А мальчик Серёжа, послушно взяв её за руку, отстранённо глядел по сторонам, кажется, не питая больше совсем никаких надежд. Морось оседала на его цветной шапке, а два чётких силуэта постепенно превратились в размытые тени где-то там, в арке. Сердце накрыло странной тревогой почему-то. Что-то во всём этом было очень-очень неправильно, да только что? Почему такого вежливого и в целом славного мальчика не ждут дома? Каково ему будет взрослеть в мире, где он никому и никогда не будет интересен? Где навсегда останется в глазах других чудаком, что знает по имени ту деву с картины Рембрандта, когда для других это просто «голая тётка». По сути ведь так всегда и было — такие, как Олег, воевали и проливали кровь, по сути, чтобы детишки вроде него имели под ногами твёрдую почву. А что от всего этого толку, если почвы нет? Если завтрашний день для тебя загадка, а у прочих, что убегают вперёд, остаётся для тебя лишь издевательский смех? Олег, к сожалению, знал, каково это — когда для других ты меньше, чем ничто. Мясо, одно из тысяч других лиц, с которым, в принципе, наплевать, что будет. Он понимал это и смирился с собой как одной единицей из множества. Как с шестернёй в механизме. Но разве заслуживают таких мыслей дети, и уж тем более — кто-то вроде Серёжи Разумовского? Светлая голова, тянущаяся к высокому и прекрасному, но обречённая на падение просто потому, что другим всё равно. С чего бы ему быть шестерёнкой, с чего бы ему это переживать и перемалывать себя насильно? О чём вообще думают его родители? Олег не знал, сейчас он мог, заполненный этими мыслями до краёв, только шариться вокруг, осматривая в поисках заветной тетради с картинками каждый угол. Ветер беспощадно пробирался под куртку, оставляя на шее ледяные касания пальцев, а цель становилась всё призрачнее и незаметнее с каждой минутой. Ну не могла же она исчезнуть! Он проскользнул в высокую дверь дворца скорее для того, чтобы погреться немного — рану под коленом, что в своё время послужила причиной отставки, не следовало застужать. Порой стрелять она начинала внезапно и беспощадно, но сегодня предпочла лишь немного поныть, вот и всё. Олег старался не думать ни о ней, ни уж тем более о том, как угораздило её получить и остаться навечно прихрамывающим на правую ногу. Не особо заметно, если не знать, но ощутимо при больших нагрузках. Медсестра на перевалочном пункте лишь качала тогда головой — беда, беда, но ходить будешь, а это главное. Даже трости не понадобится, только внимательность. Везунчик, не иначе. Приглушенный свет однозначно давал понять, что школьники были последними, кто покинул помещение относительно недавно — как знать, быть может, удалось с кем-то договориться? Кассы уже давненько пустовали, наглухо закрытые, а одинокий охранник сладко спал на своём посту, даже не заметив вторжения. Мрачно усмехнувшись про себя, едва ли заметно, он окинул пустой холл почти восторженным взглядом — и угораздило же попасть сюда именно при таких обстоятельствах. Окутанные тёплым тусклым сиянием редкого света высоченные потолки играли лепниной в его глазах, невольно заставляя подумать о призраках Романовых, бродящих здесь по ночам, как будто ничего не случилось, как будто никого тут нет. Белый камень, красные ковры и замершее на ночь чувство восхищения перед человеческим мастерством. Можете, люди, когда захотите, далеко не только разрушать и убивать, но и творить что-то поистине красивое. Делать из мёртвого камня что-то, захватывающее дух. — А ты чего это тут, милок? — тихий, кроткий голос раздался где-то слева, заставив неловко вынырнуть из недр гуманистических идей. Надо признаться, именно в это время, в пустующем мраморном холле, сутулая старушка с неровно прокрашенными волосами сиреневого цвета, стянутая голубым фартуком уборщицы, выглядела максимально подходяще. Она была настолько худенькой и старой, что, казалось, её вот-вот унесёт случайным порывом ветра через дверь. Впрочем, едва слышно рассмеявшись, она указала рукой на кассы и пожала плечами, будто желая извиниться перед гостем, — Не работаем уже, извини. Даже билетик никто не может продать. Детишки последние были, их учительница главному какая-то подружка закадычная. Али ты нас грабить снарядился? Надеюсь, нет, не хочу тебя шваброй лупить. — А я чего, так на грабителя смахиваю? — устало улыбнулся Олег в ответ, и, дождавшись отрицательного качания головой, выдал невзначай, — Слушайте, а у вас тут никакого бюро находок нет случайно? Я вот уже полчаса тут бегаю, вещицу одну ищу. Может, тут осталась. — Ну отчего же нету, есть. — с деловито-гордым видом звякнув ключами, старушка принялась медленно и вдумчиво отпирать дверь гардеробной, что-то мурлыкая себе под нос, пока старенькая дверца наконец-то не поддалась, — А на грабителя ты бы смахивал, будь у тебя борода. Или усищи. Так чего ж ты потерял тут? Не помню, чтобы ты заходил. — Да это не я посеял. Тетрадку бы, с рисунками детскими. Вроде школьной. Копалась среди потерянных шарфов и шапок незадачливых туристов она не особенно долго прежде, чем торжественно извлечь из-под чьего-то пакета заветный квадратик мятного цвета. Ничем не приметная тетрадка, но только на первый взгляд. Даже при мимолётном взгляде на обложку, что пестрила карандашными цветами и чьими-то силуэтами, стало понятно — она, родимая. Вопреки страхам маленького Серёжи, его книжка с картинками осталась внутри здания, не затронутая дождём. Тонкие страницы быстро промелькнули между пальцами, вызывая внутри странное волнение и тепло, как если бы он наткнулся на свою старую игрушку. Может, есть смысл перерыть кладовку, раз уж он теперь…дома? Нет, эта мысль по-прежнему обжигает. На клетчатых страничках, местами испачканных потекшей ручкой, мелькало всякое — силуэты, лица, даже морские волны, и среди прочих взгляд Олега перехватила Даная. Исчерченная грязными мазками ручки, но узнаваемая и чертовски похожая, она словно прикрывалась от навязчивого зрителя властным жестом. Это и правда нарисовал Серёжа? Почему-то правильный ответ на этот вопрос вызывал где-то внутри удовлетворение. Даже гордость за незнакомого ребёнка. — Она? — хихикнула старушка, ловя на измотанном лице гостя тёплую улыбку, — По глазам твоим вижу, она. Видать, тот рыжий мальчуган свою тетрадку прошляпил. Он, представляете, от своей группы на другой этаж убежал, лишь бы не уходить слишком рано. Пропал в этой Данае без дна и берега, глядел да глядел. Черкал что-то. А вы ему кто будете, папа его? — Да. — Олег ответил почти по инерции, погрузившись в синие штрихи, чернильные волны и нежные очертания лиц с одной страницы на другую. Из каждого рисунка сочилась любовь. Высокая, возвышенная, какая бывает только у тех, кто действительно чувствует искусство и хочет создавать его. Серёжа из тех, кто тянется к прекрасному вопреки всему, и, кажется, завтра найдётся, чем его обрадовать. Куда проще и быстрее представиться папой, чем объяснять, на что тебе тетрадка чужого, незнакомого мальчика. Так он тогда подумал, — Спасибо вам огромное. — Возвращайся, милок. Тут днём ещё красивее. Олег вернулся в квартиру поздно, и умеренное сопение подвыпившего Вадика было тому ясным сигналом. Он помнил, как расфасовал купленные продукты по местам, как еле нашёл в себе силы раздеться. Как бросил взгляд на свою детскую кроватку, вздохнул и принялся раскладывать кресло, где всегда спала сестра папы, когда приходила в гости. Надо будет убрать эту кровать куда-нибудь, чтобы не мешала. Как-нибудь он это сделает, но точно не сегодня. Сегодня надо наконец проспаться, ведь завтра его ждало очень важное дело. И имя этому делу было Серёжа. Серёжа Разумовский.