«Закон вишневых сигарет»

Годжо садится к нему на колени, тыкаясь своим холодным носом в щеку, обхватывая руками за плечи. Сугуру невыносимо хочется курить, но вместо этого он дышит одним воздухом с Сатору, который будто живет на сладком химозном облаке, нося клубничные леденцы прямо в взлахмоченных волосах — настолько едкий запах доносился от его тела. Сугуру потянулся рукой, удерживаемой мягкой хваткой к белым волосам, легко приглаживая, проверяя свою теорию на реальность а после, погладив, тянет руку к лицу, подозрительно принюхиваясь, удивляясь такой гамме тонов и полу тонов сладкого, присущих несносному ребенку. — Эй, это грубо между прочим. — канючит Годжо, надув щеки — Тебе будет приятно, если я стану нюхать твои волосы? Тем более без разрешения. — Как ты себе это представляешь? — хмыкнув — Я в любом случае бы отказался, спросил ты или не спросил бы. А без спроса у тебя будет хотя бы шанс попытаться. — Тогда… — Нет. — отодвигая руку загоревшегося Сатору, хлопая по ней и получая наигранно обиженный взгляд голубых глаз. В свете пасмурного дня, в неосвященной комнате, они будто стали темнее и глубже, как холодное зимнее утро. На деле же на улице за окном сквозило уходящее лето, безобразно долгий сезон дождей и высокой влажности. Последние пару дней везло и было не так мокро и сыро, дул приятный теплый ветер и окна в общежитие были негласно переведены в режим круглосуточного проветривания. Зимние глаза закрылись, исчезли с поля зрения, Сатору — исчез весом с коленей, привстав и уперевшись в висок Сугуру, смазанно проводя носом по кромке уха, утыкаясь в забранные волосы, слышно вдыхая и тепло выдыхая. Размеренно. Глубоко. Гето ломает брови, думая о милой, доброй как геноцид, Секо и ее спасительной пачке. Гуманитарная помощь имени интерна их мед.кабинета не спешит к раненному жизнью Сугуру, предпочитая отсиживаться в комнате или библиотеке, с термосом и парой бутербродов. Сатору глухо промычал прямо в висок, привлекая внимание. Сугуру вздрогнул, ощущая вибрацию внутренним ухом, проходящую по костям, достигающую мурашками до кончиков пальцев. — Блять, Сатору. — приложил пальцы к затылку идиота, мягко, но твердо давя на основание шеи с колкими коротко стриженными волосками цвета слоновой кости (вернее цвет у них был, конечно, белый, но кожа под ними придавала специфичный цвет, оттеняя природную белесость) — Угомонись. — Ты так пахнешь. — Как? — Куревом. — Сатору отстранился и Сугуру лицезрел весь скепсис его лица и сморщенный нос. Не хватало высунутого языка и вперед к рекламным компаниям табачных изделий: «Вот что вас ждет если продолжите курить. Оно вам надо?». — Поменьше дружелюбности, куколка, и сегодня твоим горячим креслом будет служить ножка от стула Масамичи. — Ты думаешь она меня прогреет? — На все сто процентов. До красных звездочек перед глазами. Годжо фыркнул, устраивая ладони по взлету плеч Гето, откидываясь обратно на его ляжки, раздвигая ноги в попытке догнать потерянное в порыве удобство. Сугуру вздохнул, откидываясь на спинку кресла. Идиота не устраивала остальная мебель в комнате, не говоря уж про все общежитие. А жить с этим Гето. Он благословил подругу по вредной привычке за ее флегматичность и похуизм, когда та застала их в этой позе ранее, когда придурок только осваивал моду обсиживания. Секо ничего не сказала, прошла мимо них, взяла забытую книгу и молча вышла из помещения, закрывая его снаружи. Защелки были придуманы во избежание сквозняков, но Гето был уверен, ни об одном урагане в тот день и близко не говорилось в новостях. — Дай угадаю: хочешь курить? — Хочу курить. — Ты неисправим, — тычок в грудь — эта вещь дурно пахнет. — Эта вещь, — передразнил его Гето — помогает мне терпеть тебя на пару мгновений дольше, так что не ерничай и не ерзай. Сигарет у меня все равно нет, а вот желание сбросить тебя от раздражения этим фактом как раз в наличии. — Ты такой грубый без своей раковой палочки во рту. — А с ней сексуальный и благодушный. Сатору неопределенно промычал, поведя головой, разминая шею. Потом плечи. Потом — волнообразной дугой изогнулся всем телом, разминая спину, а Гето воззвал ко всем видимым и невидимым созданиям с просьбой покарать этого долбаеба, потому что без седативной дозы никотина воспринимать того адекватно не получается. Ни за какие коврижки Сугуру не продаст минуты покоя и тишины, даруемые ему одной волшебной палочкой, а фея, как назло, задерживает поставки по границе, из-за чего жить без ощущения дымной сказки становится просто невыносимо и опасно. Опасно, — шутки и прикосновения, глаза в глаза и руки на талии, руки на плечах, ладони на животе и взгляд из-под очков, крепкие бедра на своих и вес горячего литого тела сверху — опасно оставлять Годжо творить все что вздумается и уходить в собственные мысли. У него в голове сахарная вата, вытекающая из ушей, мешающая воспринимать на слух речь человеческую, и сознание, принимающее лишь оплеухи и мертвую хватку. Сугуру игнорирует теплые ладони с холодными упругими пальцами и набирает на трубке номер Секо. — Я занимался в детстве пианино. — не понятно к чему выдает Сатору — Это было частью клановой политики о всестороннем развитии, но прямо сейчас я помню только «Сияй, сияй, маленькая звездочка» и больше ничего. Причем хорошо помню, вот так — И заиграл на животе Гето, нажимая пальцами, переливая касание из одного в другое, тыкаясь по прессу и мягким тканям живота, расслабленным косым мышцам, задевая кромку штанов, заигрываясь и прикрывая глаза от наслаждения, — или от вспоминания нот — летая запястьями в разлете и сходке прямо над пупком Гето (скрытым футболкой, но все же тонкой футболкой). Сугуру задохнулся от тремора, охватившего сознание, в голове, противясь наигрываемой мелодии, всплывал только реквием Моцарта, а туша на его теле не обращала внимание на задушенный писк из-под и продолжала свои навязчивые детские домогательства: открытые и непосредственные. С такой непосредственностью можно только передвигать стрелку атомных часов терпения Сугуру — еще пара миллиметров и он просто взорвется, погребя под собой идиота и маленькую часть Токио заодно. Годжо прикрыл свои глаза, светя зимой сквозь прозрачные ресницы будто сквозь морозные окна с узорами — дендридами и трихитами. Гето глотал матерные слова, вспоминая всю известную ему терминологию, лишь бы перестать концентрироваться на этих летающих прикосновениях в непосредственной близости к паху, Сатору же концентрировался на нотном ряде у себя в сахарной башке и виде перед собой, прекрасном поле для экспериментов и игры на воображаемом пианино и вымирающих нервных клетках напарника. Скрипнули половицы и петли двери, в комнату открыла взор непревзойденная Секо, умело подгадывая самый отвратительный момент на своем веку (пальма первенства взята у раннего эпизода на кресле), кидая в белый затылок некий предмет. Предметом оказалась желанная пачка и Гето растерянно подскочил, сбивая Годжо, прижимаясь к нему грудью в попытке подхватить падающую коробочку, обвивая руками и утыкаясь в плечо тому. Секо цыкнула, когда взмыленный Гето устойчиво держал свой святой грааль в руках и, повертев пальцем у башки, сказала: — Масамичи уехал по делам, может скоро будет новенький какой-нибудь, так что можешь курить здесь, инвалид. — Ты как всегда радушна, зайка. — А вы как всегда отвратительно тошнотворны. — В твоих словах слишком много омерзения, это грубо. — подхватил их разговор Сатору. — Видимо, недостаточно. — цыкнула Иери и закрыла дверь, опуская защелку в который раз. — Честное слово, — вздохнул Сугуру, когда тишина снова опустилась над комнатой тонким покрывалом — она думает, что мы здесь ебемся втихаря. — Давай. — Что? Сугуру перевел ошарашенный взгляд на Сатору, смотрящему ему в глаза со всей неприсущей ему серьезностью. — Я сказал: «давай». — Что дать? — Просто дай, если в голове предложения уже не умещаются, — закатил глаза Годжо — Честное слово, ты скоро скуришься совсем и не будешь понимать слов окружающих. Ни одного. Я сказал, еще раз: «дай». Сугуру заметил протянутую руку, перевел взор на хмурые брови и недовольные глаза, потом — на пачку тонких вишневых, единственные — которые, на памяти Гето — переносил и любил Сатору и сложил два и два. — Тебе дать сигарету? — нервно хихкнул он, ошарашенный своими собственными умозаключениями, потерявший нить разговора еще в самом его начале, стремительно седеющий и в перспективе, не уступающий Сатору в серебристости шевелюры. Настолько пересрался. — Да, дурень. Сугуру вытащил одну и прикурил, зная, что Годжо одну не докуривает и бросает на половине пути тления. Пресекая подобную расточительность Сугуру сам делает пару долгожданных затяжек, унимая трясущееся бесформенное беспокойство и после уже отдает на играние беловолосому ребенку собаки. Этому сукину, мать его, сыну. Никотин достигает мозга, легкой рукой укрывая тревожность дымным одеялом. Этой дозы мало чтобы окончательно унять себя и он опять перехватывает у отвлекшегося от обмусоливания фильтра Годжо сигарету, блаженно затягиваясь, откидывая голову и выпуская сладкий ароматизированный дым. Потом еще раз и так два подхода, пока не накрывает расслабленность и пугающая сладкая заполненность легких. Кажется, он реально подсел. Пока Сугуру кайфует от пришествия своего Бога из картонной пачки, до Годжо постепенно доходит смысл их маленькой беседы. — А ты что подумал? — Мм? — Ты подумал что-то другое, когда мы говорили про сигареты. — задумчиво тянет белое бедствие, притягиваясь к сигаретке, беря ее не в свою руку, а поднося руку Сугуру, зажавшую ту самую палочку (такое уже было пару раз, потому что: а)Секо не всегда приносит эти сигареты, б)Сатору не нравится запах, оседающий на пальцах после курения) — Ты, неужели… — звучит шокированно и… довольно? Сугуру поперхнулся своим недолгим блаженством, ловя блеск в демонических глазах. Сатору затянулся еще раз, прикладывая сигарету в руках Гето к губам, смотря поверх его пальцев, затягиваясь, не разрывая зрительный контакт, а после, отводя чужую руку, удерживая ее крепко, полез наверх по телу Сугуру, слишком взволнованного, чтобы вытащить свою конечность из грубого плена. Гето уперся оставшейся свободной — левой — рукой в грудь наседающего на него Годжо, больше придерживая, чем отталкивая, на что белесый черть мягко огладил скулу Гето, провел по щеке, большим пальцем утыкаясь в нижнюю губу, проводя по ней и оттягивая вниз, открывая вид на десна и ровный ряд зубов. Глаза Сатору, до этого напоминавшие скорее легкую зимнюю стужу, сменились на бушующий океан, подернутый никотиновой пленкой и, нет, это не лирическое сравнение ради сравнения, это Годжо, выдыхающий ему прямо в рот, отчего Гето, хватанув носом лишнего воздуха, поперхнулся, закашлявшись от обжигающего слизистую носа дымка. — Ты… Кха… Дебил, что ты… Мм! Сатору перехватил возмущение губами, слизывая привкус вишневого ароматизатора, маты и горечь проклятой техники разом, упиваясь вкусом и никотином, дурящим сознание, одновременно. Протолкнул язык по деснам, распределяя теплую слюну по зубам, пересчитывая ряд, и обратной стороне губ, отмечая шероховатость от плотного прижатия мягкой ткани к зубам; залез влажным языком к внутренней стороне щёк, оглаживая гладкую прохладную поверхность, пересчитал лесенку нёба, тыкаясь в упругий слюнявый и — в кои-то веки — сладкий язык — во рту, а носом в высокую скулу — снаружи. Мокрый французский пролил по подбородкам дорожки слюны, пустил по рукам дрожь, а по голосу Сугуру — петуха, повышая нейтральное недовольное мычание до капризного стона. Годжо сильнее сжал руки, от хватки заболело в двух местах сразу: на скуле и на запястье, но Гето сморгнул слезы, сильнее давя на грудь Сатору, чтобы тот оторвался. Тот так и сделал. Оторвал руку от скулы, накрыл ладонью кисть Сугуру и направил вниз, к себе на штаны, кладя уверенно и дерганно. — Потрогай. Чувствуешь? — прерывисто засвистел горячим воздухом ему в губы, несдержанно тыкаясь в них в готовности продолжить поцелуй. — Стоит как, сука, часовой. — Блядь. — всхлипнул в ответ Гето, встряхивая прикованной к чужому члену конечностью в надежде вызволить руку из плена — Какого хрена же. Сатору-у. Тот толкнулся и сильнее прижал кисть к себе, давая прочувствовать всю мощь слова «стоит», облизывая податливо распахнувшиеся и пронывшие его имя губы. — Давай. Теперь это уже про потрахаться. Давай. — сбивчиво между чужих губ. — Пошел ты нахуй. Я не буду. — прошипел в новом поцелуе Сугуру, куснув за подставленный язык. Лучше не стало, Годжо коротко простонал. — У тебя же тоже стоит. — раздраженно. — Это не прямое руководство к траху, то, что у меня стоит. — Это — нет. Но стоит у нас обоих. — Годжо для убедительности толкнулся еще раз в приставленную к его «часовому» руку. — Ты сука. Такая сука, просто… — Так выеби, раз такая сука, иначе это сделаю я. Руки летали по телу, распростертому под ним, Годжо получил сомнительную капитуляцию от другой стороны их локального конфликта. «Ебать или не ебать? Вот в чем вопрос.» — диллема, которую он оставил кипятиться в мозгах Сугуру, определив площадку действия для себя и своих давнишних хотелок. Что бы там не выбрала строптивая красавица с таким же крепким, как у него, стояком, для Годжо лишь поменяются местами числитель со знаменателем, ведь, в конце концов это не алгебра и тут не будет критично для результата такая фривольность. Сугуру не сильно-то и торопился со своими измышлениями, почетно заняв место скорее наблюдающей стороны, чем деятельной. Энтузиазма у Годжо хватило на них обоих и сейчас он уже как пять минут вылизывал распростертые под ним ключицы: их разлет, ямочку под кадыком и трогательно выпирающую при сдерживаемых стонах кость, присасываясь к коже как наркоман, добравшийся до дозы. Гето постанывал, мычал и сжимал пальцы уже свободных рук, обхватившие предплечья самого Сатору, все так же удобно устроившегося на коленях, прибившего Сугуру своим весом и давлением. Бедра Гето дергались в желании притереться, на что Сатору лишь довольно хмыкал, поглаживая их обоих сквозь домашние хлопковые штаны — одинаковые, так как закупались вместе. Сугуру судорожно сжимал мышцы ягодиц в попытке сильнее уткнуться в наглаживающую ладонь, ртом принимая агрессивные поцелуи уставшими, поплывшими губами. Недокуренная сигарета смятым бычком валялась где-то под ногами. Внезапно Годжо приостановился, злобно цыкнув. Это действие носило непроизвольный характер, поэтому Гето напряг свои оставшиеся мозги, предчувствуя какую-то наебку. Со стороны коридора раздавались постепенно приближающиеся энергичные шаги. Сугуру запаниковал и сильно кусанул подставленный доверчиво язык каплющего слюной Годжо. Укус пришелся на кончик и был действительно очень сильным, от чего изо рта Сатору вместе со слюной пошла кровь, пачкающая губы самого Годжо и немного — Сугуру. — Ты, придурок… Да тише! — зашипел черноволосый, отбиваясь от рук разозлившегося Годжо. — Забей! — рычал тот, слюнявя рот Сугуру. — Какое нахуй «забей», мудень! — ткнул под ребра, не рассчитав силу и случайно опрокидывая на себя натянутую, как струну, тушу. Годжо привалился всем телом окончательно, проезжаясь бедрами к Сугуру, заставляя того глухо простонать. Сатору усилил фрикции, отвлекая от топота за дверью. — Блядь, ты… Гандон… — мычал Сугуру, слизывая с губ кровь и слюну, смотря в звериное и довольное лицо Годжо, пошедшего красными пятнами по щекам и лбу, шее и ушам. Тот скалился зверем, рукой помогая себе грубо тереть чувствительные места внизу, вплоть до появления мокрых пятен на одежде. На той стороне общаги пронеслись особенно быстро, Сугуру услышал отдаленные голоса, ворчавшие «где эти дети несносные» и «да будет вам, Масамичи-сенсей». Набат в ушах мешал разобрать что там было еще, потное тело, покрытое испариной под прилипшей одеждой ходило ходуном, напряженное горло, сдерживающее стоны и мычания уже почти не чувствовалось, Гето не мог слышать даже себя. Все, что он слышал: сбитое мокрое дыхание напротив, тепло руки и бушующие волны в океанах чужих глаз. Даже собственного вскрика он не заметил, привалившись головой к исходящему теплом чужому плечу, горбясь и обмякая. Годжо все еще был напряжен толстой струной, но в один момент раз, и — порвался, оседая и кладя свою голову аналогично сугуровской. Они дышали и молчали, доведенные до ручки, в новых, интересно сложившихся обстоятельствах. Первым отлип, конечно же, Годжо, мягко притянув к себе несопротивляющегося Сугуру, чувственно сминая его губы, оглаживая лицо и спину, лаская и ласкаясь. Гето прикрыл глаза, отдаваясь на волю случая и пообещал задать взбучку несравненной Иери, приносившей вишневые только тогда, когда Годжо решал устраивать лежбища прямо на Сугуру и, видимо, забившейся с Утахиме на деньги. То, что предметом спора стали два дебила ясно как божий день, а то, что тот же самый Бог велел делиться в ближними своими такая же неопровержимая истина как «Закон вишневых сигарет»: «Если оба из вас — дебилов — курят одну и ту же сигарету уже второй раз, третий рискуют выкурить уже в одной постели».