Место рядом с Томом Реддлом всегда пустовало

Они пришли в свою комнату, и Гарри, легко отпустив руку Тома, улёгся на спину на своей кровати, положив руки под голову. — Говорил же, всё будет хорошо. — Это было опасно. — Слегка нарушать правила всегда опасно. — В этот раз всё было по-другому. — Что было по-другому? — резко вскочив в кровати и устроившись на боку, повернулся к нему Эванс. — Всё. Ты спросил меня, как я хочу провести этот день, но в итоге мы делали так, как сказал ты. Я получил неоправданно мало удовольствия от реализации идеи, которая обещала нам огромные проблемы на каждом этапе, если бы хоть что-то пошло не так хотя бы на мгновение! — А ты думал, что что угодно можно провернуть без рисков? Чем масштабнее ты действуешь, тем больше ставишь на кон, Том. Не научишься получать удовольствие от рисков — ничего не добьёшься. По крайней мере, на том пути, которым ты планируешь идти. С большой властью приходит большая ответственность, Реддл, — невесело усмехнулся парень. — Не единожды придётся чем-то жертвовать, не единожды придётся что-то потерять, не единожды в конце авантюры тебя будет ждать только разочарование от неоправданности затраченных усилий. Жизнь — это игра, Том. Но на кону всегда будет что-то важное, что не хочется терять, чем не хочется жертвовать. — А в самом конце? Что ждёт в самом конце, Гарри? После взлётов и падений, когда ты заходишь на пьедестал свершившихся амбиций и садишься на него, оглядывая то, чего ты добился и какую цену за это заплатил, что ты видишь? — Ты должен задать этот вопрос себе, Том. Что ты хочешь там увидеть? Много потерянных ресурсов или много использованных возможностей, которые привели тебя к победе? Это зависит только от тебя. — А ты? — А я… Я просто буду рядом. Гарри снова лёг на спину и положил руки под голову. Молчание было напряжённым, тяготило недосказанностью. Том несколько раз порывался что-нибудь сказать, но правильные слова никак не хотели приходить в голову. Он смотрел на такого же напряжённого Гарри и неосознанно хмурился. Нужно ли вообще что-то сейчас говорить? Пока тема открыта, есть надежда на продолжение этого разговора, но что если они поссорятся, а помириться не успеют — Гарри пропадёт. А если они больше никогда не увидятся? Том смотрел на Гарри и думал о том, что потеряет вместе с его уходом. Когда ты чем-то жертвуешь, предполагается, что что-то приобретаешь взамен, но что приобретёт Том, пожертвовав Гарри? И считается ли это его жертвой, если решение сейчас вообще не зависит от него? Эти мысли не давали покоя. — Дырку прожжёшь. — Любуюсь. — А потрогать разве не хочется? — Нет. — Почему? Гарри встал, даже не дожидаясь ответа и не дав Тому подумать, с неожиданной, но уже знакомой силой повалил его на кровать и навис в миллиметрах над ним. Они чувствовали дыхание друг друга, их тела соприкасались, и одежда ощущалась на теле как-то странно. Эванс давил Тому на плечи и, не моргая, смотрел ему в глаза. Он начал двигаться внезапно. Казалось, что мир застыл, а потом мгновенно отмер. Гарри зарылся носом Реддлу в волосы, глубоко вдохнул, он перестал давить ему на плечи, а теперь почти невесомо поглаживал их, с каждым разом всё дальше отодвигая рубашку и всё больше обнажая кожу. Том не знал этого чувства, но оно ему нравилось. Одновременно с этим он невероятно боялся зайти слишком далеко. Гарри кончиками пальцев оглаживал постепенно оголявшиеся участки кожи Тома, а ему уже казалось этого слишком много. В этот момент нависающий над ним с улыбкой превосходства Гарри казался очень красивым, хотя до этого Том считал его просто достаточно симпатичным, чтобы не испытывать отвращения и получать некоторое удовольствие при рассматривании. Эванс не давал ему перехватить инициативу: он ослабил слегка свой галстук, расстегнул пару верхних пуговиц на рубашке, снял мантию. Но и только. Все потуги Тома как-то воздействовать на ситуацию весьма непреклонно пресекались, и Реддл стал чувствовать себя слабым и беззащитным. Гарри ведь раздевал его. Постепенно, задерживаясь на каждом этапе на несколько минут, но раздевал. Рубашка уже была расстёгнута полностью, и Гарри уже спускался шагами пальцев к брюкам. — Что ты делаешь?! — зашипел недовольно Реддл, вмиг вернув себе дар речи, когда парень без всякой нежности надавил на его вставший в ещё не снятых и даже не расстёгнутых брюках член. — Прощаюсь… и хочу, чтобы ты это запомнил. — А я не хочу, — эмоционально оттолкнув его руки от себя и максимально приподнявшись, насколько позволяла их поза, Том смотрел снизу вверх на сидящего на нём Гарри. — Я не хочу. Эванс замер и, кажется, даже перестал дышать. Он в злом замешательстве смотрел на Тома, широко распахнув глаза. — Тебе всё нравилось, когда мы начали. — Когда ты начал. Довольно! Если таково твоё прощание, то прощаться я не хочу. Гарри неподвижно нависал над ним ещё с секунду, а потом медленно слез и улёгся на свою кровать всё в ту же позу. Снова повисло то самое мерзкое молчание, которое поскорее хотелось чем-нибудь разбавить. Гарри смотрел в потолок стеклянным взглядом и иногда дёргал рукой или ногой, выдавая, что ему тоже некомфортно. Том же поспешил обратно застегнуть рубашку, как только парень слез с него. — Я не… — Том хотел что-то сказать, но мысль задержалась в его голове лишь на секунду, и сразу пропала, оставляя Реддла в неловком положении. — Я хотел. Сначала. — И что же тебе вдруг стало не так? — грубо выплюнул Эванс. — Ты. Ты как будто всё это начал, только чтобы подавить меня. Всю эту неделю ты был чуть ли не идеальным: ты делал то, что считал нужным, но также ты учил тому, как это делается, и показывал, почему ты считаешь, что это правильно, ты учитывал мои желания и заботился… обо мне. Но сегодня что-то изменилось в какой-то момент. Ты просто весь день делал что хотел, оставляя меня лишь ведомым. Подчинённым. Точно так же и сейчас. Ты начал для нас обоих, а продолжил за нас обоих и лишь для себя. — Сто баллов за психологию, Реддл, — протяжным вздохом-полустоном прервал Гарри. — Я чувствую себя слишком виноватым теперь. Признаться, ты гораздо мудрее меня, а мне всю эту неделю приходилось сдерживаться и думать, как бы ты поступил на моём месте. Так я выбирал, что правильно. Однажды я научусь сам. Том в действительности мало что понял из этой исповеди, но напряжение исчезло, и Гарри снова казался идеальным парнем с гениальными тараканами в голове. Что-то снова встало на место, и он неосознанно расслабился. Никакого желания прикосновений и большего всё равно не появилось, но… Том специально не дал себе времени подумать. Он в одно движение встал с кровати и навис сбоку над Гарри. Это отличалось от зеркальной ситуации минутной давности: Реддл не давил и не подавлял, не намекал на большее и не ограничивал Гарри. Он просто прижался к его губам, ощущая, как легко они ему поддаются. Они лишь немного вытянули языки навстречу друг другу, соприкасаясь ими, и тут же разорвали поцелуй. И этого оказалось достаточно обоим. Этим они смогли показать друг другу всё и даже немного больше, так что иного теперь уже было и не нужно. Но Том не хотел даже такого прощания — в гармонии и мире. У них было ещё несколько часов, и они говорили о многом, обсуждали всё подряд. Но каждая минута ощущалась очень ярко. Реддл почувствовал, когда времени осталось слишком мало, чтобы тратить его на разговоры, и замолчал. На что потратить эти минуты? Что сказать? Что спросить? На что ответить? Что правильно делать в такие моменты? Гарри сцепил их руки, поводил их общим замком в воздухе, изображая вальс или что-то вроде. Он блаженно улыбался, сверкая яркой, ничем не замутнённой зеленью своих хитрых чарующих глаз, и смотрел куда-то в сторону. Он выглядел умиротворённым и немного счастливо-грустным. — До встречи, Том. Я люблю тебя, — он расцепил замок их рук и будничным шагом вышел из комнаты, оставляя не сдержавшего одинокую слезу Тома в печали смотреть на закрывающуюся дверь.