Two slow dancers/A Shattered Waltz

Он наблюдает за облаком дыма, которое окружает её маленькую фигуру. Оно задерживается на мгновение, прежде чем её рука поднимается и борется с белым туманом – это заставило её исчезнуть из его поля зрения на мгновение. На слишком долгое мгновение. Что-то ломается в его груди, и это напоминает ему о камнях, которые ударяются друг о друга, крошатся, и он чувствует, как пыль оседает в его горле. Горло пересохло и саднит от алкоголя. Странное ощущение, кажется, будто что-то кипит в глубине его рта. На вкус как огонь. Кажется, всё внутри горит, пока он наблюдает, как она стряхивает пепел сигареты, которая болталась между её тонкими пальцами. Драко думает, что открывающийся перед ним вид не может быть прекраснее всего того, что он когда-либо видел за свою короткую жизнь. Его глаза скользят по её телу, цепляясь за каждую деталь её кожи. Её каштановые кудри. Её пальцы, которые … которые когда-то крепко хватались за его светлые локоны. Её пальцы и прикосновения, которые стали не более, чем призраками. Неправильно скучать по тому, что на самом деле не так уж и важно, когда всё, чего ты жаждешь – это услышать тихий шепот "Я люблю тебя" обжигающе горячим дыханием из дрожащей челюсти прямо тебе в ухо. Он скучает по тому, как его руки скользили по её телу. Он знает каждую линию. Каждый изгиб. Какая нежная у неё кожа. Он знает каждое место и знает, сколько времени нужно, чтобы заставить её хныкать и отчаянно желать большего. Он любит её. Любит. Он даже думает, что любит её достаточно за них двоих. Драко начинает думать, что любовь на двоих, – это всё, что у него осталось. Ведь как только её глаза смотрят в его сторону, и его голова поворачивается ровно настолько, что они могли бы встретиться взглядами через всю комнату, — она уже смотрит в сторону, и он замечает, как её кожа бледнеет, а он дрожит от этого проблеска момента, который влечет за собой лишь их отстранение. Она завязывает свои каштановые кудри, и боковым зрением он видит маленькую ручку, отчаянно вытирающую влажную кожу лица. Он слышит тихий всхлип и перед тем, как подбежать к ней, умоляя её поговорить с ним. Прижать её к себе. Она просто исчезает, прежде чем у него появляется шанс.

_____________________

Его глаза снова на ней. Они путешествуют вверх и вниз по её телу каждый раз, когда она тянется, чтобы перевернуть страницу книги, лежащей у неё на коленях. Иногда его глаза сосредотачиваются только на её нежных пальцах и на том, как он скучает по трепетному чувству, которое было вызвано теплотой её рук. Он скучает по тому, как его губы касались её кожи, а голова слегка приподнималась – он смотрел на неё сквозь ресницы, на её самодовольное выражение лица, которое вызывало у него ту самую Малфоевскую ухмылку. Небольшое проявление привязанности. Если бы кто-нибудь сказал ему много лет назад, как далеко он зайдет в своём увлечении этой ведьмой, над которой он грубо насмехался годами, он бы засмеялся тому в лицо, – а затем, вероятно, проклял бы его до смерти. Только чтобы потом вспомнить свои мысли и четко обрисовать их в своей голове. Потому что уже тогда он знал, что всегда был влюблён в магглорожденную зубрилку. Гермиона Грейнджер завладела его холодным сердцем за много лет до того, как узнала об этом. Еще до шестого курса, когда на зельях она прижалась своими губами к его в обжигающем поцелуе. Он вытаскивает себя из этих мыслей прежде, чем слёзы обжигают его глаза. Те, которые, кажутся, всегда помещают в его затылок кадр, повреждённого повторяющегося момента. Даже его навыки Окклюменции не помогают ему от этого избавиться. Он отводит взгляд от ведьмы. В голове становится неуютно от звона в ушах. Его рот угрожает раскрыть все секреты, которые он хранит, хотя на самом деле это совсем не секреты. Просто признания, которые оставили бы её сидеть там одну, пытающуюся уйти от него так далеко, как только возможно, что она начала делать уже некоторое время назад. Он не может вспомнить последний раз, когда слышал её голос. Ему требуется всего две секунды, чтобы, наконец, сломаться, поскольку она очень бегло просматривает страницу, на которой остановилась. — Грейнджер? Почему ты такая тихая? – его голос звучит больше как карканье, как трещина в скале из которой этот голос и выходит. Будто он годами не говорил, – но он то знает. Он не может забыть. Его слова всегда имели большое значение для неё, даже если они и были грубыми. Он продолжает. Как только слова выходят из его рта, он пользуется шансом положить свою холодную руку ей на плечо. Он может чувствовать вибрацию от внезапной дрожи, которая охватывает всё её тело. Он чувствует небольшие мурашки на её коже, которые соприкасаются с подушечками его мозолистых пальцев. Низ его живота внезапно холодеет, и биение его сердца учащается, стуча в груди так, будто готово взорваться от её непринятия его легкого прикосновения к коже. Его руки начинают потеть, и он изо всех сил старается вытереть их о бедра. Проглатывая боль. Боль, которая скрутила его сердце, и кажется, что это виноградная лоза, – лоза, покрытая шипами, которые выступают, чтобы уколоть его сердце каждый раз, когда она дрожит от его прикосновений или вздрагивает при звуке его голоса. Потому что он говорит ей, что любит. А она не говорит ничего в ответ. Её ответ — это единственное, что могло бы иметь смысл в этой ситуации, когда ты видишь умную ведьму, сосредоточившую свой взгляд на книге. Тогда он говорит снова. Смело произнося каждое слово, что слетает с кончика его языка. — Я говорю в общем, Грейнджер. Почему ты больше не говоришь со мной? Я скучаю по твоему голосу. – нежность отразилась на его лице и всё, на что он мог надеяться, – о чём он мог умолять, – это о том, чтобы ведьма, которую он не может отпустить, смотрела бы на него и на его улыбку, которая соблазнила бы её улыбнуться ему в ответ. Скажи, что тоже меня любишь меня. Она не улыбается. Её губы сжаты, а челюсть напрягается каждый раз, когда кончики его пальцев касаются её талии. Искушение судьбы. — Ты слышишь его сейчас. Я прямо здесь. Что ты хочешь, чтобы я сказала? – её глаза, наконец, встретились с его, — но она будто не видит его вовсе. Единственное, что даёт ему надежду, это те яркие красные пятна, которыми покрываются её щёки, чем ближе он придвигается к ней. Он вздыхает. Медленно. Настолько тихо, что он убежден, что она не может слышать, насколько дрожит его голос, когда он решает заговорить снова. — Что ты любишь меня. Желчь поднимается к горлу. — Это так. Его сердце сжимается. Даже после того, как он заставил её говорить, — всеми способами привлекая её внимание. Он снова целует её в шею, она всхлипывает, чувствуя, как его губы соприкасаются с точкой её пульса. Этот бьющийся знак жизни гудит у его горячего рта. Когда его рука поднимается, чтобы взять её челюсть в свою ладонь — его большой палец едва скользит по её скуле, и он почти замирает, чувствуя влагу на своей коже. — Драко ... прекрати. Пожалуйста. – её голос звучит сломлено. Он мгновенно останавливается. А кожа на руках ощущается так, будто она их прожгла. Его губы пытаются избавиться от воспоминаний о её вкусе. Когда она встает, чтобы уйти, её глаза отрываются от его. Его рука пытается дотянуться до неё. Она нужна ему. Позволь мне обнять тебя так, как ты этого заслуживаешь. Что-то горячее жжёт уголки его глаз, когда он смотрит, как ведьма исчезает. И вот он стоит посреди комнаты, в темноте, а сияющая луна пробивается сквозь щели оконной створки. Стекло приоткрыто. Его тело внезапно становится холодным, и он даже не знает, это из-за холодного ветра, который проходит сквозь каменную стену, или это просто он сам такой. В его голове всплывают воспоминания двухлетней давности. Тот первый поцелуй. Их первое признание в любви. И он начинает думать, что любить её за двоих это то, что ждёт их в конце концов. В загробной жизни. В их следующих жизнях. Если она не любит ... нет. — Нет! – он падает на колени. Слёзы текут по его бледным щекам, румянец выступил на носу и на ушах, когда он в тишине выпускает боль. В одиночестве. — Блять. – выходит больше как всхлип, как трещина в голосе, которая разрывает напряжение в его щеках и горле. Ему нужно несколько минут, чтобы успокоиться. Обхватывает сам себя руками и заставляет дрожащие колени оттолкнуться от камня, который уже некоторое время впивается в его кожу и плоть. Он проходит через комнату, а за ним следует призрак её собственных шагов на том месте, где она его оставила. Теперь она такая другая и настолько оторвана от мира, что он готов кричать на неё, пока она не скажет ему хотя бы одно слово. Он просто хочет, чтобы с ней все было в порядке. Чтобы она была в порядке. Он качает головой, и решительно облизывает губы, прежде чем вернуться в гостиную. Жаждет, чтобы его тело почувствовало тепло, прежде чем он позволит дрожи и завывающему ветру окутать его. Его взгляд наполнен лишь коричневыми прядями и ухмылкой на таком знакомом лице. — Где ты был, друг? – голос Теодора Нотта скользит через одно ухо и выходит из другого, и всё, на чём может сосредоточиться Драко — это огневиски, плещущийся в руке друга детства. Тео хмурится. Наблюдая за тем, как его друг смотрит на алкоголь. — Это случилось снова? – шепчет он. Рука Тео сжимает его плечо, и Драко поражается осознанию того, что они прошли через общую комнату и теперь стоят у дверей спальни для мальчиков. Тео толкает его в дверной проход их общей комнаты. — Садись. – приказывает он, упираясь бутылкой с огневиски ему в грудь. Он почти онемел, когда твердое стекло соприкасается с его грудью, которой сегодня больше всего не повезло с дыханием и сохранением целостности. Он снова хочет бежать за ней. Он хочет убедиться, что с ней все в порядке – потому что, когда он смотрит ей в глаза, они не светятся, как пламя, он видит в них лишь бой и угасающее пламя. Он начинает верить своим словам, и во рту остается только кислый привкус. Разве она не знает, что я люблю её? И чертовски эгоистично даже думать об этом, — когда она смотрит на него с таким надломленным выражением лица, и её пальцы дергаются при его виде. Это всегда один и тот же взгляд. Тот, который заставляет его глотать алкоголь, как воду. Тео садится напротив него на полу, скрестив руки на груди и опираясь спиной на сундук Блейза, — он приподнимает бровь, глядя на Драко так, будто он просто заблудился. Ожидая, когда он заговорит. Кажется, что его челюсть заблокирована, мышцы неподвижны, когда он подносит горлышко бутылки ко рту. Его губы приоткрываются, ровно настолько, чтобы жидкость попала в горло, — сжигая все неудачи, которых он стыдится. Алкоголь может на какое-то время забрать его к себе, но он никогда не сможет забыть, как она смотрела на него так, будто она снова его презирает. По спине пробегает озноб. Он делает ещё глоток. — Есть что-то о чем бы ты хотел поговорить. Что случилось? – Тео не отводит глаз от друга, его взгляд обжигает всё его тело. Ещё глоток. — Я не знаю или ... или я сделал что-то, из-за чего она так напряжена со мной. Я прикасаюсь к ней, и она словно съёживается. Она даже не смотрит мне в глаза. Я попытался поцеловать её, а она просто вылетела из комнаты. Я волнуюсь. Блять, я так чертовски волнуюсь за неё — и не знаю, черт возьми, это из-за меня? Я не знаю, что я сделал. Я гребаный придурок, так что, может быть, я и сделал что-то не то. Его слова не заканчиваются. Он хочет продолжить. Ещё больше жидкости скатывается по его горлу. Ноющий ожог, превращающий всё в пепел, постепенно исчезает — и на этот раз пыль не попадает в его лёгкие. Тео усмехается. — Ты всё это приписываешь себе? – он наклоняет голову к Драко, — что-то нечитаемое проскальзывает в его взгляде, когда он снова спрашивает его. Его челюсти сжимаются, тот же кислый привкус возвращается, чтобы потопить его слова. Хотя, кажется, слова Тео задели ноющий нерв — это ощущение тяжести, опускающейся в его живот, толкает его ещё ниже, пока ему не приходится ещё раз сделать глоток огневиски, чтобы уравновесить дилемму, которую вызвали его слова. Его зрение снова возвращается к волшебнику, который сидит перед ним с обвиняюще приподнятой бровью и озадаченным выражением лица, смотрящим на него — и ему нужно всего лишь два глотка огневиски, чтобы, наконец, почувствовать себя полностью разбитым. Единственное облегчение, которое он находит, — это тяжесть мира, которая начинает исчезать вокруг него. Он роняет бутылку на пол, даже не слышит, как стекло почти разбивается, пока Нотт дергается за бутылкой. Это заставляет Драко смеяться впервые за несколько месяцев. Он даже не знает почему. Может быть, он чувствует себя немного сбитым с толку из-за того, что его друг только что преподнёс ему, а также из-за того, что он пылает из-за горячащей жидкости. Даже такая ситуация заставляет Драко горько усмехнуться. Его грудь дёргается от тихого смешка, который позже переходит в настоящий смех. Его руки поднимаются и скользят по влажному лицу. Смех эхом разносится по комнате в общежитии, прежде чем утихает и вскоре сменяется рыданиями. Тихие всхлипы срываются с его губ, слёзы текут по его лицу, и на этот раз его это совершенно не беспокоит. Он просто скучает по ней, и ему плевать, что кто-то может услышать, как он плачет из-за своей разбитой души — своего разбитого сердца, которое когда-то было заполнено любовью Гермионы Грейнджер. Она всё ещё там. Да. Должна быть. Он чертовски сильно влюблён в неё, чтобы эти чувства когда-либо исчезли. Его всегда будет преследовать ведьма, разлюбившая оправданного Пожирателя Смерти. И она имела на это полное право. Он чувствует чьё-то движение, слышит стук ботинок по камню и погружается в мягкую кровать, в которой он остаётся сломленным. Глаза Драко поднимаются, чтобы встретиться с полными жалости глазами друга, которые смотрят в его собственные. Его дыхание прерывистое, и когда он открывает рот, чтобы что-то сказать, это вызывает холодную дрожь по всему его телу, несмотря на ощущение тепла в груди и на лице. — Всё дело в ней. Она — это всё. Всё, что я делаю, — это всё для неё. – он чувствует, что должен бежать к ней. Сказать ей всё это. Как будто он должен снова и снова изливать ей своё сердце. Он просто хочет, чтобы янтарь в её глазах снова засиял. Он хочет чувствовать её теплые руки на своей груди. Ему просто хочется провести пальцами по её кудряшкам и рассмеяться, когда они запутаются в них, прямо как раньше. Мерлин, как можно кого-то так сильно любить? Но он это делает. Он действительно её любит. Он сидит в тишине, склонив подбородок к груди, надеясь, что она знает, как сильно он её любит. Он хочет верить, что это посылает электрический импульс по её венам, когда слишком много раз проговаривает это в своей голове. Притягивая её к себе. Что-то вспыхивает в его голове. Это проходит через мозг — это ощущение, как холодный клинок, вонзающийся в плоть его тела, когда странное, но такое знакомое ощущение и воспоминание вспыхивает в его голове. Он слышит слова, и это её голос говорит их. Ох, это больно. И "нет" сказано слишком много раз, чем он хотел бы услышать, — только потому, что это чувство вызывает у него слёзы на глазах и острую боль прямо в сердце. Она ненавидит себя. И всё это возвращается к нему с удвоенной силой. Он знает. Он это чувствует и внезапно всхлипывает на груди у своего друга. Он чувствует себя беспомощным, и всё, о чём он может думать, — я проник в её разум без разрешения. Он видел и слышал то, что она пыталась от него скрыть. Боль, которую она пыталась спрятать. Она не хочет, чтобы он знал, насколько разбита она на самом деле. Он все равно любит её. Он вздрагивает от этой мысли. Что произойдет, если он её потеряет? И тогда он, прижимаясь к груди друга, приглушённо начинает говорить. — Я думаю, что, возможно, забрался ей в голову ранее. Я не хотел, чтобы это произошло ... когда я близко к ней подхожу, иногда я просто теряюсь, а потом я слышу что-то, и это определенно исходит не от меня. Я вижу некоторые вещи, и я никогда не мог подумать, что они исходят от неё. Он тяжело сглатывает и продолжает: — Я даже не думаю, что она заметила. Это происходит так быстро. Он в ужасе. Он сделал то, что вполне могло подорвать её доверие к нему. Он всё знал. Он всё знал. Он отталкивается от тела своего друга. Его лицо налилось кровью, мускулы на щеках напряглись, а челюсть раскрылась. Его прорвало. — Блять, – кричит он, пробегая пальцами по светлым локонам, которые уже достаточно растрёпанны. — Как она этого не видит? Как она этого не чувствует?! Я люблю её. Я, блять, люблю её. Я чувствую, что не могу дышать рядом с ней. Как она может не ... как ... она. Она заслуживает меня! Заслуживает лучшего! Когда я слышал её голос, я мог почувствовать каждое слово, и она так ошибается. Мои гребанные ладони будто горят. Мне нужно прикоснуться к ней, почувствовать её и показать ей, как чертовски сильно она всего этого заслуживает. – он уже не может остановиться. Тео хмурится, его рот слегка приоткрыт, когда он слушает, как его друг кричит о своих чувствах. — Драко ... — Я не могу. Я не могу. Когда я посмотрю на неё, я почувствую это вновь. Я почувствую её чертову боль. Я, думаю, уже её чувствую. – весь воздух выходит из него, но он не останавливается. Он снял со своего сердца то, что чувствовалось как проклятие. И прямо сейчас выпустить это всё наружу кажется правильным. Его сердце бешено колотится, а голова кружится, когда он задыхается от слов, предназначенных для неё. Он не останавливается. Тео делает шаг вперед, пытаясь дотянуться до плеча друга, но Драко отступает, его гнев перевешивает всё. Она заслуживает каждую звезду, которая сияет так, будто она создана лишь для неё. Он хочет бежать к ней. Он хочет держать её до последнего вздоха. Он хочет целовать её, пока не перестанет ничего чувствовать. — Я нуждаюсь в ней. Я, блять, жажду её. Я чувствую себя живым, лишь когда держу её. – его спина встречается со стеной, дыхание пытается оставаться ровным, хотя, кажется, что кислород его уже не спасёт. Нотт улыбается ему. Его язык проходится по ряду зубов во рту, взгляд метнулся к стене позади, и смех вырывается из него. Звук мягкий, как и его взгляд, когда он снова смотрит на Драко. — Ты по уши влюблён. — Я знаю. — Да, я надеюсь. — Заткнись. Тео двигается вперёд. Вся серьезность возвращается на место, и он хватает Малфоя за плечи. Он ищет что-то в его глазах, но всё, что он может там найти, это лишь то, насколько всё серьезно. — То, что я понял ... из всего этого значит, что психологически она испытывает много боли. Много страданий. Ты любишь её, и она явно тоже любит тебя, раз ты слышишь, как сильно она пытается убедить себя в том, что не заслуживает тебя, что является ложью. Очевидно. Грейнджер любит тебя, Драко. – Тео снова улыбается ему, что-то искреннее — и в тоже время беспокойное появляется в чертах его лица. — Я не могу её потерять. Не могу позволить ей уйти ... но я и не могу быть эгоистичным с ней. Ей нужна помощь. Ей нужен кто-то, и у меня закрадывается чувство, что этот кто-то не я. Как ... ? Тео сжимает плечо друга, чувствуя напряжение в его теле. — Как насчет того, чтобы отправить сову целителю разума по этому поводу? Объясни ситуацию и получи как можно больше информации о том, как этот целитель мог бы помочь ей. Просто подумай об этом. Не говори Грейнджер, пока не поймешь, что это именно то, что она хотела бы получить. Дай этому шанс. — Что-то ещё? — Да. Приближаются каникулы. Предложи ей поехать к родителям с тобой. Постарайся проводить с ней так много времени, как только сможешь. – рука Тео соскальзывает с плеча Драко, после очередного обнадёживающего сжатия. Драко моргает. — Я спрошу у неё. Думаю, моя мама хотела бы её увидеть. Она спрашивает о ней во всем письмах, которые присылает. Думаю, было бы неплохо увидеть улыбку на лице мамы. – его глаза уже опухли от слез, и он чувствовал небольшое жжение, которое почти затуманивало его зрение. Он в последний раз смотрит на друга и улыбается. Это полуулыбка, но он знает, что это хоть что-то, учитывая обстоятельства всего, того, что его сейчас окружает. Итак, его губы превращаются в ухмылку — почти улыбку, но он всё равно пытается. Он пытается. И как только ухмылка исчезает с его лица, он осознает, что она тоже пытается. Расплавленный метал разливается в его голове, когда он вспоминает сломленную Гермиону Грейджер.

_______________________

Декабрьский холод скользит по нему, и всё, что он может чувствовать, — это дыру в своем животе. Он завязывает галстук — по крайней мере, пытается. Он возится с материалом, прежде чем, наконец, берёт свою палочку. Его руки дрожат, и он не может собраться с силами, и всё же его разум уже придумывает, что сказать ей, хотя слова могут даже не дойти до неё. Возможно, она вообще не захочет их слышать. Он хочет, чтобы это сработало. Он хочет, чтобы она посмотрела на него и улыбнулась, показала ему эти шоколадные глаза и ямочку на своей щеке. Драко смотрит на свое отражение в длинном зеркале, его глаза похожи на тонущие корабли. Сломанные и избитые, и, когда наступит ночь, он знает, что вода полностью их затопит. Он даже не понимает, почему в уголке глаза чувствует что-то влажное. Он сердито вытирает своё лицо. Единственное, что сейчас у него на уме — уберечь её. Сделать так, чтобы она была счастлива. Перед тем как уйти, он взмахивает палочкой и убирает любые признаки бедствия. Он позволяет себе всхлипнуть, прежде чем дернуть дверную ручку вниз. Дверь распахивается. Он проходит два коридора, прежде чем добирается до неё. Он видит искры на кончиках волос, а кудри окутывают её маленькую фигуру. Она сидит у Чёрного озера, как обычно, с книгой на коленях, а её пальцы теребят кожаный переплёт. Он наблюдает за ней целых две минуты. Вокруг них гуляет ветер, и его взгляд скользит по её волосам, развевающимся вокруг шеи, и маленьким прядям, падающим ей на лицо. Она красива и излучает свет, как никто другой. Ангел, который заставил его гореть ярко в адском пламени. Он позволил бы ей сделать что угодно — он любит её — и, глядя на неё сейчас, зная, что он может потерять её из-за разума, который захватил её, — это ломает его. И он чувствует себя эгоистом из-за этого. Она сломлена, и он хочет собрать осколки. Он хочет обнять её. Хочет поцеловать каждую её веснушку. Хочет стереть слёзы, стекающие, как тающие льдинки, по коже её щёк, которые ускоряются ещё больше от его прикосновения. И он скучает по этому больше всего. По простому прикосновению. Изливающему в неё всю свою любовь. Он скучает по этому. Звуки озера заставляет всё его тело задрожать. — Я скоро уезжаю. – он подходит к ней всё ближе, наблюдая, как её тело дергается каждый раз, когда раздаётся звук его шагов. Как будто это гвозди, вбивающиеся в гроб. Биение его сердце ощущается по-другому, как будто оно хочет выпрыгнуть из груди и бросится в чёрную дыру смерти. Он видел, что она ждала его ухода. Это чувство ощущалось так, будто ядовитая стрела пронзила его сердце. Он больше не мог понять, что она чувствовала, и это ломало его. Он хотел знать её — но он ведь уже знал, не так ли? Он знал её всю, и поэтому было так чертовски больно. Она собиралась бросить его и позволить ему сгнить в своей долбанной печали и жалости. Она собиралась запятнать его своими чистыми глазами и тем, как они всегда заставляли его влюбляться в неё лишь сильнее. Он попытался спросить её о том, что предложил Тео. Поехали со мной и проведем каникулы с моей семьей. Она покачала головой и снова посмотрела на свою книгу, явно не читая ни слова на старом пергаменте. Он прищуривается, глядя на её кудрявую голову. — Грейнджер ... ты уверена, что не хочешь поехать со мной? – он спрашивает её, его голос тихий и в какой-то степени дрожащий. Пожалуйста. — Я не уверена, что моему присутствию будут рады. Мне и здесь будет хорошо, Д –Малфой. Ты ведь скоро вернёшься. Тебе следует провести время со своими родителями. Его мать обожает её. Его отцу так и не представился шанс по-настоящему с ней познакомиться. Он наблюдает, как ветер сдувает ей на лицо несколько кудряшек, и задается вопросом, что она прячет за своей гривой. Он задается вопросом, скрывает ли она это что-то ему на благо. Чтобы уменьшить боль. Заставить его развернуться и броситься прочь — без неё. Он никогда не уйдет без неё. В этом и проблема. Он хотел наклониться и поцеловать её. Наблюдать за её глазами, как они сияют любовью, которую только он мог заставить её чувствовать. — Это ложь. Ты же знаешь, что тебе рады в нашем доме. Мама ясно дала это понять после войны. Твоей семье тоже ... Она резко обрывает его. Он видит проблеск гнева в её глазах, когда она поворачивает голову. — Ты не можешь быть уверен в том, что это правда. Это правда, Гермиона. — Тебе нужно идти, Драко. Они сидят на одеяле, которое он мгновенье назад наколдовал. Холодные руки грозят сплестись вместе. Он ждёт ещё пять минут. Тишина давит, и всё, что он слышит, — это звон в ушах. Он решает заговорить и дать ей возможность об этом подумать. — Я люблю тебя. Я скоро вернусь, чего бы это не стоило, Грейнджер. Пообещай мне, что ты будешь в порядке. – говорит он ей, крепче сжимая её руку. Переплетая их пальцы вместе. Мышечная память. Он знает, что это так. Она испортила его. И ему это нравится. Внезапно — вспыхивает искра, и их губы встречаются в поцелуе, который заставляет его голову кружится. Она крепко его целует. И он вкладывает всю душу в поцелуй. Он встает, чтобы уйти, ещё раз оглядываясь на неё, прежде чем ему придётся провести дни без неё. Что-то в его груди сжимается и расслабляется, как артерии в его бьющемся сердце, когда он, наконец, заставляет себя отвести взгляд от неё.

_______________________

Его тёплая рука на её спине — ощущение его пальцев похоже на электрические импульсы по её коже. И он вдыхает её запах. Что-то, что чувствуется почти как дом. Должно чувствоваться как ощущение дома. Место умиротворенности. Прошло два месяца, и сейчас уже февраль. День Святого Валентина. Он крепко прижимает её к груди, пока они танцуют под старую маггловскую пластинку. Он не хочет забыть этот момент, когда она смотрит ему в глаза, и уголки её рта почти растягиваются в обнадёживающей улыбке. Той, которая излучает свет. Её тело словно слилось с его. Как будто оно идеально подходит, и она — недостающий элемент его пазла. Он медленно танцует с ней. Его рука бегает вверх и вниз по её спине — его ноги почти наступают на её. Он хочет кружить её и смеяться. Он хочет запомнить этот момент на всю оставшуюся жизнь. Он никогда не видел ничего более красивого — у неё распущенные волосы, растрёпанные. Идеально. Она центр внимания в каждой комнате. Его глаза снова смотрят на её лицо. Он видит фиолетовые круги под глазами, её ресницы, которые время от времени трепещут, и его губы покалывает от желания оставить поцелуи на её щеках. Драко опирается подбородком на её голову, она такая маленькая, и всё, чего он хочет, — это защищать её, — здесь она в безопасности. В его руках. Она дышит ему в грудь, и это посылает волну утешения по всему его телу. Ему остаётся только надеяться, что это будет длиться вечно. Целую жизнь и ещё одну. Он двигает их тела по кругу. Танец такой медленный, кажется, что это самая интимная вещь, которую они когда-либо испытывали. Серые глаза останавливаются на розовой розе, которая лежит на кровати прямо перед их медленным вальсом. Он любит называть это именно так. Его губы превращаются в ухмылку. В ту, которая ничего не подразумевает, лишь только его мысли о том, сколько раз он уколол себе пальцы, когда выходил за одним и тем же цветком для неё на каждый День Святого Валентина. Он чертовски сильно хочет закружить её в своих объятиях. Наблюдать за тем, как она смеётся, а затем насмехается над ним за нарушение той маленькой нити умиротворения, которую они создали. Но он прижимает её к груди и почти чувствует, как её голова трясется, а плечи дрожат в его руках. Его заливают слезы. Он хочет продолжить танцевать. Медленно. Но она рыдает, и он хочет унять её боль. Он не знает, почему слёзы продолжают выливаться за края — заливать янтарные глаза его ведьмы, которая заслуживает только хорошего. Он делает единственное, что смог придумать. Он тянется к её коленям, подхватывает их и снова прижимает её голову к своей груди. К его сердцу. Он ведёт их к кровати, ноги двигаются, а его мысли искажены. Он хочет верить, что это не его вина, но, возможно, так оно и есть. Может, он просто крушит всё, к чему прикасается. Он что-то ищет в её глазах, когда Гермиона сидит на его коленях, а её ноги обвиваются вокруг его талии, кудри падают ей на лицо. Он ничего не находит. Но есть одна вещь — что-то, что сжимает его сердце в поисках внезапного вдоха. Кто-то, кого нужно спасти. Кого-то, кто сломан. Что-то внутри дергается, когда её глаза слишком долго смотрят на его губы, и это заставляет его задуматься, что бы она сделала, если бы он пошёл на это. Мягко поцеловал бы её и нежно обнял. Но он этого не делает. Её голос хрипит сквозь текущие слезы, когда она говорит: — Больше никаких танцев. — Хорошо. — Драко, – она прижимается к его плечу. Его имя слетает с её губ впервые за несколько недель, – и ему чертовски сильно хочется улыбнуться. Он хочет быть здесь, с ней, в этой комнате, и преклоняться каждой линии и изгибу её тела. Он хочет, чтобы это не заканчивалось. Навсегда. С ней. Он молчит. — Мне нужно ... мне нужно, чтобы ты кое-что знал. – ей становится трудно дышать. Он чувствует внезапный холод внизу живота. Он принимает сознательное решение положить руку на её нежную кожу шеи сзади и увеличить между ними расстояние, чтобы их глаза могли встретиться. Он хочет её видеть. Смотреть, как она говорит. Слышать её голос и никогда не забывать его. — Скажи мне. Я здесь. Я рядом и всегда готов выслушать тебя. – он говорит ей, пальцем проводя по её скуле. Маленькие кружочки, наполнены максимальной привязанностью, которую он когда-либо мог предоставить. Он чувствует её слезы, прежде чем слышит, как она давится ими. Влажность просачивается сквозь его пальцы. Он смотрит на неё со всем обожанием и беспокойством в мире. Две вещи, которые полностью заполняли его месяцами — почти годами. Но несмотря ни на что — он не должен её исправлять. Его сердце болит из-за этого, да, но это невозможно. Она никогда бы ему не позволила. Это не значит, что он не умрёт, пытаясь. Он будет страдать от её гнева, наблюдая за тем, как она расцветёт. — Когда мы с тобой только начали встречаться, это было что-то, что я думала никогда не испытаю. Что у меня, когда-то, будет возможность, узнать настоящего тебя. Сейчас я знаю тебя. Я знаю всего тебя. Настолько, что иногда это ошеломляет. Он замечает, что её губы дрожат, а глаза сверкают так, что кусочки его сердца уносятся прочь, как два магнита, которые держат неправильно. Неправильно соединяют. — Я просто хочу, чтобы и ты знал меня также, как и я тебя. – говорит она ему. И всё, что он чувствует, — это холодок, пробегающий по всему его телу, когда она это говорит. Что-то, что причиняет ему невероятно сокрушительную боль. Его руки дрожат, когда он отрывает их от её влажного лица, он тянется к её плечам — встряхивает их, всё ещё держа её на своих коленях. Его руки умоляют прижать её голову к своей груди и позволить ей послушать биение его сердца, это всё для неё. Каждый вдох для неё. Вся кровь, которая заставляет его сердце биться в груди, — лишь Гермиона Грейнджер является единственной причиной этого. Он знает её. — Я знаю тебя, Грейнджер. Я знаю, что движет твоими мыслями. Я знаю строчки каждой книги, что заставляют тебя визжать или плакать. Я знаю каждый изгиб и линию твоего тела. Я бы мог почувствовать, что это ты на расстоянии ста миль. Я знаю всю тебя — не говори мне обратного, потому что я провёл больше половины своей жизни, влюбляясь в тебя снова и снова. Я буду любить тебя даже в следующей жизни. И боги, это правда. Всё из это. Настолько искренне, что это даже не половина того, что его душа хочет излить ей в этот самый момент. Он никогда не знал, что может любить кого-то так сильно. Никогда не знал, что его сердце может тосковать по кому-то. Что он может быть по уши влюблённым, как сказал Тео. И именно Грейнджер притягивает и соединяет его сердце. Потому что она — это всё. Она отстраняется и решительно смотрит ему в глаза, но он не отводит взгляд. — Это так. И есть столько всего ещё. Столько всего, что я хотела бы сказать тебе, но слова – они будто застряли. Они так далеко, будто они часть моего воображения, но я знаю, что они там, и я знаю, что тебе нужно их услышать. Это нечестно. Это жестоко. Так жестоко. Ты должен знать, ты должен зн- И он целует её. Они сталкиваются до боли и синяков. Настолько страстно, что это прожигает его вены. Постоянный след на его коже. Тот, который действительно чего-то стоит. Он должен сказать ей правду. Чтобы они оба выдержали и приняли это. Что-то более реальное, чем всё то, о чем они говорили всю ночь. Весь год. — Я знаю, Гермиона. Я не люблю тебя меньше из-за этого. Ничто не может изменить того, что я чувствую к тебе. Я могу любить тебя за нас двоих. Если ты мне позволишь. Что-то в его сердце ломается. Я могу любить тебя за нас двоих. Когда она смотрит на него, её глаза то загораются, то гаснут. Её рот слегка приоткрылся. Больше они ничего не говорят. Они держатся друг за друга ещё немного. Она целует его перед уходом. И что-то кажется неправильным. Он обнаруживает, что почти допил бутылку, а его ноги закинуты на стол, когда он наблюдает за тем, как серая сова улетает с письмом, прикреплённым к её клюву.

_______________________

Небо освещено свечением луны. Луна яркая, и он наблюдает, как напиток в её руке движется ко рту. Она ничего ему не сказала за всю ночь. Как жаль, правда. Она выглядит прекрасно, и он задерживает дыхание каждый раз, когда она перекидывает волосы через плечо. Когда её платье так струится в лунном свете. Её глаза сверкают, но, когда он смотрит на неё, они успокаиваются. Он уже выпил полбутылки огневиски. Она всё ещё не прикоснулась к нему. Не поцеловала. Не сказала ему и гребанного слова, он хочет проклясть всё на свете. Что бы она сделала, если бы он так поступал с ней? Вела бы себя также, как он? Чувствовала бы себя также, как он? То, как это разрывает его сердце — просто невыносимо, почти хочется сожалеть о том, что он признался ей в любви. Потому что это больно. Наблюдать за ней через всю комнату, когда она даже и не думает о том, чтобы поднять взгляд и встретиться своими глазами с его. С теми, которые взывают к ней. Он хочет её больше, чем когда-либо. Тео обнимает Паркинсон. Она ярко улыбается ему, и даже это зрелище заставляет его желать, чтобы это были он и она. Они такие далёкие. Так далеко друг от друга. Незнакомцы никогда раньше не выглядели так соблазнительно. Вот на что это похоже, от чего его сердце сжимается и взрывается лишь от одной мысли об этом. Незнакомцы. Именно эгоизм его поступков привёл его сюда. Он хочет быть рядом с ней, но из-за собственной боли он стоит в углу и притворяется, что его не существует. Он смотрит на бутылку в его руке, наблюдает, как алкоголь кружит по стеклу. Вот, как это чувствуется. Тонуть. Разбитое сердце. Желание чего-то, что ты больше не можете достичь. Тео отпускает Пэнси к Дафне и, смеясь, уходит от группы ведьм. Ноги Драко путаются, когда он, наконец, ударяется спиной о стену, как только Тео подходит к нему, он видит, как она выходит из замка. Стекло соединяется с плиткой, и он бежит за ней. Его ноги едва касаются земли, а руки расталкивают поток волшебников и ведьм в Большом Зале, пока он следует за звуком шагов, эхом разносящихся в его голове. Она быстро проходит три коридора, прежде чем выбраться во двор. Это странно. Здесь никого нет, кроме них. И вдруг всё вокруг холодеет. Тем не менее, всё кажется правильным впервые за несколько недель. Они смотрят друг на друга две минуты. Её глаза пытаются запомнить каждую черту его лица — это то, что он замечает, когда луна решает ярко осветить их тела. Он клянётся, что видит, как вода разливается по её глазам. Очевидно, это его воображение, потому что в её выражении лица нет ничего, кроме холода. Её глаза устремляются в сторону, и он замечает что-то странное. Она достала палочку. И её рука обвивается вокруг неё, как виноградная лоза. Он может сказать, что она дрожит, когда направляет её на него. На него будто смотрит призрак. У неё пустые глаза. Там ничего нет. Только решимость и его собственная рука, которая дергается к палочке. Ему не терпится нацелить её в ответ. Но он не может. Он не может. Она идет к нему. Её ноги ступают по земле, ветки деревьев трескаются под ними, и он присоединяется к этим шагам, как только начинает отступать назад от её палочки. Он точно знает, что она делает. Он это чувствует, но его стены никогда не сдадутся ей. — Нет, – шепчет она, хотя и не слышит его голос. Внезапное падение его голоса, когда дыхание становится прерывистым. Она даже не моргает. — Грейнджер, что ты делаешь? – он не может быть уверенным в том, дрожит ли его голос. Его так тяжело услышать за толщиной его стен. Его глаза уставились на её палочку. Она прижимает её к его сердцу. Если есть один способ разбить его и разорвать на части всё — её палочка, прижатая к его груди, прямо к его сердцу, была тому началом. Его спина сильно врезается в камень замка. Глаза Драко цепляются за всё и ничего одновременно. — Я делаю то, что лучше для тебя, Драко. Лучше для нас. С тобой всё будет хорошо ... лучше, чем хорошо. Я всегда обещала тебе лучшую жизнь. И я дам тебе её. Но лучшая жизнь, она не со мной. Что? Нет. Он хочет закричать ей в лицо. Нет, нет, нет. Это не правда. Это никогда не станет правдой. Единственная жизнь, которая того стоит, она с тобой — голос, который он узнает как свой собственный, говорит в его голове. Но только не ей. Как это должно было быть. Его рот не двигается, челюсти стиснуты, а рот захлопнут. Единственное, что он может произнести вслух это: — Это должны были быть я и ты. Всегда. Разве ты забыла об этом? – его голос сломлен. Разорван. В этих словах нет ничего, кроме боли. И крупиц правда. Её палочка проворачивается напротив его груди, прямо у сердца. Она делает это специально. Изображает себя жестокой. — Гермиона, нет! Ты, блять, не посмеешь! Нет! – он кричит ей в лицо, надеясь, что она почувствует, что это всё для неё. Как он любит её. Нуждается в ней. Жаждет её. Хочет её. Хочет, чтобы она была с ним. Навсегда. Но уже слишком поздно. Его глаза наполняются слезами. Рыдания срываются, когда она вонзает кончик своей палочки глубже в его грудь. — Однажды, я смогу любить тебя без ненависти к себе. НЕТ! И у неё хватает наглости так ему улыбнуться. Как будто в мире всё охуенно прекрасно, и всё порядке. Как будто она окружена звездами, с которыми он так часто её сравнивает. Он сдерживает в себе всё, чтобы не схватить её палочку и не сломать. Но тело подводит его. — Гермиона, блять, не делай это! Нет! Не забирай нас. Не забирай себя у меня. Я не смогу дышать без тебя. Я не смогу забыть тебя, неважно, что ты сейчас сделаешь. Ты говорила, что любишь меня. Единственное, чем он может двигать, — рукой. Дрожащей и холодной, которую он поднимает к её теплому лицу, даже не мокрому от слёз. Значит ... значит ли это? К нему приходит осознание. Как будто он был прав с самого начала. Она не любит его — и она не может вынести того, как каждый день он ходит и любит её так, как сам того заслуживает. Будто она заслуживает всего блядского мира, а он нет. — Я должна. Я не забуду тебя. Но ты должен забыть меня. Позволь мне дать тебе что-то лучше. Это неправда, забыть о ней похоже на какое-то дешёвое преступление. То, которое он не собирается совершать. — Как ... как ты можешь говорить, что есть что-то лучше тебя? Внезапно он почувствовал её дыхание у своего уха и шепот, после которого мир стал чёрным, и он упал на землю. — Ступефай. – было произнесено, как запретное проклятие. Он слышит слова, но не может их уловить. Только когда Обливиэйт срывается с её губ, он всё понимает.

_______________________

Он не может сказать, как долго его разум казался непроглядным туманом. Он прислоняется к камню — его глаза прищуриваются, а зрение медленно возвращает его в сознание к человеку, который обходит замок, каштановые кудри, развиваются на ветру, и это зрелище обжигает его сердце. Он не знает почему. Но затем тень ушла. И он больше об этом не думает.

_______________________

Три месяца спустя. Дорогой Мистер Малфой, Прежде всего я хотел бы извиниться за задержку с моим ответом. Это было сделано не намеренно, лишь только из-за плохих передач доставки и слишком загруженного графика. Насколько я понимаю, вы написали мне относительно здоровья Мисс Гермионы Грейнджер. Речь шла о её психическом здоровье, с чем я не сталкивался очень давно. Психическое здоровье в Волшебном мире не считается таким важным, но я здесь, чтобы напомнить вам что это не так. Это очень важно. Из вашего письма, насколько мне известно, вы были/состоите в отношениях с молодой ведьмой? Я могу сказать, что вы очень любите её и хотели бы только понаблюдать за её душевным состоянием. Я хотел бы сообщить вам, что после нескольких месяцев отсутствия ответа, появления новой информации и клиентов, Мисс Грейнджер всё-таки зашла ко мне. Она попросила меня прислать это письмо после её последнего визита. Не знаю, где она сейчас, но это показалось мне срочным после того, как я отдал ей письмо, которое вы отправили мне несколько месяцев назад. Она колебалась и много раз отрицала, что знает вас, между другими вещи, которые обсуждались, и сказала, что я не могу разговаривать с вами, но ей казалось важным сказать вам следующее: Болели не сами воспоминания о нас, а то, как ты смотрел на меня. Так, будто действительно любил меня, и я могу звучать совершенно сумасшедше из-за этого, но это правда. Это не имеет смысла ни для кого, кроме меня. Чем больше я говорю о своих чувствах, тем больше скучаю по тебе; если честно, то ущерб уже нанесён, и я не могу ничего исправить. И я сожалею об этом. С любовью и раскаянием, Гермиона. И Целитель Дервент. Он всё время прячет это письмо в заднем кармане. Он читает его. Он не знает почему и не помнит этого человека, но это кажется ему чем-то правильным. Требуются годы, чтобы в его груди образовалось ощущение льда, чего-то холодного, что заставляет его перестать искать её. Ту, из письма. На выгравированном камне перед ним написано следующее: Гермиона Джин Грейнджер Дочь и друг. 19 сентября 1979 г. — 16 августа 1999 г. Он падает на землю. Его глаза влажные, и он ничего не может с этим поделать. Он ничего не понимает. И никогда не поймёт.