Не живая, не мёртвая

      Юй Цзыюань не призрак.       Она… Она не знает, кто она.       Но точно не призрак.       Юй Цзыюань никто не слышит и никто не видит. Она не может прикасаться к предметам и никак не реагирует на талисманы и защитные поля. В ней нет злобы (сейчас она даже более спокойно себя чувствует, чем пока была жива) или желания мести.       Юй Цзыюань сама себе больше напоминает просто… осколок души? Или даже не души, а так, последнее желание. Она всё помнит и точно так же ярко чувствует, как и раньше, но едва ли её волнует хоть что-то кроме детей.       Да, когда Цзыюань погибла, сжимая руку мужа, для неё не прошло и мгновения, как она уже летала над своим телом бесплотной тенью. В голове только вертелось навязчивое «как же там А-Чэн, как же там А-Ли… Ну и этот Усянь заодно». Ну, а что, хотя бы после смерти и в мыслях надо назвать своих детей ласково!       Жаль, что раньше она это сделать не додумалась. И не додумалась обнять. И… Словом, много чего.       Цзыюань не знает, сколько проходит времени (явно немного, потому что Вэни все ещё стоят среди трупов людей её ордена), как перед ней возникает такой же, как она — бесплотная тень, отблеск воспоминаний — Фэнмянь.       Он выглядит сломленным и печальным. Она впервые не винит его за столь явную слабость.       И он первым понимает, что они могут прикасаться друг к другу.       Фэнмянь крепко сжимает её руку, отчаянно шепчет что-то о том, что она в самом деле ему была дорога, что мать Вэй Ина ему правда была лишь другом… Он много чего говорит, и, возможно, Цзыюань впервые ему верит. Мёртвым можно.       Цзыюань слабо улыбается (пытается улыбнуться), от чего Фэнмянь замирает, будто увидел чудо. А потом он замирает уже от чего-то другого, от какой-то мысли, что пришла ему в голову…       И затем Фэнмянь обнимает её за плечи и глубоко выдыхает. — Ты сильнее меня, — он констатирует факт с непоколебимой уверенностью. — Позаботься о наших детях.       И исчезает.       Юй Цзыюань же чувствует, как становится сильнее. Вот ведь идиот — передал свои силы, что ли? Зачем? Она же все так же едва ли может хоть что-то сделать, кроме как смотреть и слушать.       Но позаботься о детях она не против. Внутри у неё вспыхивает радость — впервые в жизни Фэнмянь упомянул первыми именно их родных детей, а не Усяня… Вот только рядом ещё где-то бродит разочарование. Слабое, но оно есть. Видимо, за столько лет она привыкла к тому, что муж неравнодушен к приемышу.

***

      Она видит, как Цзян Чэн решает отвлечь Вэней от Усяня и с трудом сдерживает привычные проклятия (потому что кто знает, как они сейчас сработают или нет, в конце концов, она же мертва).       А потом она видит, как Вэнь Чжулю тянет свои проклятые руки к сыну.       И именно в этот момент Юй Цзыюань впервые чувствует ужас.       Теперь проклятия в сторону гуева Усяня она уже не пытается сдержать.

***

      Почему-то, только умерев, Юй Цзыюань многое чувствует впервые.       У примеру, сейчас она впервые чувствует всепоглощающее отвращение к себе напополам с благодарностью и виной. Гремучая смесь.       Благодарность — за то, что Усянь готов отдать свое золотое ядро её сыну, своему брату, и даже не испытывает ни капли сомнений по этому поводу. Отвращение к себе — за это же. Потому что цена спасения её ребёнка от участи быть калекой — страдания другого ребёнка и незавидная судьба. Вина же… вина за всё это вместе, за то, что она не смогла защитить их обоих от этого.       Потому что даже Усянь не должен через такое проходить.       И именно в этот момент она тоже впервые думает, что Фэнмянь, когда просил позаботиться об их детях, имел в виду не двоих, а троих.

***

      К чувству ужаса легко привыкнуть, как выясняется. И к чувству беспокойства за Усяня — тоже.       Юй Цзыюань мотается между Луаньцзян, военными штабами, где пропадает Цзян Чэн, и Ланьлином. За Яньли она почти не беспокоится: в башне Золотого Карпа дочь в безопасности. За сына беспокойства в разы больше — он до трясущихся рук ненавидит Вэней (совершенно заслуженно) и до кругов под глазами ищет вместе с Ханьгуань-цзюнем Вэй Усяня.       А за Усяня у неё впервые в жизни болит сердце (или то, что у неё может быть в этом месте, раз она мертва).       Потому что даже этот паршивец не должен так страдать.       Никто не должен (разве что гуевы Вэни, из-за которых погибла её семья).       Юй Цзыюань в очередной раз жалеет о том, что не в силах сделать совершенно ничего, пока ребёнок, который на её глазах впервые взял в руки меч (а теперь никогда не возьмёт), пытается ползти среди чёрной мёртвой земли на сломанных ногах, оставляя за собой кровавый след. Этот ребёнок, который всегда улыбался ярче солнца, теперь кричит беспокойными ночами от кошмаров и желания отомстить.       Этот ребёнок сходит с ума под бесконечным давлением тьмы, а она не может сделать ничего.

***

      Юй Цзыюань хотела, чтобы её дети были сильными. Чтобы никакая слабость не трогала их. Пока она была жива, ей казалось, что в этом все её усилия провалились. Теперь, когда она мертва, то видит, что её дети по-настоящему сильны. Что они смогли, выжили, справились. Она ими гордится… но никогда бы Цзыюань не хотела, чтобы им пришлось проходить через войну, смерть клана и бесконечное отчаяние. Цзыюань никогда не хотела бы видеть, как Цзян Чэн пытается стать лучшим главой для разрушенного Юньмэна, вместо того, чтобы спокойно перенимать опыт старших. Как Яньли, вместо тихой и счастливой супружеской жизни, с уверенностью зашивает раны, не обращая внимания на залитое кровью ханьфу. Как гуев Усянь смертоносной чёрной тенью идёт на Вэней вместо излюбленного безделья или поедания семян лотосов.       Юй Цзыюань была далеко не лучшей матерью, однако сейчас она горда за всех своих детей, и в то же время, о небожители, ей так больно.

***

      Юй Цзыюань далеко не впервые хочет накричать на Цзян Чэна или даже ударить его. Но впервые она хочет это сделать ради Усяня и впервые от этого желания у неё горчит во рту чувство вины.       Потому что даже Цзян Чэн не имеет права упрекать Усяня за тёмное заклинательство и меч на полке. Особенно Цзян Чэн.       Именно Цзян Чэн.       Юй Цзыюань не знает, что хуже. Привычная наглость Усяня, помноженная на навеянную тьмой злобу, или непривычная осмотрительность Цзян Чэна.       С одной стороны, хорошо, что сын в первую очередь думает о клане. С другой… Все эти люди ведь в самом деле не виноваты.       Кажется, Юй Цзыюань впервые думает, что Цзян Чэну стоило бы прислушаться к своему шисюну.

***

      Вэй Ин снова на Луаньцзян, но теперь не один. С ним этот несчастный юноша Вэнь Нин (Призрачный Генерал, какой кошмарный и страшный… стесняется даже громко позвать покупателей на рынке), Вэнь Цин, которой Юй Цзыюань искренне восхищается, малыш А-Юань (милейший ребёнок) и ещё пара десятков простых людей. Они живут настолько мирно, что это похоже на сказку.       Страшную сказку, потому что за пределами горы их всех ждёт смерть.       Цзян Чэн и Усянь устраивают демонстративный поединок с изгнанием из клана, и это очень хороший политический ход. Но Цзыюань немного обидно — где же безумная смелость её сына? Где то самое желание закрыть шиди своим телом от кнута, как когда-то? Почему Цзян Чэн отступил и оставил его одного?       Цзыюань понимает, что так лучше для клана, но ей кажется, что их семья слишком много задолжала Усяню (жизнь сына бесценна, тут не расплатиться веками).       Вэй Усянь пытается вырастить лотосы, и Цзыюань с трудом сдерживает два порыва: настучать ему по голове (кто ж так их поливает) и извиниться (хорошо, что её никто никогда не услышит). Она всегда говорила ему, что он чужой, что он на Пристани Лотоса никто, но почему же тогда у него душа истинного Цзяна?       Яньли тоже скучала по родным пейзажам, но её жених (совсем скоро муж, и Цзыюань грустно от того, что на свадьбе она не побывает вживую) лично засадил целый пруд лотосами (как же смешно он выглядел при этом, не описать словами!). Цзян Чэн же едва ли смотрит на цветы — у него нет ни капли свободного времени, он вечно в делах и заботах. Но — Цзыюань с гордостью улыбается — и он правда стал чудесным главой ордена.       А потом приближается свадьба. И хотя Цзыюань всегда говорила, что видеть Усяня на торжестве своей дочери не особо желает (не то что бы это было всерьёз, она знала, что, во-первых, он в любом случае будет там, а во-вторых, он приложит все силы, чтобы это событие стало идеальным для любимой шицзе), сейчас ей немного обидно, что этот день он проведёт на горе, пусть и в окружении других дорогих людей.       А потом она видит, как А-Ли в свадебных одеяниях (о, небожители, ещё никогда дочь не выглядела так прекрасно) крутится перед Усянем.       И она искренне рада, что хоть что-то осталось прежним.       Время летит, и Цзыюань успокаивается. Всё, кажется, налаживается, и хотя Усяню приходится жить на Луаньцзян изгоем, это совершенно не страшно (она в принципе слабо понимает, почему продолжает за ним приглядывать). Главное, что её сын и дочь счастливы. Юй Цзыюань устаёт быть простой тенью, не способной ни говорить, ни действовать, но это вынужденное безделье окупается тем, что она в принципе видит своих детей. Хотя сейчас, когда у неё родился внук и всё спокойно, она думает, что пора уходить. Жаль лишь, что маленького Цзинь Лина Цзыюань никогда не подержит на руках…       Вот только сразу после она видит совершенно подлую засаду на Усяня на тропе Цюнци, а потом…       Потом Юй Цзыюань видит, как кричит и плачет Усянь, спрашивая, что теперь будет делать его шицзе, что теперь делать ему. И вся ярость, что зарождается в её сердце, медленно гаснет. Причинять боль Яньли он никогда бы не стал. И потому специально убивать её мужа — тоже. Как бы ей не хотелось обвинить его во всём, едва ли она посмеет.       Но объяснить это Усяню она не в силах. Смотреть на то, как он убивается, а потом как Вэнь Цин и Вэнь Нин уходят, тоже. Вот только едва ли она может видеть заплаканную, смертельно бледную А-Ли, и горящего в злости и непонимании Цзян Чэна.       Юй Цзыюань не знает, почему же «всё наладилось» в один миг обратилось кошмаром. И закончится ли этот кошмар хоть когда-нибудь в жизни её детей.

***

      Яньли погибает. Она просто сразу уходит дальше, не становясь призраком или чем-то подобным, Цзыюань это чувствует. И…       И даже не думает проклинать Усяня.       Потому что Яньли его любила. С самого детства любила.       И обесценивать её жертву ради младшего брата Юй Цзыюань не хочет.       Это выбор Яньли. Какой бы он ни был — Цзыюань его принимает.       Она впервые в жизни понимает и принимает своих детей.

***

      А-Чэн справится, выдержит, а Юй Цзыюань… слишком устала.       Она отдаст долг и уйдёт.       Теперь её время точно пришло.       Следом за дочерью.

***

      Когда Вэй Ина разрывают мертвецы, он не становится призраком.       Юй Цзыюань встречает такой же, как она, каким и был когда-то Фэнмянь, отблеск памяти и чувств.       И первое, что делает Вэй Ин, когда её видит, это медленно встаёт на колени и прижимает голову к земле.       Они на Луаньцзян, и кажется, будто оба живые.       Но мертво даже это место, и именно сейчас Юй Цзыюань впервые чувствует боль от своей гибели.       Она хочет сделать шаг или два вперёд, поднять А-Ина на ноги и обнять (он не виноват, она знает это лучше всех и научилась его не винить за всё на свете, он не виноват, правда). Она хочет сказать Вэй Ину спасибо, но не смеет и пальцем шевельнуть.       А потом один за другим вокруг всё ещё склоненного и сломленного Вэй Ина появляются бледные фигуры. Вэни. Все те, кого он пытался спасти и не спас. Впрочем, не все — не видно ни Вэнь Нина, ни А-Юаня. И как минимум то, что ребёнок ещё жив, хорошо.       Все эти люди чуть ли не силой поднимают Вэй Ина, собираются вокруг него кругом, обнимают и хлопают по плечам.       А-Ин, кажется, и не видит этого, уставившись пустым взглядом куда-то вперёд. Только на миг он оживает, когда самой последней к нему приближается Вэнь Цин. Она болезненно-хрупкая и едва ли не на голову ниже, но выглядит в разы более уверенной. Вэнь Цин спокойно улыбается, будто бы прямо сейчас пошлёт великого Старейшину Илина на рынок, продавать редьку, за плечо наклоняет его вниз, коротко целует в лоб и шепчет: — Прости… И спасибо. Вот теперь точно пора прощаться.       Вэни один за другим кланяются и исчезают. Вэй Ин провожает каждого взглядом и сгибается в одном-единственном поклоне.       А потом он медленно оборачивается на Юй Цзыюань.       И тогда она, наконец, находит в себе силы хотя бы кивнуть. — Чего ты хотел бы? — она не собирается больше ничего говорить, и Вэй Ин это понимает.       И даже отвечает честно, с почти что искренней улыбкой: — Ну, о прощении мне просить не стоит, так что… Покоя. Я бы хотел покоя.       Юй Цзыюань коротко усмехается и поднимает руку.       На живых в своём состоянии она не могла влиять совершенно. На таких же, как она — легко.       Чувствуя, как силы покидают её, Юй Цзыюань напоследок тихо говорит: — Запомни, Усянь… Запомни, А-Ин. Мне не за что тебя прощать.       И, прежде чем окончательно исчезнуть, она видит слабую, но наконец-то настоящую улыбку Вэй Ина, полную благодарности.       Лет десять покоя его измученной душе Юй Цзыюань точно подарила.       Её сил хватило на тринадцать.