бал кровавой луны

Енсан с силой толкает массивные двери, ведущие в зал заседания Конвента, так, что те громко ударяются о каменные стены, с которых тут же старая краска начинает осыпаться. Она гневно оглядывает собравшихся в нем лордов, прервавших бурное обсуждение темы открытия еще одной Академии в Новом свете, и задерживает глаза на своем отце, тяжелыми шагами направившись прямиком к нему. Лорды пораженно переглядываются между собой, явно не ожидая такой вопиющей наглости от дочери Нимбуса, но отчего-то не вмешиваются. Вслед за Енсан в зал вбегают несколько стражников, которых та оглушила еще на входе в замок. — Отец! Как ты мог? — неверующе тянет девушка, с необъятным разочарованием, отраженным на бледном лице, в кой-то веки свободным от макияжа. — Госпожа, мы тут важные вопросы решаем, — обращается к ней Эрген, горделиво вскинув подбородок, — не могли бы вы… — Не могла бы! — рычит на него Енсан, демонстрируя острые клыки, и возвращает все внимания на перепуганного отца. Нимбус коротко извиняется перед соправителями и, бесцеремонно схватив дочь за предплечье, выводит ее из зала. Закрывает двери и, отпустив стражу, оборачивается к девушке, хмуро оглядев ее разбитый вид. Енсан поджимает искусанные губы и, выудив из кармана черных джинсов ту самую помятую бумажку, исписанную ее собственным почерком, протягивает ее отцу. Тот скептически оглядывает письмо, разглаживает бумагу между ладоней и начинает про себя читать, сдвинув густые светлые брови на переносице. С каждым новым предложением, возвращающим старого вампира в далекое прошлое, события которого он поклялся вычеркнуть из памяти всех его свидетелей, лицо его сменяется самыми разными эмоциями: злобой, пониманием, сожалением, скорбью. «Ты должна вспомнить, должна забрать то, что принадлежит тебе по праву» — гласит последняя строчка письма, когда-то написанного Енсан и адресованного самой себе, и эта строчка заставляет мужчину опустить руки и полностью осознать свое поражение. Он поднимает глаза на любимую дочь и едва заметно качает головой, тяжелым вздохом нарушая звенящую в ушах напряженную тишину. — Солар… — тихо зовет он, но та отшатывается назад, маниакально улыбаясь. — Ты должна выслушать меня. — Нет! — сквозь зубы рычит девушка, пальцем указывая на своего отца. — Я всю свою чертову жизнь слушала тебя, жила по твоей указке. Все, что я видела — иллюзия, созданная тобой. Ты хотел, чтобы я стала леди Вентру, чтобы заняла твое место в Конвенте, и потому заставлял меня быть идеальной в глазах общества. Не дай Дьявол, чтобы кто-то узнал, что дочь великого Нимбуса — дефектная! — Я всегда желал тебе лишь счастья. — Счастья? — Енсан заходится истерическим смехом и, успокоившись, подходит ближе, проницательно заглядывая в глаза напротив. — Именно поэтому ты забрал у меня все самое дорогое, что у меня было? Поэтому стер воспоминания о дочери, заглушил чувства и заменил все это «любовью» к Чонгуку?! — она глубоко вздыхает, обнимая себя за плечи. — Из-за твоей боязни за чистоту репутации я всю жизнь любила не того человека. Я была готова умереть за него из-за глупой установки, что ты мне внушил, а он лишь использовал меня. Как думаешь, я счастлива? — А ты думаешь, тебе было бы лучше вместе со слугой? — шипит лорд Вентру, не желая сворачивать со своей позиции. — Общество бы отвергло тебя. — Да плевать мне на общество! — всплеснув руками, кричит девушка. — Плевать на Конвент, на тебя и маму, на ваши гребанные правила! Это было ясно еще тогда, когда я сбежала с выпускного бала и обратила Хосока, когда родила от него ребенка, которого ты у меня отнял. Верни мне воспоминания. Нимбус сомневается: нервно хрустит костяшками пальцев, прячет взгляд где-то на противоположной от дочери стене, шумно вздыхает. И лишь когда та хватает его за руку, заставляя заглянуть в свои истерзанные многолетней болью глаза, кричащие о самом глубоком отчаянии, режущие по отцовскому сердцу не хуже самого острого клинка, лорд Вентру сдается. Он берет ее лицо в свои ладони и, приложившись лбом о ее лоб, прикрывает веки, а с губ его срывается тихое «вспомни», резкой волной позабытых эмоций девушку прошибая.

***

Златовласая девушка, сминая перед собой пышные юбки платья, дабы не запутаться в них и не упасть, выбегает во двор замка, в котором проводится выпускной бал, и отчаянно глотает душный ночной воздух, который совершенно не помогает ей прийти в себя. Позади слышатся крики отца, умоляющего ее вернуться, но та не слышит: в ушах все еще стоят слова первого и последнего ее партнера по танцам, оскорбившие неопытную, легковерную молодую особу до глубины души, которой, как извечно твердят все вокруг, у нее быть не может. Устремив взгляд к черному небу, усыпанному миллиардами звезд, явившимися свидетелями гибели ее веры в благородство, она скидывает туфли и бежит по еще не остывшим после дневной жары камням прямиком к огромному полю. Июнь 1840 года выдался не на шутку знойным: горячее солнце весь день отчаянно палило в землю, высушивая некогда свежую траву до золотистого оттенка, разогревая почву практически до состояния раскаленной сковороды и заставляя дам сметать с прилавков бутиков все зонтики и веера, дабы хоть как-то спастись от невыносимой духоты, и даже с наступлением сумерек температура не понизилась. Оказавшись на приличном расстоянии от замка, девушка разрывает на себе все ненавистные, но навязанные нормами дамской одежды, юбки, затем и тугие завязки корсета, в котором и продохнуть порой не представляется возможным, стаскивает раздражающие кожу чулки и, оставшись в одной нижней рубашке, бежит к реке. Она останавливается на самом берегу и опускается на колени, вглядываясь в мутное отражение полной луны, звездного полотна и девичьего лица с горящими алыми глазами на поверхности воды. Опускает туда руку, наблюдает за тем, как по водной глади проходит небольшая рябь, еще больше размывая отражение окружающего мира, а затем набирает воды в ладони и растирает по лицу, стараясь вместе с косметикой смыть с себя всю грязь очередного прожитого дня. Енсан с самого детства отличалась от других бессмертных детей своей повышенной эмоциональностью. Чувства, которые испытывала она от прочтения людских романов, от долгих разговоров с гувернанткой, что всегда рассказывала ей самые интересные истории, даже от простого созерцания природы в саду Академии, были им недоступны. Они считали ее помешанной, смеялись над ней, отказывались вместе играть, но Енсан было все равно: она знала, что когда окажется в своей комнате, то откроет новую книгу и зароется в нее с головой, мечтая хоть на секунду стать человеком. С возрастом девушка все больше понимала, что ей следует молчать о своей чувствительности, дабы легче сходиться с другими вампирами, а самый главный ее инструмент воздействия — красота, сравнимая разве что с полотнами античных художников, изображающих златовласых ангельских дев с арфами в руках. Она знала, что способна покорить любого, кого только пожелает, стоит ей только взмахнуть длинными ресницами или кокетливо улыбнуться, но она всегда грезила о том, чтобы встретить такого же отличного ото всех героя романа. И на сегодняшнем балу, во время танца с очаровательным темноволосым красавцем, ей на секунду показалось, что поискам ее пришел конец, ведь тот смог вскружить ей голову одним касанием руки сквозь кружево перчаток. Чонгук подарил ей сказку, за один танец дал понять всем присутствующим, в честь кого на самом деле был устроен этот бал, заставил ее почувствовать себя настоящей Элизабет Беннет и осмелиться мечтать о том, что сказка продолжиться, стоит перелистнуть страницу с выпускным вечером. Но сбыться ее мечтам было не суждено, ведь по окончанию вальса мужчина недвусмысленно намекнул ей об уединении, отнесся, как к портовой куртизанке, которую запросто можно завлечь звоном золота и дешевыми обещаниями о незабываемой ночи. Эти слова явились вопиющим оскорблением для благовоспитанной девицы и дочери знатного лорда, они ранили прямиком в наивное, мягкое сердце, заставив обратиться в позорное бегство, наплевав на всех вокруг. Растягивая речную влагу пальцами по щеке и всматриваясь куда-то вдаль живописных Карпатских гор, девушка горько усмехается, вспоминая цитату из любимого романа: «Какой стремительностью обладает женское воображение! Оно перескакивает от простого одобрения к любви и от любви к браку в одну минуту»*. Чонгука действительно можно сравнить с мистером Дарси: красота, обаятельность, баснословная напыщенность, а также чудовищная холодность и циничность, саркастичность и страсть к игре чужими чувствами — все в них схоже. Вот только в конце упомянутого романа Дарси сумел обуздать свою гордость и предубеждения, а с Чонгуком, как отчего-то кажется Енсан, такое точно не произойдет. Он тот, кто привык штурмом брать то, чего желает, ему чужда романтика, об уважении и уж тем более любви ему неизвестно вовсе. — С вами все хорошо, госпожа? — чужой приятный голос раздается за спиной девушки, заставляя вздрогнуть и едва на свалиться в реку, оказавшись в плену чьих-то сильных рук. Енсан оборачивается и видит рядом с собой молодого парня азиатской внешности, непривычной для местных. Видеть представителей разных рас среди вампиров — не редкость, но этот парень — человек, и его растянутая запятнанная чем-то рубаха и потрепанные штаны, закатанные в подвороты практически до самых коленей, говорят о том, что он из деревенских. Он говорит с сильным акцентом, что еще больше удивляет Енсан, заставляя воображение разнообразные сюжеты о том, как он оказался в Валахии, рисовать. — Вы кажетесь грустной, — дует губы парень, наклонив голову в бок. — А какие у вас глаза! Очень красиво! — Ты из империи Цин? — интересуется девушка, мягко оттолкнув от себя руки незнакомца и отползая подальше от воды. — Чосон, госпожа, — вскидывает подбородок парень. — Чосон — мой дом. — Я знаю чосонский, ты можешь говорить со мной на нем, — слабо улыбается Енсан, разглядывая миловидные, правильные черты лица крестьянина, и подчеркивая про себя то, что в лунном свете его кожа сравнима с топленым молоком. — Почему ты в Валахии? — продолжает она на родном языке незнакомца. — Мой отец был воином, его убили при попытке вторжения в страну несколько лет тому назад, — объясняет парень, а веселый огонек в его по-детски наивных глазах стремительно гаснет. — Мать свою я не знал. У меня никого не осталось, и тогда я прибился к французским солдатам и оказался в Европе. Я долго скитался, прежде чем оказаться здесь. За теми деревьями, — указав рукой за спину девушки, произносит он, — есть деревня. Там живут очень добрые люди. Мне дали работу на конюшне и помогают мне учить ваш язык. — У тебя отличные успехи, — хвалит Енсан. — И ты прошел долгий путь, это достойно уважения. Как тебя зовут? — Чон Хосок, госпожа, — он оглядывает девушку, сидящую в метре от него и обнимающую свои колени, и по-простому чешет затылок, неловко отводя глаза. — А вы не одеты. Собирались искупаться? Сегодня день выдался жарким. — Скажи мне, Чон Хосок, — коротко хихикнув с его реакции, серьезно спрашивает она, — ты веришь в сказки? — Тетушка с соседней улицы часто рассказывала мне и другим детям разные сказки, и мне всегда нравилось. Моя любимая — про то, как Ондар-дурак себе принцессу в жены взял. — Раз любишь, значит, мы с тобой подружимся, — улыбается вампирша. — Расскажешь мне эту сказку? И Хосок начинает рассказывать: увлеченно, с выражением, выделяя разными голосами всех персонажей, чем заставляет Енсан рассмеяться от души. Этот парень задевает ее за живое, трогает своей простотой, открытостью и безмерной добротой так, что она разом забывает про оскорбление на балу, о своем статусе и прилегающих к нему проблемах, об отце, что наверняка сейчас в ярости из-за ее побега. Они сидят вдвоем на берегу реки под грозным надзором миллиардов ярких точек на небесном полотне, и кажется, что они одни в целом мире. Хосок, сам того не подозревая, исполняет самую заветную мечту девушки, что согревала ее мучительными годами учебы в Академии бессмертных, — рядом с ним она чувствует себя человеком. Обычной деревенской девчонкой, сбежавшей ночью от родителей, чтобы искупаться в речке и послушать сказку, девчонкой, которая ничего не смыслит в этикете, в нормах приличия, которой попросту на них все равно. Рядом с этим парнем ей действительно хочется позабыть обо всем и просто улыбаться, ощущая то, как где-то внутри приятным теплом разливается странное, доселе неведанное ей чувство, которое потом она будет вспоминать и именовать счастьем. Таким мимолетным, словно бабочка, которую так сложно поймать, но таким невероятно сладостным, заменяющим сразу все радости, существующие в ее мире. Совсем скоро Хосок позовет ее в ту самую деревню, скрывающуюся за деревьями, где они вместе проведут несколько месяцев, перенасыщенных этим самым чувством. Рядом с ним Енсан попробует на вкус влюбленность, впервые сунет руку в костер страсти, ожоги от которого почувствует лишь спустя сто восемьдесят лет, и услышит еще сотни таких интересных сказок, каждая из которой будет с новой силой взращивать цветы жизни в ее легких, вытесняя оттуда ненужный кислород. Она поймет, что ей вовсе не нужна эта баснословная галантность и книжная романтика, ей не нужен холодный мистер Дарси, а достаточно всего лишь видеть рядом с собой обычного человека, чья милейшая улыбка будет каждый раз ее на седьмое небо возносить, прикосновения чьих теплых ладоней способны станут согреть и заставить биться ее мертвое сердце, в чьих наполненных радостью простым вещам глазах она дом свой сможет разыскать. Хосок собственными руками выстроит свой собственный, скрытый в маленькой деревушке у подножья Карпатских гор, рай для той, что была рождена на земле, но поднялась из ада, которой вовек доступ на небеса закрыт. В нем она душу свою найдет, которой быть и вовсе не должно, и парень частью своей поделится, лишь бы девушка с алыми глазами никуда не исчезала, лишь бы ревнивый Дьявол не отобрал ее у него. Ночные купания нагишом в реке, совместные прогулки верхом на лошадях, за которыми ухаживает парень в конюшне, по узким горным тропинкам, долгие, сладостные поцелуи на цветущем лугу под палящим солнцем — каждая минута, которую они проведут в месте, навсегда останется в памяти Хосока, на протяжении долгого времени причиняя самую сильную боль, и будет безжалостно украдена из сердца Енсан тем, кому она доверяла больше всех на свете. Енсан долгое время будет скрывать свою сущность, не желая ввязывать в дела бессмертных и подвергать любимого опасности, научится с удовольствием заменять людскую кровь на животную, по ночам, когда Хосок мирно спит, отлучаясь на охоту в лес. В одну из таких ночей, вопреки осторожности вампирши, он увяжется за ней и застанет за убийством горной рыси, но сие видение его совсем не напугает. — Я с самого начала понял, что ты из другого мира, — большими пальцами вытирая кровавые разводы с миниатюрного подбородка возлюбленной, протянет он. — Твои глаза — таких у людей не бывает. Но я знаю, какая ты на самом деле. Знаю о доброте твоего большого сердца и нежности твоих ладоней, — переплетая их пальцы, улыбнется он. — Знаю о твоей способности к общению с животными, ведь ты сумела усмирить мою самую строптивую кобылицу. Знаю и об огромной силе, заключенной в твоих хрупких плечах, потому что видел, как ты в одиночку перетащила весь хворост в дом старушки Тсеры. Твоя душа прекрасна, поэтому даже если твоя жизнь зависит от чужой крови — меня это не напугает. Я буду рядом с тобой, даже когда у меня закончатся все сказки, и мне придется сочинить новые. И я бы хотел стать таким же, как ты, чтобы защитить тебя от зла, от которого ты до сих пор бежишь, оглядываясь по сторонам на прогулках. В ту ночь Енсан подарит ему не только вечную жизнь, но и свою невинность, отдавшись его до безумия нежным рукам посреди темного леса. Она отдаст ему свою кровь, вместе с ней растеряв добрую часть врожденных талантов, а тот — душу Дьяволу и девушке свое сердце. Через несколько месяцев Енсан понесет от него дитя, которому не суждено будет прожить и пары недель, ведь в деревню придут стражники из Конвента по распоряжению лорда Вентру, уставшего от ожидания момента, когда его дочь, наконец, образумится и вернется домой. В страхе за участь дочери и Хосока, Енсан напишет письмо, в котором во всех красках расскажет о своей огромной любви к будущему слуге, и передаст его парню, наказав хранить, как зеницу ока. Вскоре их вдвоем с младенцем на руках доставят в замок, в котором судьбу их решит ярость, движущая пораженным вольностью дочери Нимбусом. Енсан увидит, как стражники разорвут на части ее ребенка, так и не познавшего всю жестокость, бескомпромиссность и мимолетные радости этого прогнившего мира, увидит, как до раздробленных костей и сорванного голоса избивают крестьянина, что посмел подумать, будто может касаться своими грязными руками тела знатной дамы. Она будет слышать крики, пытаясь вырваться из крепкого захвата нескольких вампиров, и так и не поймет, что крики эти — ее собственные, одарит проклятьями отца, которого она искренне любила всю свою жизнь и не подозревала о том, какой он на самом деле. Она поверить не сможет в то, что самый близкий ей человек смог причинить ей самую невыносимую боль и оказался в ее истории самым главным злодеем. В двадцать лет Енсан узнает, что любовь в ее мире — самое ужасное преступление, за которое следует жесточайшая кара без шанса на оправдание, но спустя несколько мгновений по воле отца она об этом забудет. Воспоминания о счастье, что подарил ей Хосок, смешаются с болью и заменятся на одержимость оскорбившим ее вампиром, с которым она вовсе не желала иметь никаких связей. Она будет называть это чувство любовью, и слово это каждый раз с новой силой будет расковыривать старые, еще незажившие раны на сердце, о происхождении которых она больше знать не будет. И только Хосок будет помнить. Он станет ее слугой, ее тенью, не имеющей права голоса и приближения к своей госпоже без ее разрешения. Его воспоминания, как и было задумано лордом Вентру, станут наказанием похуже смерти, беспощадной пыткой, его личным проклятьем. Взаимная любовь, о которой помнит только один, стороннее наблюдение за страданиями по другому мужчине без возможности вмешаться, рассказать все и хотя бы на секунду вернуться в ту ночь у реки, когда он впервые рассказал ей сказку. Тяжелейшая мука, с каждым новым днем уничтожающая изнутри, но удерживающая слабый огонек надежды где-то на дне прозрачных синих глаз, символизирующих невиновность и чистоту. Эти глаза еще сто восемьдесят лет будут видеть чужие губы на теле любимой, уши будут слышать страстные крики за стеной и оглушительный треск внутреннего стержня, а руки будут каждый день собирать себя по кусочкам и заново склеивать, подкрепленные верой в то, что когда-нибудь все станет лучше, когда-нибудь он проснется целым. И пусть их дочери не суждено было выжить, он знает, что любовь их живет где-то внутри девушки, нужно лишь выждать момент и разбить ее броню, дабы достучаться до мертвого сердца. * * * Нимбус видит все воспоминания, проносящиеся, словно кадры старого фильма, в отражении глаз девушки, и поверить не может в то, сколько боли, оказывается, ей причинило его представление о счастье. Он резко отпускает ее и отворачивается, сильно зажмурившись, и шумно вздыхает. Лорд Вентру оказался самым главным злодеем в ее истории, отнял у дочери все самое дорогое, сломал ее, словно ненужную куклу, а починить ему гордость не позволила. — Сказки, — тихо произносит Енсан, не отрывая взгляда от воображаемой точки перед собой. — Он рассказывал мне сказки. Девушка думала, что письмо из прошлого — самое травмирующее, что ей пришлось испытать, но, как оказалось, оно не несло в себе и десятой доли тех убийственных эмоций, которые она заново прожила сейчас. Теперь ей кажется, что она полностью из страданий соткана, каждая клеточка тела ее хранит в себе маленький укол суровой реальности, в которой она оказалась сломанной игрушкой в руках властного отца. Енсан хочется кричать и плакать, хочется избить отца точно так же, как и он избил Хосока когда-то, но она продолжает стоять посреди коридора с многовековой печалью, застывшей в убитых предательством глазах. — Где ее могила? — с трудом подняв обезумевший от горя взгляд на вампира, которого теперь даже мысленно отцом своим назвать не осмеливается, спрашивает Енсан, но ответом ей служит лишь молчаливое покачивание головой. — Ты даже не удосужился похоронить ее, — одними губами шепчет девушка и судорожно вздыхает, ощущая привычное жжение в глазах. — Твое тщеславие границ не знает. Отчего ты посмел возомнить, что можешь распоряжаться моими чувствами, как угодно тебе? — Твои чувства всегда были близки к человеческим, — хрипло произносит лорд, пряча взгляд на ковровой дорожке, ведущей в зал заседания. — Ты — аномалия, Солар. Я всю свою жизнь пытался объяснить себе, почему ты родилась такой, даже допускал мысль о том, что ты не моя дочь. Находиться в плену собственных эмоций непозволительно для будущей леди Вентру. Ты меня сейчас не поймешь, но все это время я заботился о тебе. — И потому превратил мою жизнь в ад, — слабо улыбается Енсан. — А теперь, вероятно, я должна сказать спасибо. Впрочем, знаешь, ты прав — я не твоя дочь. Больше нет, так что катись-ка ты ко всем чертям, лорд Вентру. Енсан круто разворачивается на каблуках и быстрыми, уверенными шагами покидает коридор, а после толкает дверь туалета, в стенах которого, наконец, дает волю нахлынувшим на нее былым эмоциям. Она чувствует, как вместо привычного привкуса железа и ранящих осколков ее губы покрываются солью, а по щекам стекают теплые капли. Девушка подходит к зеркалу и упирается руками о раковину, с удивлением всматриваясь в отражение златовласой девушки, в покрасневших глазах которой застыли... слезы. Настоящие, человеческие слезы, явившиеся самым прямым доказательством того, что у Енсан все-таки есть душа. Она глубоко вздыхает и срывается на громкие рыдания, высвобождая всю пережитую боль, сжимает руки в кулаки и разбивает зеркало, а после оседает на холодный, грязный кафель и обнимает свои колени, не переставая плакать. — Сто восемьдесят лет, — до проступающих капель крови кусая свои губы, всхлипывает она. — Сто восемьдесят чертовых лет я жила не своей жизнью. Я ненавижу... Ненавижу, ненавижу, ненавижу! — она бьет кулаками по выложенной плиткой стене и прижимается к ней щекой, тихо завывая, словно раненная волчица. Ненависть к отцу внутри нее вместе с всепоглощающей скорбью смешивается, выкручивая кости изнутри на все триста шестьдесят градусов, чудовищным пламенем, какого еще этот свет не видывал, душу опаляя до ощутимого запаха гари в воздухе и окончательно маленькую свечку веры где-то под сердцем задувая. Она думает о том, что ей срочно нужно вернуться домой и начать вымаливать у Хосока прощение за пусть и неосознанные, но сильнейшие страдания, ею ему причиненные, но понимает, что сейчас для нее даже с кафеля подняться — невыносимо. Желанные воспоминания, не ограненными бриллиантами высыпанные прямиком в воспаленное сознание, вернули ей человечность, но будто бы разом все силы отняли, заставляя почувствовать себя самым беспомощным существом на этом свете. Правильно говорят, что благими намерениями выложена дорога в ад. Теперь Енсан от этого не избавиться, ей вечность в котле сожаления вариться, пока она весь мир не положит к ногам того, кто был рядом, несмотря на положение бесправного слуги. * * * С наступлением весны все, наконец, встает на свои места: вампирское общество находит свою гармонию, благодаря многочисленным нововведениям лордов. В середине января, как только Чонгук вместе с Юнги вернулись в Румынию и окончательно поселились в замке Конвента, стартовали активные переговоры на тему регулировки общественных отношений, а также реализации той самой программы помощи страдающим от алчности, первым проверить которую вызвался Тэхен. Его направили в Тибет, где его с радостью приняли у себя бессмертные монахи, наученные огромным жизненным опытом контроля жажды и пришедшие к питанию несколькими глотками крови раз в пару недель. Время от времени Тэхен прилетает в Румынию и отчитывается перед лордами за свои достижения, в том числе результатами тренировок выдержки солнечного света без защитного амулета, и встречается с Юнги, который искренне за него радуется. И пусть обида за то, что Ким отнял жизнь его подруги, все не отпускает парня и вряд ли отпустит, он старается учиться смирению и работать над собой точно так же, как это делает Тэхен. Что до обращенных вампиров, все произошло именно так, как описывал Чонгук: спустя долгие ночи переговоров и бесконечную ругань с представителями Старой крови, им все-таки удалось заставить их подписать документ, разрешающий выдавать амулеты обращенным и зачислять их на учебу в Академии, каких планируется открыть еще несколько по всему миру. Впереди лордов ждут такие преобразования, как создание региональных органов власти, подчиняющихся Конвенту, возможность Хранителей добровольно отказываться от службы и просить о переводе в другие кланы, а также целая программа по модернизации и пересмотру, казалось бы, нерушимых правил, по которым вампиры живут уже тысячу лет, но пока они останавливаются на поддержке обращенных и просто наслаждаются первыми дыханиями весны, прогуливаясь по дорожкам в саду возле замка. Вот и Юнги сейчас гуляет, любуясь первыми мартовскими подснежниками, украшающими клумбы возле входа. Он садится рядом с клумбой на корточки и осторожно касается белоснежных лепестков удивительного цветка, мысленно сравнивая с ним себя: кругом сплошной холод, ледяные ветра ломают, сбивают с ног, а он все равно тянется к свету, поражая самого себя этой стойкостью и желанием жить. — Прекрасные цветы, не правда ли? — раздается за спиной незнакомый хриплый голос, заставляя Юнги выпрямиться и обернуться к мужчине, чьи веселые глаза с едва заметными морщинками в уголках хранят в себе историю длиною в тысячу лет. В чертах отличающегося от других бессмертных лица его парень узнает Корнелиуса Тремера и удивляется, ведь прежде старый лорд никогда с ним не заговаривал. — Я вижу, ты уже нашел в себе сходство с ними. В юности каждый доступнее, чем в другом возрасте, всему высокому и прекрасному. Благо тому, кто сохранит юность до старости, не дав душе своей остыть, ожесточиться, окаменеть. — Вы весьма проницательны, милорд, — слегка поклонившись, отвечает Мин. — Сложно им не быть, когда в этом мире не остается никого старше тебя, — тепло улыбается вампир и протягивает парню руку. — Не составишь старику компанию на прогулке? Юнги неуверенно кивает и подхватывает лорда под локоть, а тот уводит его вниз по тропинке, в закрытую часть сада, освещенного сотнями огней развешенных гирлянд. Они идут медленно, любуясь красотами постепенно просыпающейся из долгого зимнего сна природы, наблюдая за тем, как страшные Носферату сгребают лопатами остатки снега и относят его за пределы территории замка. — Я чувствую, что-то терзает тебя, дитя, — поворачивается к нему Корнелиус, внимательно всматриваясь в отрешенное лицо парня. — Осмелюсь предположить, что ты размышляешь над тем, чтобы стать одним из нас. Юнги удивленно выдыхает, вскинув брови, и думает о том, что этот вампир, вероятно, обладает способностью к телепатии так же, как и Намджун, ведь как объяснить то, что он снова разгадал его? Впервые мысли об обращении посетили его еще в январе, когда они с Чонгуком прилетели в Румынию: приветствуя величественных лордов, он задумался над тем, каково не бояться, а внушать страх самостоятельно, подобно им. Эти мысли преследуют его уже два месяца, спать не дают и простое удовольствие от беззаботной жизни в замке получать. Ему не хочется больше прятаться за спиной своего любовника, ему хочется стать таким же сильным, как и он, но осознание того, что совсем недавно он всеми фибрами души вампиров ненавидел, считал их беспощадными тварями, не знающими ничего о чувствах, отличных от ярости, жажды или похоти, каждый раз откладывает его решение рассказать об этом Чонгуку на следующий день. Ему кажется, что с перерождением в бессмертного он предаст память своих родителей и Суен, трагически погибших из-за прихоти алчных, но ему все еще безумно хочется хоть на секунду почувствовать силу, с бешеной скоростью по венам кровь гоняющую, открыть в себе пороки и таланты, стать частью всех этих заговоров и интриг, помогать, наконец, Чону в делах Конвента, дабы не казаться таким бесполезным. А еще для того, чтобы Чонгук не боялся его касаться, показал ему настоящего себя без пугающей перспективы сломать слабого мальчишку в своих руках. — Общество задается вопросом, решится ли Чонгук тебя обратить, — видя замешательство на лице парня, продолжает лорд. — Ты у нас — самая популярная тема для обсуждения. — Я не знаю, — вздыхает Мин, — нужно ли это мне на самом деле. Долгое время я жил в страхе: мои родители погибли при инциденте в Кванджине, мою близкую подругу убил Ким Тэхен, и я боялся не дожить до своего следующего дня рождения, думал о том, за что вообще вампиры убивают, по какому принципу выбирают себе жертв. Чонгук познакомил меня с другой стороной этого мира, помог справиться с этим страхом, с ним я впервые почувствовал себя, как за каменной стеной, но со временем стал понимать, что мне этого мало — я хочу стать равным ему. Он как-то сказал мне, что моя воинственность, целеустремленность и несгибаемость приумножились бы в несколько раз, если бы я стал бессмертным, и мне очень понравились его слова, но прошлое все еще не отпускает меня. — Оно и не отпустит тебя, — качает головой Корнелиус. — Нужно, чтобы ты сам его отпустил. Мертвым не нужно твое сожаление, оно нужно только тебе, а прошлое эфемерно. Я помню глаза всех тех, кто пал от моей руки в течение тысячи лет, но весь страх их вместе взятый ничтожен, по сравнению с тем, что я испытал при встрече с Дьяволом. Твои близкие бы гордились тобой, если бы увидели твою уверенность, но ведь она тоже зависит от тебя. Главное, чтобы ты сумел сохранить в своем сердце частичку человечности, и тогда, я думаю, из тебя выйдет достойный обращенный. — Благодарю вас, — улыбается Юнги, мысленно принимая про себя решение. — А теперь иди и разыщи его, — кивает лорд, и Мин, поклонившись, убегает вверх по дорожке в сторону замка. — Нет на свете такого горя, которое не смогла бы исцелить молодость, — наблюдая за ним, бурчит себе под нос Корнелиус и заливается тихим, хриплым смехом. — Вкушайте юности плоды, и будет вам счастье! Юнги вбегает в приемный зал, в котором праздник в преддверье восьмого марта все разгорается: немного старомодная, но ласкающая слух музыка льется из небольшого оркестра, официанты носятся между увлеченными нескончаемыми беседами гостями, а в воздухе витает аромат тысячи живых цветов, украшающих огромное помещение. Парень поскальзывается на кем-то разлитой луже игристого вина, которую занятые слуги вытереть еще не успели, и с трудом удерживает равновесие, застыв в крайне интересной позе. В этот момент он встречается с сапфировым взором глаз своего несостоявшегося убийцы, что ест клубнику с рук златовласой красавицы неподалеку, и тот сразу же указывает на Юнги рукой, шепнув что-то своей спутнице. Счастливая улыбка тут же пропадает с ее кукольного лица, она тяжело вздыхает, обернувшись на Мина, и за руку тянет спутника прямо к нему. Юнги почти не дышит, но всеми силами старается держать лицо, дабы не выдавать страха, хотя и понимает, что вампиры наверняка услышат бешеный стук его сердца. Вот только угрожать ему, причинять моральный и уж тем более физический вред они не собираются, и не только потому что все гости замка были уведомлены о том, под чьей защитой находится этот белокурый паренек. — Ты же Юнги, правильно? — осторожно интересуется девушка, переплетая пальцы с синеглазым вампиром, которого Мин запомнил по имени Хосок. Невероятной красоты лицо ее, сияющее, словно алебастровая статуя в лунном свете, на секунду омрачает тяжелая тень сожаления. Она опускает золотистые ресницы и вновь вздыхает. — Я бы хотела попросить у тебя прощения. — А ты, что-то мне подсказывает, та самая госпожа, которая желала моей смерти, — выгибает бровь Юнги. — Я весь внимание. — Меня зовут Енсан, если ты не помнишь, — подняв на него свои большие горящие глаза, произносит девушка. — Я не буду рассказывать тебе всей истории и отнимать у тебя время, скажу только, что тогда я сама не ведала, что творила. Я была одержима так называемой любовью к Чонгуку, которую внушил мне другой человек, и ослеплена ревностью. Сейчас я желаю вам двоим только счастья, — она поворачивает голову к Хосоку и любовно проводит ладонью по его лицу. — Свое я уже нашла, пусть и спустя столько времени. Ты пока еще человек, поэтому, я надеюсь, ты сможешь понять меня и простить. — Хорошо, — кивает парень, — я тебя понял. Не буду мешать вашей идиллии, — с этими словами он разворачивается и лицом врезается в чужую крепкую грудь, затянутую в бордовую рубашку и черный пиджак, пропитанный знакомым морозным парфюмом. Чонгук ловит его за плечи и мягко отстраняет от себя, с привычной ухмылкой всматриваясь в его недовольное лицо. — Ты меня напугал! — бурчит парень. — Ну, извини, неженка, — закатывает глаза вампир и смотрит ему за спину, замечая удивленную пару. — Салют заговорщикам! — приветственно поднимает он руку, на что Енсан беззлобно фыркает и уводит бывшего слугу обратно к фуршету. — С каких пор все окружающие стали такими ранимыми? — Праздник кажется скучным, — театрально вздыхая и оглядывая просторный зал, монотонно говорит Юнги и берет любовника за руку. — Давай сбежим? — Как же! Мне еще гостей развлекать. Соблазняешь лорда забить на свои обязанности? — усмехается Чонгук, на что парень дует губы и демонстративно отворачивается. — Тебе повезло, что ты ухватил себе самого безответственного из них. Куда ты хочешь сбежать, ангелочек? Юнги заговорчески улыбается, хитро прищурив лисьи глаза, едва заметно подчеркнутые коричневыми тенями, и тянет вампира за руку в сторону лестницы, ведущей в жилую часть замка. Миновав несколько этажей и длинный, залитый теплым светом старых ламп, коридор, они оказываются в комнате, отведенной Юнги, но неофициально являвшейся их общей спальней со времен первой ночи в особняке. Особо не церемонясь, парень обхватывает обеими руками шею Чонгука, поглаживая пальцами его затылок, и находит холодные губы, согревая их теплом своих. — Начало мне нравится, — выдыхает ему в рот Чон и языком пробегается по кайме его губ, отвечая на поцелуй. Руки парня отпускают его шею и спешно скидывают пиджак с плечей вампира, а затем принимаются за пуговицы на рубашке, не переставая млеть от медленного, чувственного поцелуя, от которого колени подкашиваются и полутьма спальни озаряется тысячей огней. Когда Чонгук ласку прерывает, с губ парня слетает разочарованный вздох, а тот улыбается, наслаждаясь реакцией его тела: большим пальцем ведет по скуле, поражаясь нежностью молочной кожи, затем по губам, которыми Мин этот палец обхватывает, взглядом, какому позавидовали бы самые опытные порноактеры, стреляя в горящие глаза напротив. Вампир терпеливо ждет, пока младший закончит расстегивать кажущиеся бесконечными пуговицы, а затем скидывает рубашку, вынув палец из его рта, и одним рывком тянет вверх его водолазку, обнажая словно из гранита высеченную линию ключиц. Он толкает любовника на стоящую позади мягкую кровать и нависает сверху, облизывая каждый сантиметр его разгоряченной кожи, обхватывая губами, посасывая и оттягивая на себя ареолы его сосков, заставляя Юнги шумно вздыхать и извиваться под ним. Мин думает, что Чонгук для него — идеальный любовник. Достаточно опытный, наученный долгой жизнью и многочисленными безликими партнерами, которые вряд ли возвращались в его постель дважды, чтобы умело сочетать безумную страсть, со скоростью света кипящую кровь по венам разгоняющую, с головокружительной нежностью и щепоткой грубости, приумножающей желание слиться воедино в миллиарды раз. Ему бесконечно нравится касание ледяных пальцев горячего тела, действующее на парня покруче самого сильного афродизиака, словно контрастный душ, заставляющий то дрожать от желания, то в лужу пота с запахом чужого парфюма на постели разливаться. Как они и условились в ту ночь в особняке, о чувствах они молчат, но об этом их тела кричат, двигающиеся навстречу друг другу с тягой большей, чем у самых сильных магнитов. В этой темноте каждый вздох, тишину разрезающий, яркий, как ксенон, а каждое прикосновение — вспышка на солнце, она ослепляет и голову кружит, кислород забирает, заменяя его запахом разврата, в комнате витающим. Чонгук же попросту думать ни о чем не может, у него желание обладать красивым телом все лишние мысли из головы выметает. Он в нетерпении стаскивает с него брюки вместе с бельем, пару секунд любуясь его изгибами в лунном свете, а затем достает из-под подушки пузырек со смазкой, которую они оставили там прошлой ночью. Растягивать парня долго не приходится, ведь с момента их последнего секса прошло совсем немного времени, но Чонгук специально медлит, заставляя младшего буквально взмолиться о том, чтобы он заменил пальцы своим членом. Усмехнувшись целому букету эмоций, начиная от страсти и заканчивая раздражением, отраженных на лице Юнги, вампир ловко переворачивает его на живот и заставляет дрожать от нетерпения под звуки расстегивания ремня. Мин хватается пальцами за кованную причудливую спинку старой кровати и откидывает голову назад, раскрыв рот в немом стоне, когда Чон толкается в него до упора, проводя кончиками пальцев, словно кубиками льда, по его позвоночнику. Перед глазами обоих — мириады огней бесконечностью салютов взрываются, вознося куда-то за пределы удовольствия, в освещенном вспышками астральном пространстве их личный бонус-уровень находя. Пахнущая чем-то сладким смазка с каждым новым проникновением все больше сочится из растянутого колечка мышц, прохладными каплями стекая по внутренней стороне бедра и пачкая выглаженные шелковые простыни, на которых у вампира колени разъезжаются. — Не сдерживай себя, — наклонившись к самому его уху, шепчет Чонгук и звучно ударяет по аппетитной ягодице. — Мне нужны твои крики, ведь без них мы ничего не запомним, — он вновь резко и глубоко толкается, и Юнги послушно стонет, смущаясь из-за своего голоса и лаская им слух вампира. — Хороший мальчик. Чонгук на мгновение выходит из него и переворачивает на спину, принимаясь сминать чужие губы в глубоком поцелуе, покусывая их и сплетаясь языками. Он целует, словно дементор, грозясь всю душу из парня высосать вместе со слюнями, так пошло стекающими куда-то вниз по подбородку. Юнги чувствует его каждой клеточкой тела, льнет ближе, короткими ногтями сильные плечи царапая, сам бедрами навстречу подмахивает. — Сделай меня равным себе, — шепчет Мин в перерывах между поцелуями, — поделись своей силой, обрати меня. Чонгук останавливается, отрывается от желанных губ и удивленно смотрит в лицо парня. Предостеречь хочет о том, насколько сложна и опасна жизнь вампира, как трудно бывает справиться с жаждой и обуздать своих демонов, о том, что ему придется душу свою Дьяволу на вечность променять, но Юнги прикладывает палец к его губам, призывая к молчанию. — Я знаю, что ты хочешь мне сказать. Я обо всем подумал и я не хочу больше прятаться за твоей шикарной спиной, — пробегаясь кончиками пальцев по чужим лопаткам, улыбается парень. — Двадцать минут назад я говорил с лордом Тремером, и он помог мне принять окончательное решение. Я готов к перерождению. — Будь по-твоему, маленький искуситель, — выдыхает Чонгук ему в шею и возобновляет темп, заставляя Юнги обнять его дрожащими ногами и протяжно простонать. Воображение Чона тут же соблазнительные картины о том, как преобразятся их любовные игры, когда Мин станет сильнее и быстрее, перед глазами пишет, сильнее его пыл распаляя. — Какой же ты до невозможности горячий, — тянет вампир и проводит языком по уху парня, а тот коротко хихикает от щекотки и берет в руку собственный, сочащийся смазкой член, начиная ритмично двигать ею в предвкушении скорой разрядки. Юнги кажется, что он вот-вот потонет, захлебнется в этом океане страсти, пролитым лордом для него одного, и ему совсем нестрашно, ведь через несколько мгновений его человеческая жизнь закончится. Как абсурдно, что он боялся умереть на руках у вампира сколько себя помнит, а теперь желает этого больше всего на свете. Теперь смерть для него стоит многого, она — шанс вдохнуть жизнь по-новому, впервые почувствовать себя чем-то большим, чем загнанным в угол маленьким ребенком с кучей незакрытых гештальтов, забыть привкус слез на своих губах и заменить его сотней сладостных поцелуев. Достигают кульминации они практически одновременно: Юнги изливается себе на живот, ощутимо полоснув короткими ногтями по плечам вампира, а тот выходит из парня и кончает на простынь, в последний раз чувственно проведя ладонью по члену. В следующий момент Чонгук встает с постели и отходит к комоду, а после возвращается к любовнику, отходящему от бурного оргазма на подушках, с ножом в руке. Мин удивленно вскидывает брови и принимает сидячее положение, наблюдая за тем, как мужчина проводит острым лезвием по своей шее. Чон утвердительно кивает, встретившись с вопросительным взглядом парня, и тот, глубоко вздохнув, припадает губами к его груди, слизывая тонкую струйку темной крови, и поднимается выше к порезу, продолжая пить то, что в ближайшем времени станет главным источником его жизни. Кровь вампира отличается от привычного металлического солоноватого привкуса человеческой, она кажется густой, горько-сладкой, сравнимой со старым, постепенно теряющим свой вкус вином. Юнги прикрывает глаза, последними ударами своего сердца наслаждаясь, и мысленно готовится к тому, что через несколько секунд оно навечно застынет. — Добро пожаловать в ад, — тягуче шепчет ему на ухо Чонгук, а у парня по спине табун мурашек пробегает, — любовь моя. Вампир резко, безо всякого предупреждения и каких-либо колебаний сворачивает Юнги шею, и тот безжизненной куклой обмякает в его руках. Чонгук бережно укладывает парня с мертвыми, пустыми глазами на подушки, а сам отходит к окну, наблюдая за очередным кровавым рассветом. * * * На следующий день в замок прибывают все самые уважаемые представители клана Тореодор. Из разных концов огромной залы звучит торжественная музыка, а десятки горящих глаз обращены к величественно восседающему на троне лорду и молодому новообращенному парню, стоящему перед ним на коленях с уважительно склоненной головой. Чонгук тем же клинком режет себе запястье, и золотой кубок, украшенный драгоценными рубинами и наполовину заполненный кровью всех собравшихся, своей до конца заполняет и передает в руки парня. Тот поднимается с колен, выпивает все до последней капли, завершая традиционную церемонию принятия в клан, и разворачивается лицом к выжидающей толпе, блеснув своими яркими глазами цвета фиалки. Собравшиеся бессмертные начинают восторженно аплодировать, поражаясь красотой парня, приумноженной вампирской сущностью в десятки раз, и ощутимой силой крови его создателя. Молочная кожа его словно светится изнутри, взгляд фиолетовых глаз излучает уверенность, а легкая улыбка на вишневых губах — власть. Теперь уже никто не посмеет напугать его, уж тем более на жизнь или свободу посягнуть — он собственными пальцами кости наглецов раскрошит, а сидящий за его спиной лорд эту пыль над городами рассеет, заставив каждого недовольного ею задохнуться. Общество приветствует Мин Юнги — новообращенного из клана Тореодор, чье имя еще долго будет на слуху у вампиров по всему миру.