бал кровавой луны

Острые черные шпили башен старательно поглощают свет яркого зимнего солнца, но то все равно отчаянно слепит глаза, словно в наказание за отнятые жизни, тем немногим, кто остался в замке после ночи возмездия. Все придворные, гости бала и кормильцы быстро разбежались, дожидаясь регулировки последствий лордами Конвента власти, и лишь плеск воды и скрип тряпок слуг, оттирающих главный зал от крови и ошметков тел, нарушают траурную тишину, повисшую внутри многовекового строения. Первое заседание Конвента в новом составе началось с минуты молчания и воодушевляющей речи от Корнелиуса Тремера, возлагающего огромные надежды на новых лордов. Затем случилась короткая перепалка между Нимбусом и Эргеном, символизирующая так и нерешенный конфликт между Старой и Новой кровью, но ссору быстро удалось уладить, благодаря прекрасным дипломатическим способностям Намджуна, к которому быстро прислушались все собравшиеся. — Так как лорд Чон улетел обратно в Корею по делам, по мнению лорда Вентру, не терпящих отлагательств, я буду говорить от имени двух кланов, — наливая свежей крови из графина себе в бокал, начинает Ким. — Вы видели, господа, к чему приводит сохранение старых устоев. Конвент не должен стоять на месте! — взяв бокал в руку, он коротко отпивает и отходит от круглого стола так, чтобы видеть всех лордов. — В мире людей сейчас активно продвигается толерантность, борьба за права женщин, темнокожих, представителей сексуальных меньшинств и так далее. — Ты предлагаешь нам брать пример с человечества? — возмущается Нимбус, недоверчиво взглянув на увлеченного чужой речью Тремера. — Нам, существам высшим? — Я предлагаю шагать в ногу со временем, — улыбается в ответ Намджун. — Ни больше, ни меньше. Мы не должны больше принижать обращенных и полукровок, ведь последствием может стать реальная война и полное истребление Рода. Вы понимаете это? — Маловероятно, но все же правда в твоих словах есть, — согласно кивает Корнелиус. Намджун отходит к окну и морщится от яркого солнца, по которому так соскучился за долгую жизнь во тьме. На руке его, отражая свет, поблескивает кольцо из лазурита, зачарованное для него всего пару часов назад. — Я надеюсь, вы запомнили сегодняшний рассвет, лорды, — в очередной раз пригубив из бокала, произносит обращенный и откидывает голову назад, подставляя шею под ласки солнечных лучей. — То был кровавый рассвет новой эпохи.

***

Громкий цокот тонких шпилек по причудливому кафелю просторного холла мгновенно доносится до острого слуха вампира, скучающего у себя в комнате в самом дальнем крыле особняка. Отложив в сторону потрепанную временем черно-белую фотографию, изображающую златовласую молодую особу с зонтиком в тонкой руке, Хосок быстро подрывается с постели, а в следующую секунду уже снимает тяжелую шубу с хрупких плечей своей единственной хозяйки. Енсан коротко оборачивается на слугу и, встряхнув волосами, вальяжно уходит в свои покои, не сочтя нужным одарить его даже улыбкой, ни то что приветствием или благодарностью. Заметив свежий номер еженедельной вампирской газеты, сложенный на краю туалетного столика, девушка коротко хмыкает и подходит ближе, вслух читая кричащий заголовок: «Дворцовый переворот: старые обиды, слепая погоня за властью или благие намерения?». Шокировано выдохнув, госпожа Вентру падает в кресло и, выудив телефон из клатча, начинает клацать длинными ногтями по экрану, набирая давно выученный наизусть номер подруги. — Чонгук теперь лорд, — констатирует Хосок, появившийся в дверном проеме. — Он забудет о тебе, госпожа. — Не неси чепухи, — неестественно высоко смеется блондинка, вслушиваясь в длинные гудки. — Он не посмеет. Эмили, дорогая, — продолжает она на французском, едва гудки обрываются знакомым голосом, — ты слышала последние новости? Енсан делает однозначный жест рукой, прогоняя слугу прочь. Тот едва заметно качает головой и, тяжело вздохнув, исчезает в темноте коридора. —То, что твой любовник — лорд Конвента? — с ощутимой игривостью в голосе уточняет Ришар, облизнув пересохшие губы. Она проводит рукой по рыжим кудрям девушки, сидящей перед ней на коленях, и та начинает покрывать влажными поцелуями внутреннюю сторону ее бедра. — Ах, кажется, что-то слышала. Думаешь, из него выйдет достойный правитель? — Не знаю, — вздыхает Енсан, подпирая голову рукой. — Но в одном я уверена точно: если бы он не увидел голову Хериуса, то ненависть определенно сожрала бы его изнутри. Я тебя не отвлекаю? Ты не одна. — Не-ет, — стонет Эмили, едва губы любовницы касаются самого чувствительного ее места. — Совсем не отвлекаешь. Я считаю, что они с Намджуном поступили низко. Вот так… просто напасть во время великого праздника — немыслимо! А больше всего меня возмущает то, что я не стала участницей этой битвы. Есть парочка бессмертных, которым я бы с радостью вырвала… язы-ык… — Я смотрю, ты там развлекаешься, — горько усмехается госпожа Вентру. — Кто она? — Иммигрантка. Ни черта по-французски не понимает, но видела бы ты ее бедра… — вампирша падает на кровать и наблюдает за тем, как рыжеволосая девушка соблазнительно облизывает свои пальцы и разводит ее ноги в стороны. — Мне кажется, что она ведьма. Люди просто не могут быть настолько сексуальными. Кстати, есть еще кое-что, связанное с твоим Чонгуком. Ты читала газету? — Мельком, — морщится блондинка. — Так что там? — Фотография на второй странице. Он танцует с каким-то парнем. Говорят, что ему выделили комнату в замке. Вполне вероятно, что ту ночь они провели вместе. Меж изящных бровей девушки пролегает складка, а беспокойное сердце пропускает удар. Она тянется за газетой и, зажав телефон плечом, переворачивает страницу, пробегаясь взглядом по фотографии. В образе светловолосого парня с тонкой фигурой и лисьими глазами она узнает того самого человека, за которым ее мужчина ухаживал всю новогоднюю ночь. Склизкая паутина ревности вмиг затуманивает разум, все внутренности жесткими нитями обматывая, сжимая и оставляя тонкие, кровоточащие порезы; страх дыхание спирает, а злость глаза затмевает, одаривая их самым темным оттенком красного. Острые ногти девушки вмиг сминают страницу и изрывают ее на десятки мелких кусков, она берет телефон в руку и смотрит в зеркало, наблюдая за тем, как на лице ее черные вены вздуваются, являя чудовищную сущность. — Наш Чонгук-и на мальчиков перешел? — смеется француженка по ту сторону провода. — Забавно. Неужели он действительно слепой, раз не замечает твоей божественной красоты рядом? Енсан обрывает разговор и, швырнув смартфон в стену, подходит к столику, внимательно вглядываясь в свое отражение. Вены на лице пропадают, возвращая ей былую привлекательность, а гримаса злости сменяется ужасающим разочарованием. — Откуда столько боли? — шепчет вампирша, проводя ладонью по зеркальной поверхности. — Я не человек…

***

Юнги возвращается в Корею первым же рейсом. Стоя на пороге Академии, он тихо вздыхает и отвлекается на уведомление от мобильного банка, сообщающее о поступлении кругленькой суммы ему на карту. Юноша кривится, думая о том, что определенно не хочет принимать деньги от такого, как Чонгук, но обстоятельства его истории вынуждают: для начала ему нужно хотя бы снять квартиру. Перебирая ногами по каменным ступенькам, он вспоминает о Тэхене, наверняка поджидающем его внутри стен вампирского приюта, но страха от возможной встречи не испытывает, ведь после того, что он видел прошлой ночью, ненавистные янтарные глаза кажутся обычной мелочью, сродни детской боязни темноты. Спустя несколько минут Мин окидывает меланхоличным взглядом уже давно ставшую привычной комнату, проводит кончиками пальцем по корешкам книг на пыльной полке, подмечая про себя, что их надо бы занести в библиотеку, и достает из шкафа чемодан, когда-то собранный для него тетушкой Пак. Поджав губы, он начинает быстро сгребать туда вещи, чувствуя подступающую к горлу истерику. Как бы ему не было мерзко, ненавистно, обидно, как бы сильно он не злился на Чонгука за проступок его отца и на себя за то, что посмел подпустить к себе отпрыска убийцы, ему грустно. Вот он гневно швыряет одежду в открытый на полу чемодан, а вот он уже стоит возле окна и кусает костяшки пальцев, чтобы не завыть. Перед глазами мелькают все недавние события, в которых Чон явился ему очередным спасательным кругом, но казался самым надежным из всех: от новогодней ночи до сказочного танца на балу. Он протянул руку помощи в тот момент, когда Мину казалось, что жизнь его кончена, подарил ему свободу и самые незабываемые эмоции, крыльями сотен бабочек хлопающие где-то внутри, за несколько дней стал его личной зоной комфорта, но самое главное — Чонгук был единственным, кто относился к нему не как к еде. Его алые глаза и зловещая улыбка, рядом с которыми при первой встрече Юнги боялся даже дышать, за такое короткое время и вовсе заменили ему кислород, а знание о его происхождении этот кислород перекрыло. Лучше бы он не задавал этот чертов вопрос, лучше бы и дальше оставался в неведении о том, кто именно превратил его жизнь в бесконечные прятки на выживание, заставил сродниться с болью, лучше бы он и дальше видел в Чонгуке спасение. Привязываться к людям — ужасно, привязываться к вампирам — невыносимо. Эти эмоции, это мнимое счастье, которое они дарят, искусно манипулируя чужими чувствами, словно огромный камень на груди, утягивающий прямиком на дно Марианской впадины, где давление в тысячу атмосфер разрывает сердце на части. Юнги упирается ладонями в подоконник, слизывая соль с пересохших губ, и думает о том, насколько нужно быть глупым, наивным или ведомым, чтобы попасться дважды на одну и ту же удочку. Интересно, могут ли вампиры чувствовать вину? Сожалеет ли Чонгук? Или все это было спектаклем, очередной игрой, в которой слабый человечишка стал обычной марионеткой в руках умелого кукловода? О чем он думает прямо сейчас? Стоит ли вообще винить его в том, что сделал Чон Шин? Мин глубоко вздыхает, стараясь успокоиться и отогнать ненужные сейчас рассуждения, и возвращается к чемодану, с трудом застегивая старую, заедающую молнию. Чонгук думает о чем угодно, но точно не о нем. С того момента, как Юнги выказал ему свое презрение хлопком двери, он поклялся выкинуть эту смазливую мордашку и пылкий нрав из своей головы. Сожалеет ли он? Такой роскоши, как человеческие чувства, Чонгук себе позволить не может, но ему определенно обидно за то, насколько сумбурно все получилось. Их роман мог бы стать одним из самых интересных в его истории, но одно нелепое стечение обстоятельств поставило на них крест. Удивительно, что его отец даже находясь по ту сторону баррикады, из-за которой обычно не возвращаются, продолжает портить ему жизнь. Он отчетливо помнит тот момент, когда несколько лет назад до него дошла весть о том, что Шин погиб, нарвавшись на конфликт с кем-то из Бруха: в тот день он на радостях едва ли не иссушил собственного кормильца, а после этого Хериус выделил ему какого-то мерзкого старика. Тогда Чонгук посмел подумать, что отныне жизнь его заиграет новыми красками, а прошлое не станет этому помехой. Как жаль, что нельзя заставить всех окружающих забыть о его происхождении, просто вычеркнуть имена родителей из истории и светлой памяти вампирского общества. Сколького бы он не добился, каким бы великим не стал, эти злопамятные снобы все равно будут помнить и упрекать его проступками Шина и глупостью Геры. Новоиспеченный лорд прилетает в Корею вскоре после Юнги и прямо из аэропорта заказывает такси до особняка любовницы, намереваясь окончательно порвать с ней отношения по убедительной просьбе лорда Вентру. Оглядывая внушительное строение в стиле барокко, достойное стать резиденцией королевы, вампир усмехается и покручивает в голове последние, адресованные ему, слова Нимбуса: «Твоя жестокость и бескомпромиссность полезна в управлении, но не в отношениях с моей любимой дочерью. Солар достойна большего». Чон даже возразить не вздумал, учитывая то, во что превратилась их «любовь» за последнюю сотню лет, но искренне посмеялся с того, из чьих именно уст ему пришлось услышать эту страшную правду. Поправив воротник излюбленного черного пальто, мужчина проходит внутрь особняка и присвистывает от вида полуобнаженной девушки, для которой его приезд явно не стал неожиданностью. Прозрачный черный пеньюар, открывающий обзор на красивые бедра, затянутые в лучшее кружевное белье, и упругую грудь, поднимающуюся и опускающуюся в соблазнительном танце дыхания, буквально кричит о том, чем должна окончиться эта встреча. Чонгук демонстративно облизывает губы и облокачивается о дверной косяк, медленно скользя удовлетворительным взглядом от длинных ног до лица вампирши, отчего-то изображающего театральную озлобленность. — Лорд Чон, — кланяется хозяйка дома, картинно похлопав густо подведенными ресницами. — Чем обязана? — Не стоит, — качает головой Чонгук. — Полагаю, ты догадываешься о цели моего визита. — Не имею ни малейшего понятия, — игриво растягивает слова девушка, кошачьей поступью направляясь ближе к мужчине. — Просвети меня. — Как ты уже сказала, я теперь лорд, — сложив руки на груди, флегматично произносит он. — И твой отец весьма недоволен тем, какой целью я им стал, поэтому запрещает нам всякие отношения. Госпожа Вентру останавливается в шаге от него и удивленно вскидывает брови, вопросительно наклонив голову в бок. Тяжело вздохнув, она опускает дрожащие ресницы и проводит ладонью по открытой шее вампира, забираясь прямиком под рубашку. — Я думала, тебе плевать на запреты, — вновь заглядывая в холодные глаза напротив, шепчет блондинка. — Не в этот раз, — хмыкает Чон и перехватывает руку любовницы, вытаскивая ее из-под своей одежды. — Я не хочу больше ссор со Старой кровью. Тем временем Хосок тенью скользит по коридорам Академии, стараясь не привлекать лишнего внимания. Он передвигается быстро, но совершенно бесшумно, едва касаясь тяжелыми ботинками напольного покрытия, а на груди у него болтается кулон из лазурита, позволяющий без особого труда проходить мимо незанавешенных окон, пропускающих солнечный свет. Енсан отдала ему свой амулет около получаса назад, и хотя чары, наложенные на него, персональны и могут защищать лишь одного конкретного вампира, на ее слугу они тоже по-своему действуют, ведь Хосок был ею обращен. Солнце все еще может обжечь его, причинить сильнейшую боль, сравнимую с испытанием огнем, но убить не может. Синеглазый бессмертный минует несколько этажей и оказывается перед закрытой дверью, ведущей в покои кормильца, за чьей головой его сюда и послали. — Причина только в этом? — зло скалится девушка и вырывает руку из чужой хватки, в следующий момент острыми ногтями впиваясь в собственные ладони, дабы не вонзить их в глотку вампиру напротив. — Не только. Енсан задыхается от возмущения: ее искренне поражает то, с каким безразличием Чонгук говорит об этом, когда внутри нее океан лавы разливается, грозясь спалить к чертям их обоих. — Все из-за того человеческого мальчишки? — сквозь зубы цедит она, а на ладонях под давлением ногтей уже кровь проступает. — Трахаться с ним тебе больше по нраву?! — Что ты несешь? — хмурит темные брови Чонгук. Хосок с корнем вырывает замок и распахивает дверь, застав Юнги сидящего на корточках рядом с закрытым чемоданом. Он оборачивается на нежданного гостя и выпрямляется, вопросительно изогнув бровь. — Ты еще кто такой? — устало произносит Мин. — Неважно. — Что неважно? — Мое имя. Оно все равно тебе ничего не даст. — Ты сам говорил, что изменяешь мне! — продолжает сокрушаться девушка. — Я видела ваше фото в газете! — Даже если так, что с того? — раздраженно усмехается Чонгук. — Я не обязан тебе ничем, златовласка. — Не называй меня так! — Как скажешь. — Что тебе нужно? — обеспокоенно вопрошает Юнги, делая осторожный шаг назад. — Меня послали убить тебя, — жмет плечами незнакомец так, словно говорит о чем-то будничном, совершенно неважном, чем поражает человека до кончиков волос и заставляет отшатнуться к окну. — За что? — выдыхает юноша, лопатками вжимаясь в стену. — Я никому не сделал ничего плохого. Я всего лишь человек! Прошу, дай мне уйти. Я собирался уехать и никогда больше не влезать в дела бессмертных. Обо мне больше никто и никогда не услышит. — Госпожа будет злиться, — парирует обращенный, делая шаг в его сторону. — Она сказала не возвращаться без твоей головы. — И ты даже не попрощаешься со мной? — любовница берет ладонь Чонгука и ластится об нее, приложив к своей щеке. — Я уже это делаю. — Я все еще люблю тебя, Чонгук, — практически умоляет она и, отпустив его руку, снимает пеньюар: тонкая прозрачная ткань оседает на холодный кафель, еще больше обнажая соблазнительные девичьи изгибы. — Несмотря на то, что ты променял меня на статус… и Дьявол знает на что еще! — приподнявшись на носках, вампирша сокращает расстояние между их лицами и чувственно целует. Мужчине понадобилось пару секунд, чтобы сломаться: он горячо отвечает ей, по-хозяйски запуская язык в рот, и подхватывает за бедра, позволяя обнять себя ногами. Совсем скоро они оказываются в спальне, а ненужная сейчас одежда летит прямиком на пол. — Я не сделал никому зла. Я просто хочу жить! — продолжает словно в бреду причитать парень, выставляя руку вперед, как будто это может как-то отогнать надвигающуюся на него смерть. — Мне неинтересно, — нервно усмехается Хосок и хватает его за руку, с силой ее выворачивая. Златовласая красавица садится сверху, и резкое проникновение выбивает из нее громкий, оглушающий крик. Она прогибается в спине, запрокидывая голову назад, а мужчина придерживает ее руками и покрывает шею влажными поцелуями. Они двигаются медленно, синхронно, дыхание их сливается в унисон, а время будто останавливается, разделяя желание запечатлеть момент единения в вечности. Обращенный морщится от чужого крика, режущего слух, словно пожарная сирена, и поднимает юношу за грудки, прикладывая затылком о стену, лишь бы тот заткнулся. Боль от удара прошибает разом все тело, перед глазами все плывет, а к горлу вместе со слезами подкатывает тошнота. Мин не перестает молить о снисхождении, из последних сил отползая в другой угол комнаты, а Хосок смотрит на свои ладони и не понимает, от чего они так дрожат. Теперь уже сверху оказывается Чон и упирается руками в спинку кровати, наслаждаясь сладостными стонами бывшей пассии. Скорость фрикций учащается прямо пропорционально давлению на деревянную конструкцию, из-за чего та с треском ломается, заставляя пару вновь перекатиться и поменяться местами. Шелковистые волосы девушки касаются лица вампира, она коротко усмехается и наклоняется ближе, зашептав в самые губы: «Как в последний раз?». Хосок резко оборачивается, почуяв чужое присутствие у себя за спиной, и шокировано выдыхает, завидев застывшего в дверях сына погибшего Тореодора. Юнги начинает рыдать в голос, держится рукой за ноющий от удара затылок и помутневшим взглядом смотрит на Тэхена. — Что ты здесь делаешь, Хосок? — зло цедит Ким, угрожающе сжимая руки в кулаки. — Выполняю поручение госпожи, — в голосе его чувствуется легкий страх, который он всеми силами старается скрыть. — Это мой кормилец. Она не имеет права. — А ты имел права на ту девочку? — эти слова становятся сродни выстрела на старте: вены вокруг звериных глаз полукровки чернеют, вздуваются, на лице желваки играть начинают, а изо рта клыки выглядывают, грозясь в мясо разодрать горло наглеца. Тэхен переводит взгляд на бывшего кормильца и неестественно низким, нечеловеческим голосом выдает короткое «беги». И Юнги бежит, быстро поднявшись с места, наплевав на чемодан, на книги, так и не сданные в библиотеку, на красные круги перед глазами и на то, что будет дальше. В голове сотни мыслей переплетаются в одну, самую важную сейчас — выжить. Ему давно пора было уже уяснить то, что банальное желание жить в мире, построенном на костях таких же как он, — преступление. Енсан лежит на кровати, обмотавшись простыней, и рассматривает расписной потолок, словно ища одобрения в глазах падших ангелов, а Чонгук сидит на самом краю, локтями упираясь в колени. — И что теперь? — не своим голосом спрашивает девушка в надежде на то, что эта близость повлияет на решение любовника. — Ничего, — качает головой Чон. — Все кончено, Енсан. И не только по воле твоего отца. Я устал от твоей одержимости. Госпожа Вентру принимает сидячее положение и всматривается в широкую спину вампира, судорожно глотая ртом воздух. Неужели это действительно конец их истории? — И мы больше не увидимся? — Ну почему же? — мужчина поднимается с постели и начинает собирать одежду по полу. — Увидимся. Мы оба — неотъемлемая часть высшего общества, а светских раутов за нашу вечность будет предостаточно, — он быстро одевается и, подмигнув девушке на прощание, направляется к выходу из спальни. — Я не отпускала тебя! Ты не можешь вот так уйти! — отчаянно кричит она вслед любовнику и ползет по кровати, словно это как-то поможет ей догнать и остановить Чонгука. Схватившись за волосы, девушка рвет их на себе и чувствует невыносимое жжение в глазах, из которых начинают сочиться кровавые осколки. Не в силах справиться с этой пыткой, она начинает кричать, вложив в этот крик всю горечь обид, каких она натерпелась немало за сто восемьдесят лет этих отношений, все разочарование от измен, от того, что она так и не смогла стать той единственной, всю боль предательства и потери. Он говорит, что устал от ее одержимости, но каково самой Енсан? Чонгук бы наверняка свихнулся, если бы узнал, каково думать об одном и том же человеке на протяжении почти всей своей нестерпимо долгой жизни, терпеть все его выходки, глотать обиды и безнадежно ждать взаимности, понятие которой явно не знакомо такой бесчувственной твари, как он. Енсан устала от этого не меньше него, но она не знает, что с этим делать, как с собой совладать. Эта одержимость кажется хуже алчности, которой страдает Тэхен, она даже не объясняется ее пороком, она похожа на сильнейшее наваждение, уничтожающее девушку изнутри. Ей плохо с ним, но еще хуже без него: он как сильнейший наркотик, покрывающий душу гнойными язвами, ломающий кости и отодвигающий всю жизнь на второй план, выделяя одного человека в важнейший приоритет перед собственными желаниями. А ведь у вампиров даже души нет. Мощнейшая звуковая волна, явившаяся одной из вновь открытых способностей госпожи Вентру, едва не сбивает Чонгука с ног, стоит ему оказаться в холле. Это крик чистого отчаяния, неразделенной любви и несбыточных надежд, он парализует, лишает органов чувств, убийственным ядом где-то внутри разливается, отравляя и тело, и разум. Как только он затихает, мужчина облегченно выдыхает и хватается за виски, в которых все еще пульсируют отголоски чужой боли. — Заслужил, — резюмирует вампир, вглядываясь в свое отражение в огромном зеркале, украшающем стену слева. Он слышит тихие рыдания, доносящиеся из спальни, и поспешно покидает особняк, поджав губы. Ему совершенно не жаль.

***

Юнги сам не понимает, как оказался в одном из городских парков, как сумел без оглядки, без передышки сбежать так далеко от Академии, но одно осознает точно — силы его на исходе, а идти ему совершенно некуда. Он сгибается пополам, стараясь отдышаться, и вертит головой в разные стороны, осматривая толпу людей в страхе найти среди них желтые или синие глаза. Проходит вглубь парка и садится на скамейку, на секунду прикрывая собственные, дабы успокоить бушующую внутри панику. Сегодня его пытались убить. Кто, зачем и за что — неизвестно, что ему делать теперь и что будет завтра — тоже. Кругом одна пугающая неизвестность, а жизнь Мина явно недолюбливает, раз за каждой его передышкой следует резкий, болезненный поворот, если вовремя не среагировать на который, можно улететь прямиком в пропасть. Юноша открывает глаза и вновь оглядывает толпу, задерживает взгляд на резвящихся в снегу детях и обнимает себя за плечи, поеживаясь от холода. Все его вещи, включая верхнюю одежду, документы и ноутбук остались в Академии, куда он теперь ни за что не вернется. Сейчас он в одной тоненькой бежевой водолазке, совсем не спасающей при минусовой температуре, и в таких же тонких клетчатых брюках сидит на заснеженной скамейке, имея при себе только телефон. Люди проходят мимо него, удивленно таращатся, но знать, что именно с ним случилось, явно не хотят. Сегодня воскресенье: в парке гуляют семьями, попивают горячий кофе из местных палаток, играют в снежки, барахтаются в снегу, кидают мячики собакам, просто отдыхают от рутинных будней за хорошей книгой на лавочке. Юнги уже давно позабыл, каково это, ведь в его мире нет места простым человеческим радостям. Мир вампиров целиком и полностью из жестокости соткан: они танцуют вальс на костях неверных и упиваются их кровью под музыку из криков отчаяния. Они говорят, что люди — не игрушки, но без них почему-то не играют. Мимо Юнги проходят две девушки, громко и яростно обсуждая то, насколько бесчеловечные у них преподаватели, раз ни одного автомата не поставили. Мину это кажется настолько нелепым, по сравнению с его проблемами, что его тут же пробивает на истеричный смех, а девушки, испуганно покосившись на обезумевшего парня, убегают прочь. Смех юноши постепенно переходит в тихий плач, а последние нервные клетки благополучно машут ручкой, отходя на покой. Больше всего на свете сейчас он хочет забыть обо всем и стать таким же обычным человеком, как и все в этом чертовом парке, чтобы единственной его проблемой было отсутствие премиальных на работе, а не то, что его смерти желает некая госпожа, которою он, наверняка, и в глаза не видел. Когда влажного от слез лица парня касаются первые снежинки, а ледяной ветер начинает пронизывать насквозь, предвещая скорое начало сильной метели, Юнги не находит никакого другого выхода, кроме как позвонить Чонгуку. Мин понимает, что он сейчас в совершенно другой стране за тысячи километров от него и вряд ли сможет помочь, но в голове у юноши до сих пор звучат слова о том, что он все еще может ему доверять. Как бы сложно ему не было простить грехи его отца, Юнги постепенно приходит к осознанию того, что совершенно не хочет терять того единственного, рядом с которым он может дать себе расслабиться и почувствовать себя в безопасности. Ведь если бы он не узнал правду, если бы не улетел из Румынии, то не было бы этого покушения, а если бы и было, то Чонгук точно защитил бы его. Нажав кнопку вызова, он с надеждой где-то в глубине потухших глаз вслушивается в длинные гудки и встает с лавочки, начиная прыгать на месте, дабы хоть немного согреться. — Юнги? — такой нужный сейчас голос, наконец, обрывает мучительное ожидание ответа, заставляя юношу буквально просиять. — Ты позвонил. — А ты ответил, — выдыхает Мин, стараясь не выдавать через интонацию излишней радости. — Конечно, я же сказал, что ты все еще можешь мне доверять, — от этих слов у Юнги сердце падает куда-то вниз, он кружится на месте, носком ботинка рисуя вокруг себя круг на снегу. — Что-то случилось? — Меня попытались убить, — он останавливается и закусывает губу, вновь прокручивая в голове недавние события. — Кто? — Я не знаю, он не представился! Обращенный, я запомнил только синие глаза, они были как два сапфира. А еще он говорил, что убить меня его послала какая-то госпожа. — Ты в порядке? Ты смог сбежать? — в голосе Чонгука чувствуются нотки беспокойства, заставляя улыбку на лице Юнги расцвести краше прежнего. — Мне помог Тэхен. Не знаю, что с ним сейчас, но надеюсь, что все в порядке. — Хорошо, я разберусь с этим, — облегченно выдыхает вампир. — Это все, что ты хотел мне сказать? — Не все… мои вещи остались в Академии. Там буквально все: деньги, документы, одежда. Я не знаю, что мне теперь делать. — Ясно. С этим тоже разберусь. — Прости, Чонгук! — не в силах больше изображать гордость, выпаливает юноша, обняв себя за плечи. — Я подумал… обо всем. Я не вправе винить тебя за то, что сделал Шин. И я не презираю тебя. Просто тогда я был ослеплен обидой, ненавистью и злобой, вот и сказал лишнего. Мне просто нужно было время, чтобы побыть одному и все переварить. Я не хочу терять тебя и… — Где ты сейчас? — обрывает его Чонгук. — Кажется, в парке Намсан, недалеко от телебашни. Здесь людей много. Я подумал, что при свидетелях не нападут. — Правильно, — соглашается вампир. — Жди там, я скоро буду. — Так ты в Корее? — удивленно вскидывает брови Мин. — Да, прилетел сразу за тобой по делам. — Хорошо, я подожду. Юнги сбрасывает звонок и падает обратно на скамейку, подставляя лицо под падающие снежинки, которые больше не причиняют холода, ведь внутри парня разливается тепло, способное согреть даже в самый лютый мороз. Теперь он ни о чем не жалеет. Ему наплевать на то, что было двадцать лет назад, наплевать и на несостоявшееся убийство. Главное, что теперь он не будет один. И метель уже не кажется такой страшной, и темнота, постепенно опускающаяся на парк, ведь он знает, что с наступлением темноты город озаряется тысячей огней. Так и за черной полосой в жизни обязательно должна идти противоположная ей, и Мину хочется верить, что именно Чонгук принесет за собой эту белую полосу.

***

Чонгук далеко отойти от особняка любовницы не успевает и вновь возвращается туда, застав Енсан все в том же положении, лежа на окровавленных слезами простынях. Он подходит ближе и резким движением берет ее за подбородок, заставляя смотреть себе в глаза. — Вот и свиделись, — нервно усмехается девушка и грубо отталкивает от себя руку мужчины. — А говорил, что встречаться будем только на светских раутах. — Что ты устроила? — угрожающе низко произносит Чонгук, а глаза его темнотой злости заливаются. — Ты говорила про человеческого мальчишку. Ты Юнги имела в виду? — А, так вот из-за чего ты прибежал, — госпожа Вентру заливается звонким, ядовитым смехом, чем моментально выводит из себя мужчину: он хватает ее за горло и прижимает к постели, грузной тенью нависая сверху. — А чего ты так нервничаешь? Хосок его прикончил? Знала, что справится, мой бриллиант! — С чего ты, блять, взяла, что я принадлежу тебе? — сжимая пальцы вокруг девичьей шеи так, что та начинает задыхаться и барахтаться под ним, словно рыба на льду, риторически спрашивает Чонгук. — С чего взяла, что можешь убирать с дороги тех, кого посчитаешь конкурентами? Этот парень и так уже натерпелся. И от меня, и от тебя, и от Тэхена. Живи своей чертовой жизнью, Енсан! — он отпускает ее и поднимается на ноги, демонстративно отряхивая руки. Вампирша открывает рот и начинает судорожно глотать ртом воздух, с ненавистью в горящих глазах глядя на брюнета. — Хосок не справился, — уведомляет он. — И лучше бы тебе молить Дьявола о том, чтобы он был жив. — Ты не тронешь Хосока! — мотает головой девушка, ухватившись пальцами за рукав пальто Чонгука. — Ты не посмеешь! — Я не трону. Тэхен уже наверняка постарался, — он вырывает рукав из цепкой хватки девушки и разворачивается, чтобы уйти. — Чонгук! — зовет она и падает с постели, перепутавшись в простыне. Енсан становится на колени перед бывшим любовником и обнимает его ноги, глядя на него снизу вверх. — Пожалуйста, не уходи! Если Хосок погиб, у меня больше никого не осталось… Ты не можешь бросить меня вот так! — Хватит драмы! — обрывает ее Чон, вглядываясь в некогда прекрасное лицо, теперь изуродованное гримасой отчаяния, кровавыми разводами и размазанным макияжем. — У тебя есть родители, подруга и собака. Прекрати унижаться и просто оставь меня в покое! — Убей меня, милый, пожалуйста! — хнычет она, всеми силами стараясь удержать любимого рядом с собой. — Я не смогу без тебя, не смогу… точно не смогу! Чонгук обреченно стонет и отпинывает от себя девушку, словно ненужную вещь, и уходит окончательно, мысленно пообещав себе, что больше никогда не переступит порог этого особняка.

***

Юнги растирает руками плечи, дышит горячим воздухом себе в ладони и ходит туда-сюда вдоль засыпанной снегом дорожки, наблюдая за тем, как по периметру парка начинают один за другим загораться фонари, холодным светом касаясь тонких, безжизненных веток деревьев, что покачиваются в усталом танце под колыбельную завывающего ветра. С наступлением темноты людей в парке остается совсем немного: все спешат домой, дабы скорее насладиться ужином, горячим чаем и теплой домашней атмосферой; закрываются палатки с уличной едой и кофе, торговцы подсчитывают выручку за насыщенный выходной день, попрятав деньги за пазухи толстых пуховиков. Мин следит уставшим взглядом за проходящей мимо старушкой, явившейся, наверное, последней гостьей Намсана, и вглядывается куда-то вглубь парка, наблюдая за успевшим надоесть за мучительное получасовое ожидание вальсом снежинок. Вдалеке загораются два алых глаза, а затем из-за снежной завесы показывается темная фигура мужчины с чемоданом в руке, заставляя Юнги радостно хмыкнуть и, расставив руки в стороны, словно маленький ребенок, побежать прямиком в объятия своего спасителя. Чонгук ставит чемодан на асфальт и останавливается в десятке метров от юноши, позволяя тому разбежаться и броситься к себе на шею. Вампир крепко его обнимает, сам от себя не ожидая такого прилива нежности, и зарывается пальцами в высветленные волосы на затылке, прижимая его голову к своей груди. Чон сам себе объяснить не может, почему он настолько рад видеть этого мальчишку, почему разлука в один никчемный день, не играющий абсолютно никакой роли в его вечности, позволила ему так сильно соскучиться. Быть может, страх за то, что его жизнь сегодня могла оборвать Енсан из-за своей чертовой нетерпимости, сыграл свою роль, а может, банальный интерес к личности смог перерасти во что-то большее — он не знает. И, сказать по правде, знать не хочет. Ему достаточно пары минут этих безмолвных объятий и стук его сердца рядом, чтобы полностью успокоить рычащего внутри зверя, теперь послушно сложившего лапки и урчащего, как довольный сытый кот. И это непонятное влечение его ничуть не пугает, даже не смущает. Наверное, иногда даже самым расчетливым умам стоит на мгновение выключить мозг, обратить внимание на собственные чувства и довериться зову сердца, несмотря на то, что то никогда прежде не билось. Юнги мягко отстраняется и заглядывает в кровавые омуты напротив, а на лице его расцветает улыбка, способная растопить весь снег в округе и вызывать раннюю оттепель. Он берет ладонь вампира в свои руки, поглаживая ее окоченевшими пальцами. — Прости меня, — вздыхает парень. — Правда, прости. Ты сделал для меня так много, а я хлопнул дверью перед твоим лицом. — Тебе не за что просить прощения, — качает головой Чонгук. — Если бы я с самого начала запомнил твою фамилию и сложил два и два, то не стал бы лишний раз давить на незажившую рану. — И тогда, возможно, я был бы мертв, — горько усмехается Юнги. — Знаешь, пока я сидел тут один, я представлял, сколько слов тебе скажу, но сейчас все почему-то забылось. Чон переводит взгляд на заснеженную макушку юноши, затем на посиневшие от холода губы, замечает то, насколько сильно он дрожит, и в очередной раз поражается его стойкости. — Сколько же ты здесь просидел? Дрожишь, как осиновый лист, — он снимает пальто и, оставшись в одной рубашке, накидывает его на плечи Мина. — Все время забываю, что вы, люди, совсем не устойчивы к холоду. Поедешь со мной? — Куда? — спрашивает Юнги, теплее кутаясь в тяжелое пальто, которое оказывается больше его на пару размеров. Надо же, а раньше он совсем не замечал того, насколько широкие у Чонгука плечи. — Ко мне домой. Тебе, кажется, теперь негде жить. — У тебя разве нет дел в Конвенте? — Намджун все уладит, а мне, как и тебе, полагается заслуженный отдых от всех этих дворцовых интриг. — Спасибо тебе, — улыбается Юнги, вдыхая аромат морозного парфюма, пропитавший чужое пальто. — А как там Тэхен? Ты видел его? — Тэхен — полукровка, он заведомо сильнее. Если захочет, то выкарабкается. Стоило его прикончить? — Нет, нет, — качает головой Мин. — Он не такой плохой, каким кажется — он страдает из-за порока. Вряд ли я когда-нибудь смогу простить ему смерть Суен, но тем не менее, теперь я это понимаю. — Пойдем, а то умрешь от холода еще, а мне разбираться с этим, — шутливо хмурится Чонгук и, подобрав одной рукой чемодан, второй приобнимает парня за плечи, и они вместе направляются к выходу из парка, а следы от их ботинок быстро засыпает неугомонная метель. Спустя какое-то время автомобиль вампира останавливается перед тем самым особняком, в котором чуть больше недели назад волшебство новогодней ночи обернулось потрясающим дух кошмаром. Юнги долго мнется около входа, не решаясь зайти, ведь ему кажется, что внутри этого дома все его страшные сны могут вновь обернуться явью, но чужая рука и мягкая улыбка, утянувшие его внутрь, обещают ему обратное. Чонгук занавешивает плотные портьеры цвета горького шоколада в огромной гостиной, дабы погодные условия не портили им настроение, разжигает большой камин из белого мрамора и подбрасывает туда березовых дров из небольшой поленницы, затем усаживает своего гостя в кресло напротив и накрывает его теплым пледом. Все это происходит настолько быстро, что Юнги и рта раскрыть не успевает, до глубины души тронутый такой приятной заботой от того, кого раньше считал верхом жестокости, бесчеловечным порождением Дьявола. Поудобнее устроившись в мягком кресле, юноша вдыхает яркий запах жженого дерева, создающий особенную атмосферу уюта, и принимает из рук бессмертного бокал красного вина с ощутимыми нотками спелой черешни. Чонгук опускается в соседнее кресло и вальяжно закидывает ногу на ногу, заинтересованно уставившись на Мина, щеки которого начинают гореть то ли от перепада температур, то ли от крепкого напитка, то ли от этого самого взгляда. — Очень насыщенное вино, — сделав еще несколько глотков, заключает Юнги, наблюдая за игрой языков пламени в отражении бокала. — Похоже на пино-нуар. В нем доминируют тона черешни, смородины, ванили и каких-то пряностей. — Надо же, а ты у нас, оказывается, ценитель, — удивляется Чонгук. — Ты угадал, это Сен-Клер Мальборо Сан из Новой Зеландии, одно из моих любимых. У меня есть небольшой винный погреб здесь, собираю лучшие в свою коллекцию. Покажу тебе как-нибудь. — Как-нибудь покажешь, — улыбается юноша. — Ты сказал, что Намджун разберется с делами. Что именно вы собираетесь делать? — Он будет выдвигать на рассмотрение вопрос о равноправии обращенных и рожденных вампиров: им будут выдаваться амулеты для защиты от солнца, они смогут по желанию обучаться в Академиях, высшее общество больше не будет их отвергать, — монотонно повествует Чон, отвернувшись к камину. — Также у нас была идея о реализации программы помощи бессмертным, страдающим от алчности. Старые вампиры будут тренировать их выдержку. Но я не знаю, решится ли он предложить эту идею Конвенту. — Звучит очень круто, — согласно кивает Юнги. — Ты уверен в нем? — В Намджуне? — уточняет вампир и по-доброму усмехается. — На все сто процентов, как и он во мне. — Вы очень близки. — Мы как братья. — Громкое слово. За ним стоит увлекательная история? — В качестве сказки на ночь, — растягивает уголки рта Чонгук и вновь переводит взгляд на гостя, уже полностью опустошившего свой бокал. Тянется за бутылкой вина и подливает еще, после чего сам отпивает прямо из горла. — Мы познакомились еще в Чосоне, когда мне было чуть больше тридцати лет, но по началу особо не контактировали. В те времена Намджуна знали, как хладного безумца, получающего чистое удовольствие от пролитых им кровавых рек; его боялись, с ним избегали встреч, но уважали. Никто никогда не понимал, почему такой сильный и могущественный вампир, как Намджун, по своей воле вступил в Малкавиан — новый и слабый клан, тогда не имевший абсолютно никакого авторитета, но у Намджуна всегда были свои цели. Во время своей человеческой жизни он был великим воином, с перерождением в вампира быть им не перестал: участвовал практически во всех людских и вампирских войнах в период с семнадцатого по двадцатый век. Вторая мировая стала для него последней, именно там он растерял былую жестокость, насмотревшись на замученных пленников концлагерей, что молили его о помощи сквозь колючую проволоку и под чьи крики он засыпал, — он прикрывает глаза, на мгновения предаваясь воспоминаниям, и шумно выдыхает. — Мы встретились на французском поле битвы в июне 1940 года и изрядно повеселились вместе в том бою. Намджун привык обращаться с холодным оружием и совсем не признавал современную технику, поэтому было весьма забавно наблюдать за предсмертным удивлением одной из дивизий, солдаты которой пали от его меча всего за несколько минут. — А за кого вы сражались? — обрывает его Юнги, жаждая узнать больше подробностей, дабы богатое воображение смогло дописать полную картину захватывающего дух боевика. — За Францию или Германию? — Судя потому, что Франция из той битвы вышла проигравшей, то, получается, за Германию, — пожимает плечами Чонгук. — Мы никогда не выбирали сторону, мы просто валили всех подряд. На войне нет места моральным принципам, ведь люди сами пичкают себя свинцом из-за прихоти властей. Солдаты — просто расходный материал, их жизни — разменная монета в большой политической игре зажравшихся толстосумов. Стоит ли жалеть их — вопрос философский, но тогда нам было все равно, кто из них и насколько сильно хотел жить. Они бы все равно погибли, а пасть от нашего меча намного гуманнее, чем получить смертельное ранение в живот и мучиться от горячки. Юнги, не переставая слушать историю, поднимается с кресла и проходит к небольшому стеллажу возле камина, набитому разными виниловыми пластинками. Чонгук следит за тем, как тот проводит рукой по сборникам классических произведений Антонио Вивальди, Иоганна Себастьяна Баха, затем по альбомам Майкла Джексона, The Beatles, The Rolling Stones, Linkin Park и Ланы Дель Рей. — Так вот, после той самой июньской битвы мы познакомились ближе, разговорились и приняли решение вместе колесить по Европе до окончания войны, — заканчивает свой рассказ вампир. — С тех самых пор мы стали лучшими друзьями. Достаточно увлекательная история? — Вполне, — удовлетворительно кивает Юнги и, допив свое вино, ставит бокал на низкий столик между креслами, возвращая свое внимание к пластинкам. — У тебя своеобразный музыкальный вкус. — Я могу слушать все, что несет в себе хоть какой-то смысл. Вивальди — композитор моей юности, остальные сопровождали меня на протяжении разных периодов в жизни. Юноша берет в руки пластинку с последним альбомом Ланы Дель Рей «Norman Fucking Rockwell» и осторожно, стараясь ничего не повредить, ставит ее на виниловый проигрыватель, расположенный на каминной полке. Первые ноты чарующей композиции «Happiness is a butterfly» ласкают слух вампира, заставляя того расплыться в довольной улыбке. — Ты хочешь меня или нет? — начинает петь Мин, делая шаг навстречу сидящему в кресле мужчине. — Я слышал одно, теперь слышу другое. Отметил место, где припарковался, — он берет вампира за руки, заставляя подняться с места, и отводит подальше от камина. — В баре было очень душно в два часа носи, так, будто сейчас лето. — Счастье — это бабочка, — подхватывает Чонгук, закружив юношу в импровизированном медленном танце. — Я пытаюсь поймать ее каждую ночь, но она ускользает из моих рук навстречу лунному свету. Каждый день — колыбельная, я напеваю ее по телефону каждую ночь, и пою ее своим малышкам в туре. — Я сказал: не будь придурком, не вызывай мне такси! — глядя в алые омуты, на дне которых черти сальсу выплясывают, Юнги обхватывает руками чужую шею и подается ближе. — Пока сидел в твоей кофте и плакал на заднем сиденье. Голливудский бульвар, улица Вайн и бар «Black Rabbit»: я просто хочу крепко обнимать тебя, пока мы едем вниз по авеню. Я просто хочу потанцевать с тобой… — Это все из-за вина или ты действительно больше не боишься? — усмехается Чонгук, находясь на опасно близком расстоянии от лица парня, сжимая его талию в своих руках. — Пока ты рядом, мне ничего не страшно. — Я могу быть еще ближе, — практически в самые его губы выдыхает вампир. — Только попроси. — А как же твоя девушка? — насмешливо вскидывает брови Мин. — Я думал, что тебе не нравятся парни. — Милый мой, когда ты живешь в этом сумасшедшем мире больше трехсот лет, тебя уже перестает волновать пол человека, к которому тебя влечет, — опуская руки ниже, растягивает слова Чонгук. — Я не делю мир на черное и белое, не делю и людей по каким-либо признакам, но я ценю красоту. А красота вкупе с таким волевым характером, как у тебя, — просто убийственная смесь. — Хочешь, чтобы я пополнил коллекцию твоих красивых побрякушек? — не перестает издеваться Юнги, чувствуя, как разум начинает затуманиваться из-за выпитого вина и желанной близости. — Не переживай, ты займешь почетное место в коллекции дорогих мне побрякушек, — не остается в долгу Чонгук, чувственно проводя ладонями по бедрам Юнги. — Так что, прошу, не испытывай меня и скажи, чего ты хочешь. — Хочу, чтобы ты поцеловал меня, — недолго думая, выдыхает Мин. — У меня тоже есть условие, — опустив взгляд на приоткрытые губы юноши, низко произносит Чон. — Никаких разговоров о любви. Вампирам она недоступна. — Меня устраивает, — кивает Юнги и прикрывает глаза, а в следующий момент чувствует на себе прохладу чужих губ. Они сливаются во влажном, нежном поцелуе с привкусом вишневого вина, пока на фоне играет «The Greatest» Дель Рей, одаривая момент особой интимной атмосферой. Чонгук подхватывает парня за бедра и буквально подлетает к креслу, ни на секунду не отрываясь от желанных губ, и падает в него, позволяя юноше сесть к себе на колени. Юнги зарывается ладонями в чужие волосы цвета самой темной ночи и жмется ближе, углубляя поцелуй, пока ледяные руки вампира забираются к нему под водолазку, кончиками пальцев касаясь разгоряченной кожи и запуская сотни электрических разрядов по всему телу. Они тянутся друг к другу, словно к последнему источнику жизненной силы, оба личную панацею в губах напротив находят, избавляющую от всей боли, всех забот и переживаний внешнего мира. Сейчас им точно не нужны никакие клятвы о любви, никакие комплименты и никакие теплые слова, ведь чувства, прикосновения и взаимное желание говорят намного больше. Юнги на секунду отрывается от лица мужчины, отчаянно глотая ртом воздух, а в следующий момент вновь сминает чужие губы с еще большим напором. Чонгук думает, что никогда не сможет согреть Мина, подобно огню в камине, ведь он — его полная противоположность: холодный и острый, словно лед, он может лишь изрезать своими осколками чужое сердце. Юнги уверен, что Чон способен разжечь пламя внутри него так, что они оба будут каждый раз сгорать дотла в этой безудержной страсти, а на утро подниматься из пепла, как потомки мифической птицы. Этого тепла с лихвой хватит на двоих, и тогда Мин точно не замерзнет. И оба знают наверняка, что у них в запасе еще тысяча и одна такая ночь, чтобы испытать на прочность себя и все законы физики. Это не любовь, это минутная слабость, доверять которой чревато, мимолетное помутнение рассудка под действием разливающегося внутри адреналина, но кого это волнует сейчас, когда они одни наедине с этим взаимным влечением, противостоять которому невозможно? Весь остальной мир исчезает, когда поцелуи вампира опускаются на тонкую шею юноши, заставляя откинуть голову назад и простонать от удовольствия: остается лишь горящий позади камин, пустой бокал на столике, лишняя одежда на полу и два переплетенных на кресле тела. Лед и пламень, свет и тьма, черное и белое, инь и янь — такие разные, но идеально друг другу подходящие. Проводя ладонями вниз по рельефному телу любовника, Юнги ловит себя на мысли о том, что Чонгук — его личный доппельгангер, и ему это безумно нравится.

***

Хосок возвращается домой под утро. Опаленный солнцем до кровавых ожогов, с переломанными костями и пробитым черепом, он из последних сил доползает до спальни хозяйки и падает к ее ногам, сжимая в руке измятый кусок бумаги. Енсан опускается рядом и перекладывает его голову к себе на колени, с непередаваемой смесью любви, восхищения и благодарности вглядываясь в синие, по-детски наивные глаза своего единственного слуги. Она убирает рукой волосы, перепачканные в засохшей крови, с его лба, и по-матерински гладит его по щеке. — Ты жив, — сглотнув вязкую слюну, с улыбкой произносит девушка. — Родной мой, миленький… ты справился! Обращенный вампир едва заметно качает головой и виновато отводит взгляд, заходясь приступом болезненного кашля. Енсан, не задумываясь, прокусывает свое запястье и прикладывает его к губам парня, заставляя того испить своей крови. Едва языка его касается давно забытый вкус, Хосок хватается за девичью руку и сильнее впивается в нее, стараясь выпить как можно больше. Спустя несколько мгновений его многочисленные раны начинают стремительно затягиваться, а силы понемногу возвращаться. Он отрывается от руки хозяйки и шумно вздыхает, все еще не решаясь заглянуть ей в глаза. — Я не справился, — хрипло произносит слуга. — Я упустил его, госпожа. — Плевать! — горько усмехается Енсан и берет лицо парня в свои ладони, разворачивая к себе. — Я тоже упустила. Главное, что ты жив. Ты здесь, рядом со мной. Большего мне отныне не нужно. Ты же никогда меня не предашь, мой бриллиант? — Никогда, госпожа, — уверенно отвечает Хосок, положа руку на сердце. — Всегда и навечно — ваш покорный слуга. — Слуга, — вторит ему хозяйка и достает из глаза очередной осколок. — Что это? — заметив бумажку, сжатую в кулаке обращенного, спрашивает она. — Это то, о чем я поклялся вашему отцу молчать вечно, — вздыхает Хосок. — И то, что не позволило мне умереть до сегодняшнего дня. Я думаю, что настал момент, когда вы можете узнать правду, — он протягивает листок девушке, та спешно его разворачивает и вглядывается в строчки, выведенные мелким, аккуратным, почти каллиграфическим почерком — ее почерком. Но почему она не помнит, как писала это?