Немного о краденом

      Он заметил это далеко не сразу. Сначала списывал на собственную забывчивость, потом на нерасторопных служанок, однако все оказалось куда прозаичнее.       Вэй Ин вел себя странно. Впрочем, это как раз Цзян Чэна не особо напрягало, — мало ли какие у брата случаются причуды? — в отличие от того, что у него стратегически пропадали ханьфу. Как ни открой шкаф или потайной ящик, куда Цзян Чэн уже стал прятать одежду, — пусто. Грешить на шальных духов после многочисленных обрядов очищения уже не получалось, так что он справедливо расценил, что это очередная глупая шутка неугомонного Вэй Ина. И оказался почти прав.       Каждый раз он неизменно отыскивал весь свой фиолетовый ворох в комнатах Вэй Ина, который спал среди честно украденного добра, свернувшись клубочком, а на все крики и угрозы отвечал рассеянными извинениями, да смущенными смешками. Из раза в раз Вэй Ин самозабвенно клялся ему, что это был последний раз, однако в конце недели Цзян Чэн снова шел в другое крыло, не досчитавшись одежды.       — Я что, снова это сделал? — с вполне искренним удивлением спросил у него как-то Вэй Ин, хотя сам прекрасно видел в руках верхний ханьфу альфы и прижимался к нему носом, жадно вдыхая яркий аромат.       Цзян Чэн раздраженно рычал сквозь зубы, немилосердно сгребал все в большую кучу и уносил обратно. А затем еще и запирающий оберег повесил на дверь, для надежности. Тот, впрочем, долго не прослужил, но пару дней Цзян Чэн смог жить вполне нормально, а не бегать по утрам и вечерам в одних нижних одеяниях по всей Пристани Лотоса.       … — А-Сянь крадет мою одежду, — как-то раз устало пожаловался Цзян Чэн старшей сестре, когда неугомонного брата не было рядом. Та почему-то взволнованно ахнула, спешно прикрыла хитрую улыбку рукавом и посоветовала обратиться за помощью к отцу. Цзян Чэн, правда, не понял, что мог сделать ко всему равнодушный отец, который Вэй Ину едва ли не благоволил, но с явной неохотой прислушался. Уж лучше сказать отцу, чем матушке…       Отцовское смущенное: «О!» Цзян Чэн воспринял как насмешку. А когда все же пришел к матери со своей странной проблемой, та принялась браниться, как настоящий портовый грузчик, а затем выгнала растерянного сына из покоев. Цзыдянь плевался лиловыми гневными искрами, а матушкин аромат принялся нещадно давить. Обещания обрушить на несносного Вэй Ина все кары небесные донеслись ему в спину уже привычно, однако ситуация понятнее не стала.       Все встало на свои места, когда ночью к Цзян Чэну пробралось это несуразное чудо с копной смоляных волос, залезло под одеяло, шумно сопя, и свернулось под рукой, как ручной зверек. Уркнуло ласково, посмотрело огромными серыми глазами и заулыбалось, когда Цзян Чэн руку положил сверху, чтобы нарушителя скинуть вообще-то… Аромат у Вэй Ина был приятный, домашний и густой, с яблочными нотками, а то, что он затарахтел, как кот, навело на более глубокие, ошеломляющие мысли. Тогда уже смутился сам Цзян Чэн, проклиная шепотом свою недалекость.       — Вот что тебе мешало увидеть во втором господине Лань своего альфу? Все обучение же за ним таскался, как привязанный, — хмуро пробурчал Цзян Чэн, но вздохнул словно бы свободнее. Вэй Ин был старше него на год и расцвел, соответственно, раньше, ластясь к Цзян Чэну и мурлыча себе под нос.       Альфа беззлобно ворчал для виду, но Вэй Ина неизменно подтягивал к себе теснее. Гладил ласково по спине и затылку, расцеловывал щеки и губы, подставленную шею вылизывал для будущей метки, как при горении, с большой охотой и жадностью. Терпкий вкус приятно оседал у него на языке, а счастье медленно, но верно наполняло грудь.       Вэй Ин воспринимал его как своего альфу, как пару, с которой он разделил бы жизнь. Сущность внутри Цзян Чэна довольно порыкивала и вполне отвечала омеге взаимностью.