Welcome home, darling

— Здесь неплохое место для лагеря, — недовольно скалится Астарион. Место, по его скромному мнению, ужасное: ни мягкой кровати, ни теплого света ламп, ни прочих удобств, но выбирать не приходится. Тав принимает слова эльфа за чистую монету, он дружелюбно улыбается и отвечает:  — Да, отличное место. Речка близко, вокруг скалы — защитят от ветра. И песок такой чистый. Он сбрасывает на землю нехитрые пожитки. Астарион закатывает глаза — бродяга, что с него взять. Гейл с помощью магии поджигает несколько факелов, а после уходит мыться в реке. Шэдоухарт сосредоточенно чистит доспехи, Астарион исчезает в ночи, Таву же достается вся грязная работа. Он расчищает место для костра и палаток, собирает хворост и пытается не пялится на своих вынужденных спутников. Шэдоухарт он встретил, когда она пыталась выбить массивные дубовые ворота, Астариона — когда тот пытался перерезать ему горло, Гейл и вовсе выскочил из магического портала. А теперь они здесь, уставшие, голодные и — чего греха таить? — напуганные. Личинка копошится в мозгу, медленно превращая их в чудовищ, вокруг рыщут гоблины и другие твари, а время утекает быстро, неотвратимо. Тав ложится на жесткую землю и слушает, как шумит в ушах кровь. Он успокаивает дыхание, медленно расслабляет мышцы, пытается остановить бессвязный поток мыслей, но ничего не получается. Событий слишком много, слишком много изменений. Они лихорадочно мечутся в мозгу, наползают друг на друга — ни секунды покоя. Тав борется с ними еще несколько минут — и сдается. Ему не победить на этот раз, но завтра… Тав лениво подмечает, что вокруг красиво и слишком спокойно. Небо — чистое, густо усыпанное желтыми звездами. Воздух пахнет рекой, шафраном и рыбой, которую Гейл жарит на углях. Ни тебе лая гноллов и гиен, ни противного визга гоблинов. Тихое, уютное место. Тав сбрасывает испуг на землю и подходит к костру.  — По рецепту моей семьи, — хвастается Гейл, протягивая палочку с жаренной рыбой. — Здесь не было нужных мне трав, но…  — Я неприхотлив в еде, — благодарно улыбается Тав, вгрызаясь в рыбу. Мясо нежное, сочное, с привкусом аниса и мяты, и — всего на мгновение — Тав чувствует себя хорошо. Правильно. На своем месте. Такой была вся его жизнь — долгие дни пути через пустоши, жесткие лежанки, приготовленная на костре дичь или рыба, случайные попутчики, о которых через несколько дней и не вспомнишь. Потом все изменилось, но может ведь стать как раньше? Наверное, нет. Наставница всегда говорила, что он молод и глуп, слишком мягок для этого мира. Тав злился и доказывал, доказывал обратное, будто быть молодым и добрым — это что-то плохое.  — Очень много костей, — Шэдоухарт садится на расстоянии и держит рыбу так, словно это пожиратель разума. Астарион приходит позже, вид у него довольный и удивленный, глаза ярко сверкают во тьме.  — Спасибо, что ничего не оставили мне, — кривится эльф, смахивая невидимую пылинку с камзола. — А то пришлось бы отказываться… Так неудобно. Тав смотрит, как отблески костра танцуют на лице Астариона, искры путаются в белых волосах, а звездный свет касается улыбки — насмешливой, острой, сулящей погибель. Тав говорит себе: «Нет, даже не смей смотреть на него. Отвернись», но вместо этого он подходит к эльфу и начинает глупый разговор. Спрашивает, что тот собирается делать дальше, нелепо шутит — стыд заливает его щеки, хвост нервно подергивается. Астарион не прощает ему ни одной оплошности, поэтому к концу разговора у Тава горят от унижения даже рога. Он закутывается в колючее одеяло и пытается сопеть как можно тише. Его отшивали и раньше, но те девушки и парни не были такими красивыми, такими жестокими… Впрочем, это неважно. Через несколько дней, когда он превратится в мерзкого пожирателя разума — все одни превратятся — от его сознания не останется даже искры, от тела — ни малейшего кусочка плоти. Тав, глупый, глупый тифлинг, перестанет существовать. Каждому страшно: несмотря на усталость, они ворочаются на лежанках, беспокойно постанывают во сне или смотрят в небо широко открытыми глазами. Тав тоже смотрит. Слушает. Вбирает кожей малейшее касание холодного ветра.  — Что это, гоблины? — шепчет сквозь сон Шэдоухарт и крепче сжимает в руках булаву.  — Нет, это выпь на болотах, — отвечает Тав, и ему становится немного легче. Он слушает тихий шелест реки, крики козодоя из зарослей, стрекотание сверчков — отвратительные, но привычные с детства звуки. Он думает, какой липкой была кровь убитых бесов, как неведомая сила подхватила его за мгновение до падения с корабля, как лезвие кинжала Астариона касалось его горла — холодно, даже интимно. Ему хочется задержаться на последней мысли подольше, но тяжесть падает на веки, и Тав засыпает. * И просыпается. Телефон грохочет под подушкой: музыка въедается в мозг, вибрация — в тело, но сон не спешит отступать. Он цепляется шелковыми лоскутами за веки, сжимает их крепко-крепко. Там, на задворках сознания, во тьме, копошатся образы. Красный отблеск костра в безлунной ночи. Мерное дыхание… друзей? Нет, скорее вынужденных знакомцев. Чья-то рука неестественного, лилово-синего цвета, с длинными черными когтями. Эта рука комкает одеяло так сильно, что остаются дырки, а потом все заволакивает чернота. Дурной, странный сон. Тав наконец открывает глаза и щурится от яркого света. Солнце царапает стекло желтыми лучами, стучится в форточку невыносимой июльской жарой. В комнате душно и шумно: через тонкие стены слышно, как в соседней квартире кричит младенец, а мужчина пытается его успокоить, но делает только хуже. В квартире сверху скулит собака, которую никто не спешит выгуливать. «Рей, — лениво проносится в мозгу Тава. — Собаку зовут Рей, а ее хозяйку — миссис Аманда. Отца ребенка — Виктор, он несколько недель назад въехал в эту квартиру, после смерти жены. А меня зовут Тав Андреас, мне двадцать четыре года, и я опаздываю на работу». Тав спешно сползает с кровати и отправляется в ванну. Его голова по утрам всегда работает плохо, но сегодня… Это нечто другое, словно после наркоза или длительной комы: он не осознает себя в полной мере. Мозг пытается собрать все в кучу, но получается выхватить только самые большие куски и кое-как втиснуть их в общую картину. Тело ощущается то привычно, то странно — будто на мгновение забывает, как держать равновесие. «Я вчера перепил в баре», — вспоминает Тав и облегчённо выдыхает. Мартини, водка с колой, пиво — каждый его выбор вчера был ошибочным. Он, не глядя, достает из шкафчика в ванной порошок от похмелья и засыпает его в стакан, разбавляет холодной водой и отставляет в сторону. Выпить эту дрянь — тот ещё подвиг, на который он пока не готов. К тому же, тошноты нет, только головная боль и странная дезориентация. Тав умывается и поднимает взгляд к небольшому зеркалу над раковиной. Боль в затылке усиливается, волной затапливает лоб и виски, сползает вниз по шее к сердцу. Внутри что-то натягивается, дергается, словно непослушный пёс с поводка. Перед глазами плывет. Тав пытается ухватиться за своё отражение, но белая пелена мельтешит перед глазами, зеркало идёт мелкими трещинами — настолько крошечными, что ничего не разглядеть. «Наверное, у меня инсульт. Как у отца, — вспыхивает в мозгу мысль. — Или кто-то наложил заклятие. Стоп. Какое ещё заклятие?» Тав хватается за края раковины, прислоняет лоб к холодной влажной поверхности. Становится немного легче. Спокойнее. Тав улыбается, медленно говорит вслух:  — У меня минутное замешательство, а не инсульт, — облегчение его почти осязаемое. Для пущего спокойствия он поднимает и опускает по очереди каждую руку. Затем осмеливается посмотреть в зеркало — никак трещин, никакой пелены, только заляпанная поверхность и его осунувшееся, испуганное лицо. «Странное лицо, — проносится в сознании. — Какая-то иллюзия». Следом приходит другая мысль: «Нет, не странное. Мое. Нормальное. Смуглая кожа, темные волосы, серые глаза». Однажды накурившись в баре, Тав увидел в зеркале туалета лицо Дьявола. Рога, аметистовая кожа, горящие фиолетовым пламенем глаза. Потом друзья сказали, что трава была с примесями ещё какой-то наркоты, отсюда и галлюцинации, но попробовать ещё раз Тав не рискнул и продолжил гробить свой организм по-старинке, фастфудом и алкоголем. Но Дьявол выбрался из наркотического угара и пришел в его сны. Теперь он вспоминает. Странный летающий корабль, за которым гонятся всадники на драконах. «Наутилоид. Воины-гитьянки», — всплывают в мозгу незнакомые слова. Он на борту корабля, в капсуле. Мерзкое существо с щупальцами держит в длинных пальцах личинку. Желтизна мерцающих глаз, блестящая гладкость кожи, пронзительный визг, частокол острых зубов. Затем — тьма. Падение. Огонь. Красные бесы, странная женщина с зелёной кожей и жестокими речами. «Лаэзель», — снова подсказывает мозг. Вокруг все дрожит и пылает, корабль кренит то в одну сторону, то в другую, дым заполняет пространство. В небе кричат драконы, их огромные крылья швыряют ветер и запах горячей кожи в разные стороны. «Пора выбираться», — говорит Лаэзель, ее жёлтые глаза яростно сверкают — даже ярче, чем ее искусные доспехи. Тав не видит себя, но знает, какого цвета его кожа, как завиваются рога. Длинный тонкий хвост помогает держать равновесие, глаза прекрасно видят даже во тьме. Они дерутся и побеждают. Руки у Тава сильные и умелые, они знают, как натянуть тяжёлый арбалет, как парировать удар. Тренированное тело ловко уворачивается от атак, каждое движение отточено до автоматизма. После они бегут мимо безумцев и чудовищ, и Тав ничему не удивляется. Мозги на ножках. Лежащие тут и там тела. Крылатые демоны и существа со щупальцами, люди в бреду — в глазах ни капли здравого смысла. Раскалённая добела поверхность. Огонь, который почти не причиняет Таву вреда. И падение в пропасть. Страх, неверие, ужас, выедающий нутро. Синие заплатки неба, свист ветра в ушах, а больше ничего, только боль и тьма. Тав выныривает из воспоминаний. Вокруг — серо и влажно, кафель поблескивает в холодном штучном свете, воздух пахнет порошком и освежителем для туалета. Шторка для ванны с дурацким принтом — единственное яркое пятно в крошечной комнате. Тав поворачивает кран и опускает голову под холодную воду. Ему не становится легче, нет, но ужас медленно утихает внутри. Он чувствует себя, словно в фильме «Матрица», беда только в том, что Тав ненавидит этот фильм. Ненавидит всякую чертовщину и когда что-то идёт под откос. Тав принимает холодный душ, запивает кофе несколько таблеток ибупрофена и кое-как приводит в порядок волосы. Последнее — излишняя трата времени, но он и так опоздал на работу. Снова. Если его уволят, за квартиру платить будет нечем. Интересно, как зарабатывает на жизнь Тав из его сна? Грабежи, убийства? В том сумасшедшем жестоком мире всякое может быть. «Торил, — опять подсказывает мерзкий голосок. — Так называется наш мир. А ты — следопыт, глупый тифлинг, или совсем уже забыл?» Тав соглашается без раздумий. Он сходит с ума. Конечно, рано или поздно это должно было случиться. Его бабушка умерла в психиатрической больнице, мать покончила с собой из-за шизофрении. Против генов не попрешь. По дороге на работу сосредоточиться не получается: машины сигналят, пешеходы выныривают то тут, то там, а тело ломит так сильно, что Тав с трудом заставляет себя крутить педали. На работе же нет времени: он получает штраф и последнее предупреждение, а затем его так нагружают заказами, что в скором времени в голове образовывается каша из адресов, незнакомых лиц и коробок с едой, которые нужно упаковать, выгрузить, отдать с неизменной улыбкой, вежливо поблагодарить за заказ и уйти. К обеду Тав уже не помнит ни корабля, ни драконов, ни своих — своих ли? — когтистых лиловых рук. Он крутит педали, смахивает пот со лба и надеется, что к вечеру не упадет с велосипеда. Желудок сводит от голода, таблетка давно перестала действовать, и боль ввинчивается в затылок с новой силой. Когда Тав наконец уходит на обед, его выворачивает желчью с примесью кофе, а ноги подкашиваются. «И это только двадцать четыре года, — мрачно думает он, накручивая на вилку лапшу. Он достает телефон и проверяет почту — ничего. Соцсети тоже молчат. Тав бездумно листает ленту, пока его взгляд не цепляется за странный заголовок «Жрица Темной Богини арестована за призывы к насилию». Под заголовком — фото разъяренной женщины с тонким витым обручем на голове, которую ведут под руки двое полицейских. В ушах гудит, только что проглоченная еда подступает к горлу. Тав пытается глубоко дышать, как его учили на тренинге, и это даже немного помогает. Он отставляет тарелку и открывает статью. Женщину даже зовут так же — Шэдоухарт. Это псевдоним, но какая разница? У нее такое же красивое лицо с ясными глазами, нелепая прическа, но обычные, человеческие уши. И все же, это она, эльфийка из его сна, первая, кого он встретил после падения корабля. У нее нет щита и сверкающих доспехов, но и Тав сейчас без хвоста и рогов ходит.  — Тав, твой обед давно закончился, ты чего себе думаешь? Давно не увольняли? — в дверях появляется острое, худое лицо Аши. В ее глазах веселье мешается со злостью. «Она моя подруга и напарница, мы знаем друг друга еще со школы», — вспоминает Тав и широко улыбается. Аша кривится и захлопывает двери прежде, чем Тав успевает что-то сказать. Он лихорадочно ищет ее лицо в воспоминаниях о другом мире, пусть странное, другого цвета, с длинными ушами, рогами или еще чем-то, но не находит. У него нет ответа ни на один вопрос, и это вызывает странный зуд по всему телу, будто еще немного — и эта смуглая тонкая кожа сползет с него, обнажая демоническую сущность. Тав возвращается к работе и старается до вечера не думать о всём, что хотя бы отдаленно связано с фэнтези и снами. Получается неплохо, но виной тому не его железная выдержка, а работа, которой нет конца и края. Четырнадцатичасовая смена — хуже, чем личинка в мозгу, которая может убить тебя в любую минуту. Клиент, который выходит за заказом в одних трусах и отказывается платить — страшнее оравы гоблинов. Когда Тав возвращается домой, ему хочется только одного: уткнуться лицом в подушку и не просыпаться больше никогда. * Только сон не идет. Тав наспех готовит ужин из остатков сыра и риса, моет посуду, принимает контрастный душ, чтобы смыть с себя липкую пленку пота и чужих взглядов. Когда он ложится в кровать, уже почти двенадцать. Ноги и поясница ноют, в висках мерно стучит боль, а еще что-то неладное происходит внутри — будто чья-то невидимая рука перемешивает кишки и царапает внутренности острым когтем. В какой-то момент Тав понимает, что боится заснуть и жаждет этого с каким-то мазохистским рвением. Несмотря на усталость, его организм слишком взбудоражен для сна. Тав ворочается с боку на бок, то листает ленту, то прячет телефон под подушку. Наконец он вылезает из кровати и принимается наматывать круги по комнате. Тщетно. Только ноги начинают болеть сильнее. Ему нужно расслабиться. Выпить чего-то, выкурить несколько сигарет и вернуться домой под утро. Отличный план. Тав гуглит ближайшие бары, которые работают до последнего клиента — у него есть деньги на выпивку, но нет на такси. Заведение «Золотая клетка» на фотографиях выглядит слишком вычурно и дорого, но до него пять минут пешком. Тав добирается туда за четыре. Охранник на входе окидывает его снисходительным взглядом, но внутрь пропускает. А дальше все происходит быстро. Тав заказывает пару шотов, стараясь не думать об их цене, затем — еще несколько, и после четвертого тупая, неутихающая боль сменяется приятным жаром по всему телу. Мысли кажутся ненужными и глупыми, а все люди вокруг — донельзя притягательными. У них нет рогов, острых ушей, хищных улыбок, и это прекрасно. Привычные цвета кожи, обычная одежда. Люди. Тав пытается объяснить это бармену, но тот только снисходительно улыбается и ставит перед ним еще один шот. Где-то после десятого шота Тав понимает, что перебрал. Опьянение падает на него, словно могильная плита; лицо и руки перестают слушаться. Тав несколько раз переспрашивает, где туалет, но забывает об этом спустя несколько секунд. Он искренне не понимает, почему нельзя пописать под ближайшим кустом, и почему в этой таверне такая странная музыка. «Парень, да тебе явно хватит», — смеётся кто-то и помогает Таву найти нужную дверь. Тав старается вести себя прилично. Он долго дёргает ручку, пока не догадывается, что двери открываются в другую сторону. Заходит в помещение едва ли не ползком — чтобы меньше шуметь. И старается думать как можно тише, ведь любой может услышать его мысли. На его счастье, в туалете почти никого нет: только одна кабинка занята. Тав сидит на унитазе достаточно долго, чтобы круги перед глазами разсортировались по цвету, а затем и вовсе исчезли. «Пора уходить, — убеждает себя Тав, рывком распахивая дверцу. — Это было плохой идеей. Ты пропил половину зарплаты и просидел больше часа в туалете. Хватит приключений». Мужчина стоит перед зеркалом и подкрашивает черным карандашом нижнее веко. Он выглядит ослепительно. И как-то знакомо. Тав замирает на мгновение, ждет, когда картинка перед глазами обретет ясность, но в ушах снова начинает гудеть, во рту моментально пересыхает. «Не хватало еще обблеваться перед кем-то», — думает Тав, но эта мысль вялая и безразличная, она вспыхивает в сознании и тут же гаснет, уступая место другим: «Мне плохо не от выпивки. Утром было так же, а после я… вспомнил».  — Извините, — горло будто наждачкой натерли, но Тав упрямо выдавливает звук за звуком, пока мужчина не оборачивается в его сторону.  — Ох, дорогуша, неважно выглядишь, — говорит Астарион. У него та же жестокая улыбка и бледная кожа, крашенные волосы с отросшими темными корнями; глаза, подведенные черным, ярко сверкают и отливают красным в неверном приглушенном свете. Он подхватывает Тава, которого ноги отказываются держать, и усаживает на холодный пол.  — Спасибо, — шепчет Тав заплетающемся языком. Ему хочется говорить о другом. Рассказать, как Астариону идут эти невозможные, длинные эльфийские уши. Как не идут — острые кинжалы, которыми тот готов потыкать в каждого встречного. А ещё — какая это все несусветная глупость. «Красивый», — хочется сказать, но Тав говорит: «Я в порядке, что-то голова закружилась». Это даже правда. Алкоголь будто весь вытек из его организма вместе со словами.  — Я могу тебе поверить и оставить здесь, но не буду. Кто-то обязательно позарится на эту лишённую вкуса рубашку, — презрительно улыбается Астарион, и Тав отвечает ему глупой улыбкой. Они выходят в холодную безлунную ночь. Тьма кутает в плотное одеяло улицы, но Тав знает каждый сантиметр дороги наизусть. Он уверенно ведёт Астариона в сторону своей квартиры, хотя и до сих пор не понимает, зачем. Тав косит осторожный взгляд на своего спутника: черный шелк рубашки, золотые массивные кольца, серьга из бароккового жемчуга в левом ухе. Он выглядит хорошо. Возможно, Астарион из того, другого мира, выглядел бы так же, если бы их не похитили. Возле подъезда они останавливаются. Тав долго пытается вспомнить код, затем нерешительно поворачивается к Астариону.  — Хочешь зайти? Только я уже не пьяный, — он неловко вертит в руках ключи и смотрит куда угодно, только не на собеседника. Смущение мешается с желанием и румянцем проступает на щеках. Астарион перехватывает взгляд Тава и мгновение смотрит так, что становится трудно дышать. Его глаза вспыхивают и гаснут во тьме; они все ещё кажутся красными, словно гелиотропы, и в их глубине, под страстью и весельем, прячется нечто странное.  — Разве я стал менее прекрасен, когда ты протрезвел? — скалится Астарион и заправляет за ухо непослушный локон. Тав только беспомощно машет головой. Когда Астарион целует его в лифте, резко пропадает свет. Тьма настолько непроглядная, что на мгновение Тав удивляется: почему ничего не видно, у него же отличное ночное зрение? Но затем язык, и губы, и пальцы Астариона заставляют его забыть об этом. Мужчина хватает Тава за волосы, другой рукой гладит его щеки, подбородок, обводит большим пальцем губы, затем его рука медленно перемещается на шею, оглаживает кадык, выступающие косточки ключиц. Свет вспыхивает и гаснет, раз за разом, пока лифт не останавливается на нужном этаже. Тав совершенно не уверен, что ему это нужно, но глупая неуверенность в себе диктует свои правила. «Этот мужчина выглядит восхитительно, он хорошо одет, приятно пахнет и однозначно умеет целоваться. Если упустишь свой шанс сейчас…» — шепчет в голове мерзкий голос, и Тав слушает, слушает его, пока не становится тошно. Астарион же выглядит как человек, которому плевать на чужие метания. Он обводит квартиру Тава беглым взглядом, спрашивает, где можно помыть руки, и возвращается из ванны без рубашки.  — Если не хочешь, так и скажи. Я подумал, что тебе не помешает развлечься, — говорит Астарион. Тав не отвечает. Он подходит ближе и кладет ладонь Астариона себе на шею. Прохладные влажные пальцы, почти ледяные кольца и воздух, для которого нет места. Тав впитывает в себя каждое прикосновение, пока их не становится слишком много. Астарион не вписывается в эту потрепанную комнату. Его обнаженное бледное тело смотрится странно на линялых простынях, длинные цепкие пальцы — на худой потной шее Тава. Серьги вспыхивают в полутьме, словно глаза неизвестного чудища, кудри падают на щеки и лоб серебряными змеями. Его кожа пахнет потом, дымом и жимолостью, и ощущается под губами, как прохладный, гладкий камень — словно он не живой человек, а мраморная статуя. С каждым поцелуем изнутри словно подымается неведомый жар, и когда Тав касается его члена, тело Астариона горячее и податливое, оно отзывается на каждое касание приглушённым шепотом. Тав знает, что он не очень искусный любовник, особенно когда дело касается мужчин, но Астарион просто хочет секса — и он его получает. Он отдает ровно столько же, сколько берет: губами, языком, пальцами. Но в каждом его движении сквозит нечто странное — страсть, смешанная с отчаянием.  — В соседней квартире маленький ребенок, — Тав выдыхает Астариону слова в горячие, искусанные до крови губы, но тот только фыркает и крепче сжимает в ладони чужой член. Мужчина замедляет темп, ласкает Тава невыносимо медленно и грубо, задевая острым ногтем головку так, что наслаждение мешается с болью. Таву хочется ответить тем же, но жестокость никогда не приносила ему удовольствие, поэтому он наоборот увеличивает темп, проворачивает кисть раз за разом, пока рука не немеет. Воздух превращается в расплавленный воск, он залепляет глаза, уши, рот, ноздри, обволакивает Тава целиком, пока тот не превращается в гротескную восковую статую. После оргазма приходит опустошенность. Какая-то чуждая, глухая боль внутри. Ощущение беспомощности и жалости. Таву хочется заползти в чьи-то горячие объятия и поплакать; неуместно вспоминаются девушки и парни, с которыми он встречался, затем — случайные связи, такие, как эта, после которых всегда так хорошо и стыдно. Астарион тоже выглядит задумчивым. Он смотрит на Тава так пристально, что пора бы смутиться. В его глазах — янтарно-зеленых, карих возле зрачка, но никак не красных — читается удивление, даже замешательство. «Он размышляет, зачем переспал со мной, или же…» — Таву становится дурно от своих мыслей. В этом мире не существует магии, иллюзий, эльфов и переселения душ. Если Тав только заикнется об этом, Астарион сочтет его больным на всю голову. Ненормальным. Фриком. Тав разбирается в таких вещах. Пусть сам спросит, если он узнал Тава, если что-то вспомнил. Но Астарион перекатывается на другую половину кровати и потягивается всем телом, словно огромный кот.  — Меня зовут Астарион, кстати, — говорит он, и Тав едва сдерживается, чтобы не рассмеяться. Усталость заполняет тело, набрасывает черный колпак на мысли. Кровать превращается в огромный колодец без дна, а потолок отдаляется и отдаляется, пока не исчезает вовсе.  — Я знаю, — отвечает Тав и засыпает.