Welcome home, darling

— Предлагаю уходить без него. Дерётся он неплохо, но спит… — кто-то пинает его в бок. Женский голос над ухом звенит от раздражения. — Признавайся, Гейл, ты применил сонные чары?  — Нет, но надеюсь, его сны того стоят.  — Или ему нравятся пинки. Сны? Пинки? Тав выныривает из липкой патоки сновидений и распахивает глаза. Вокруг все — золотое и зеленое, воняет рекой и горячей пылью, спину ломит от неудобной позы, а эти взгляды… Разъяренный, заинтересованный и лукавый, они пронзают его, словно огненные лучи. Тав не понимает, что происходит. Он спит или наконец проснулся? Странная работа, таверна с невыносимой музыкой, огромный, чуждый город, привкус крови после поцелуя Астариона… Тав с детства был привычен к простым вещам, поэтому и сны ему всегда снились простые, даже глупые. Разве мог он придумать целый огромный мир, совершенно не похожий на Фаэрун? «Ты, видно, возомнил себя создателем?» — скребётся мерзкий голосок в голове, и Тав понимает — это личинка. Визжащее склизкое существо, способное превратить его в мозгоеда за считанные дни.  — Вам этой ночью снилось что-то странное? — осторожно спрашивает Тав, когда лежанки собраны, а остатки костра присыпаны песком. Его спутники не спешат отвечать. Они думают, у Тава скверное чувство юмора. Думают, что потеряли слишком много времени: за злобными улыбками прячется страх.  — Мне что-то снилось, — наконец отвечает Астарион. — Но это не твое дело. Конечно. По-другому и быть не могло.  — Ладно, забудь, — отмахивается Тав. За насмешливым тоном эльфа слишком явно чувствуется напряжение. «Спроси его, спроси еще раз, — царапается в мозгу, распирает изнутри череп. — Он не посмеет не ответить. Спроси. Ты знаешь, как». Тав понятия не имеет, но что-то внутри делает все за него: открывает рот, выплевывает нужные слова и ввинчивается в чужой разум с изяществом разъяренного медведя. Картинки мелькают — размытые, блеклые, кровавые. Лицо Астариона, изъеденное немым криком, боль, которой нет конца, после — тьма, а за тьмой… Боль окатывает разум пылающей волной, и связь прерывается, оставляя после себя звенящую пустоту. Астарион выглядит сбитым с толку не дольше трех секунд.  — Катись в Преисподнюю, проклятый тифлинг! Что… что ты сделал?.. Залез мне в голову, потомок вонючего гнолла? — лицо Астариона в нескольких сантиметрах, его кинжал — ещё ближе. Тав чувствует лёгкий запах крови и стали, крепкую хватку, горячие волны ярости. Он достаточно сильный, чтобы вырваться, но Астарион вправе злиться. То, что он сделал… Власть, которую почувствовал — это хуже некромантии и кровавых ритуалов, гаже заклятий обнаружения мыслей. Нечто противоестественное и восхитительно приятное. Слаще ягодного вина, теплее солнечных лучей после долгой зимы. Если бы Астарион знал, насколько это хорошо, он бы не злился, ведь так? Кинжал царапает горло, несколько капель крови скатывается по тонкому лезвию на белые пальцы. Это выглядит даже красиво, но пылающий взгляд наполнен такой яростью, даже безумием, что Таву становится не по себе. Эльф ждет от него чего-то, но Тав едва ли помнит, что должен делать. Он знает, что может заставить своих врагов пасть на колени и молить о пощаде, может… Тифлинг сбрасывает удушающую пелену удовольствия и жажды крови, хоть это и дается ему с трудом. Под ней — почти ничего не осталось, только саднящая рана и сердце, готовое выпрыгнуть через горло.  — Я объясню, — Тав пытается успокоить голос, но он, предатель, все равно дрожит. Тифлинг надеется, что Астарион злобный, а не злой, но надежда тает с каждой каплей крови, которая стекает из пустяковой ранки.  — Конечно. Сначала ты все объяснишь, а затем я перережу тебе горло.  — Это личинка. Я просто знал, что могу залезть тебе в голову. Она будто шептала… Я сделал это из отчаяния, мне снилось нечто очень странное. Там был…  — О, держи свои фантазии при себе!  — Извините, что прерываю ваше свидание, но Астарион, отодвинь лезвие от его горла. Пусть расскажет. Личинка не позволила нам разбиться насмерть, соединяет наши разумы… Кто знает, на что она ещё способна. Прошу, продолжай. Гейл — сама вежливость, практичность и любопытство. Волшебник обворожительно улыбается, но кончики его пальцев искрят от магии. — Хорошо, — выплёвывает Астарион и ловко прячет кинжал в голенище сапога. Тав едва ли замечает, как эльф слизывает с пальцев и лезвия его кровь. «Твоя история звучит безумно, но в нашем мире происходят и не такие вещи», — убеждает себя тифлинг, но почему-то не верит. Возможно, это просто сон, дурная шутка личинки, а он, дурак, всполошился. — Мне снилось, что я был человеком, в другом мире.  — И многие из вашего народа страдают от подсознательных желаний избавиться от рогов и хвоста? — Астарион хохочет, Шэдоухарт только фыркает, Гейл же, кажется, разочарован. — Хотя, как мне кажется, хвост и рога — лучшее, что есть в тифлингах. Если бы Тав умел краснеть, он бы весь покрылся алым, от макушки до пяток, а так ему остается только хватать ртом воздух и разъяренно мотать хвостом.  — Я никогда не хотел стать человеком. У них слишком уязвимая кожа… Извини, Гейл, — Тав прочищает горло, распрямляет плечи, но эта бравада никого не впечатляет. — Это не было похоже на сон. Все слишком реальное… Я видел Шэдоухарт и Астариона, вы тоже были людьми. Вам… точно ничего такого не снилось? Спутники только синхронно качают головами. Говорить больше не о чем. Они не спрашивают подробностей, Тав не настаивает. Он вытирает кровь краем рубахи и наспех надевает легкие доспехи, натягивает тетиву на старом луке, а после отправляется на поиски своих спутников, которые ушли без него. * Крики они слышат издалека. Кто-то бранится так громко, что Астарион вначале восхищается, а затем начинает жаловаться на отсутствие вкуса. Шэдоухарт предлагает сойти с дороги и не связываться, но у Тава всегда было слишком доброе сердце. Они замечают женщину в огромной клетке, и что-то внутри Тава содрогается в ужасе, предвкушении. «Освободи меня, немедленно!» — приказывает женщина. Нет, не так. Голос звучит в голове Тава — разъяренный, шипящий, он въедается в кости, быстрее гонит по телу кровь. Тав вспоминает: они дрались вместе против бесов, будто бы в прошлой жизни, а не вчера. Ее народ — драконьи всадники из другого мира, возможно ей что-то известно о мире небоскребов и вайфая, что бы эти слова не значили? События ночи медленно вымываются из памяти, словно рисунок на пляже под ударами шторма — каждое движение причиняет боль. Тав помнит свое нелепое лицо с круглыми ушами, монотонную работу, горечь алкоголя, но это все больше напоминает пьесу в захудалом театре. Истина ускользает из его рук, словно шелковая лента. Таву не нравится обманывать тифлингов — никого не нравится — но он небрежно бросает:  — Посмотрите на нее, какая свирепая. Оставьте ее нам, мы разберемся, — он демонстративно достает короткий меч, взвешивает его в руке.  — Только подойди ко мне, я тебе язык вырву и скормлю гноллам! — шипит Лаэзель из клетки и бранится ещё долго, пока тифлинги не исчезают из вида. После она не спешит рассыпаться в благодарностях за спасение, критикует спутников Тава и презрительно фыркает почти на каждое его слово. Золото, а не находка. Бесстрашная воительница, попавшаяся в примитивную ловушку. День катится — медленный, но лишенный спокойствия. Лаэзель злобно посматривает на Шэдоухарт, полуэльфка отвечает ей нервными, подозрительными взглядами. Они обманывают каких-то мародёров на руинах храма, после убивают других мародёров под руинами храма… Астарион, кажется, восхищен. Их наплечные сумки тяжелеют от припасов и серебряных подсвечников, Гейл прихватывает несколько пыльных книг и смотрит на них, словно на утраченных детей. Шэдоухарт залечивает их раны, пока хватает сил, Тав накладывает повязки там, где бессильны молитвы. Все они дерутся хорошо — слаженно, умело и немного отчаянно, будто делали это вместе сотни раз. Но Тав предпочел бы избежать боя. Выпутываться из магических ловушек — больно, все тело звенит и поскрипывает от напряжения, а мозг отказывается работать. Оттирать пятна непонятной слизи с доспеха — утомительно, потом ещё и руки воняют — не отмыть. А после заклятий слепоты глаза пекут так, словно их красным перцем натерли. И все ради чего? Нескольких магических свитков да пары поношенных сапог. И подсвечников. Тарелок. Кубков и прочей серебряной посуды, от которой ломит спину. Ему не нравится грабить мертвых, но не грабить их было бы совсем глупо. Поэтому Тав плетется в хвосте и помалкивает. Вертит в руках новый лук… ну как — новый, да оглядывается по сторонам, нет ли засады. После небольшого привала Астарион изводит с десяток отмычек, прежде чем открыть какой-то неизвестный подвал. Тав рога на отсечение готов дать — в подвале нет ничего хорошего, но кто его слушает? Возле же валялись выбеленные временем кости и маленькая кучка золота, а когда дело касается золота, то никто из его спутников не прочь замарать руки. Поэтому они спускаются по скрипучей лестнице в беспросветную тьму, в которой прячется… Нет, лучше уж убивать гоблинов, мародеров, гноллов… Да хоть-кого, кто дышит и имеет немного плоти на костях! Тав ни за что не признается, что боится скелетов. Нет, не обычных, которые покоятся в земле, а скелетов, что ходят, клацают зубами и стреляют из проклятых костяных луков!  — Ты что-то побледнел. От могильной пыли поплохело? — ухмыляется Шэдоухарт, поудобнее перехватывая булаву. Ей, видимо, не привыкать к такому: слова молитв слетают с ее губ вместе с лучами обжигающего света, а щит отлично защищает от стрел и топоров.  — Ну и зачем мы это сделали? — бормочет под нос Тав, когда они добивают последнего скелета. Затхлый ледяной воздух пробирается под доспехи и царапает кожу, под ногами противно хрустят кости.  — Потому что это весело! — отвечает Астарион, и Таву впервые хочется его стукнуть: отмываться от костяной пыли — совсем не весело. Колупать потайную дверь ножичком, потому что у эльфа закончились отмычки — тоже сомнительное удовольствие. Но вот они здесь: Тав пыхтит над замочной скважиной, а его спутники напряженно сопят позади. Кто-то надеется, что там сокровища, кто-то ждет новых врагов. Тифлинг надеется, что ножик сломается, и от него все отстанут. Дверь поддается с протяжным скрипом, хлопья ржавчины летят в разные стороны. Внутри — пусто, тихо, затхло, как и в любой гробнице. Как и в любой гробнице, здесь есть саркофаг и проклятущий говорящий скелет. Точнее — болтливый скелет. Тав не знает как, но к концу разговора этот скелет обещает прийти в лагерь и помочь с воскрешением мертвых. За деньги, конечно.  — И зачем скелету деньги? Лучше бы прикончили его, — жалуется Астарион, пока они выпутываются из паутины.  — Ты бы нашел золоту намного лучшее применение. Купил новый вычурный дублет, например, — отзывается Шэдоухарт.  — Как дети малые, — едва ли не выплевывает Лаэзель, и Тав впервые с ней согласен. Глупые, глупые смертные, которые шутят в попытках отогнать ужас перед личинкой в мозгу. И говорящим скелетом. * Небо баюкает солнце на сложенных вместе пурпурных ладонях, воздух медленно холодеет. Пора искать место для ночлега, но, вместе с лиловыми сумерками, на плечи Тава падает тревога. Даже страх. Он хочет поговорить с Лаэзель наедине: ее народ знает о подобных вещах больше прочих, но она — пока что — единственная из отряда, кто не считает его сумасшедшим. Глупым — да. Слабым. Но не с протёкшими мозгами. Поэтому, когда они все же находят в лесу место для лагеря, Тав неспешно ломает ветки для костра, ставит по периметру лагеря нехитрые ловушки и ждёт, но гитка, знай, чистит доспехи и пьет непонятно откуда взявшиеся пиво.  — Ты обращаешься ко мне без должного уважения, раб гхайка, — говорит Лаэзель, когда Тав все же решается подойти. — Но я прощаю тебе это невежество. «Спорить бесполезно», — тифлинг мысленно закатывает глаза и считает до восьми. Его наставница была такой же — упрямой, гордой не по-статусу, но все же хорошим человеком. Лаэзель не похожа ни на хорошего, ни на человека. Тав рассматривает пятнистые узоры на ее щеках, длинные уши, плоский нос, словно у змеи или…  — Никогда не видел гитьянки? — в голосе Лаэзель снисходительность и брезгливость — худшее сочетание. — У тебя тоже странное лицо. Эти рога, они не мешают?  — Иногда, — сконфуженно признается Тав. — Шлем не наденешь и уши мёрзнут.  — Какие же существа на этой планете слабые! Вас легко поработить или уничтожить. Тав прикрывает на мгновение глаза. Армии драконьих всадников проносятся в его воображении, они сжигают дотла город за городом, убивают мирных жителей — без злобы и ярости, но потому, что могут это сделать.  — Вам повезло, что наша богиня этого не хочет, — продолжает гитка. Она даже не шутит.  — Да, это точно. Они садятся возле костра, и Тав рассказывает Лаэзель о сне. Нет, некоторые подробности он, конечно же, упускает, но в остальном — излагает все как можно точнее. Только память подводит его раз за разом. Какой был год? Как назывался город и мир? В каких богов там верят? Он не помнит. Или же не знает вовсе.  — Миров есть огромное множество, но о таком я ни разу не слышала. Или богиня не открыла нам еще это знание, или ты — обычный лжец, — первое, что Тав узнает о Лаэзель — она любит точить свой меч во время разговора. Каждое ее слово заканчивается громким вжих, воздух пахнет железной пылью. — Все, что должно тебя сейчас волновать — это личинка, глупый тифлинг. Рассказать, что она сделает с тобой за несколько дней? Со всеми нами, если мы не отыщем ясли немедленно! А чтобы отыскать ясли, нам нужно отыскать Зорро и рощу друидов, но вы почему-то решили отдохнуть! Вжих-вжих, искры летят не только от лезвия, но и из глаз воительницы. Много искр, сулящих только смерть. Тав уныло разделывает сушеную рыбу, режет ломтиками сыр из Глубоководья и пытается не думать, как в это время личинка вгрызается в его мозг. Поэтому когда появляется незнакомец, Тав даже немного рад ему. Вычурная одежда, не менее вычурные слова — он должен бы вызывать такое же притяжение, как острый на язык Астарион, но вызывает только волну мурашек вдоль позвоночника. А когда незнакомец представляется Рафаэлем и обрастает внушительными рогами, крыльями, хвостом, когда щелчком пальцев перемещает их в свой дом… Тав покрывается мурашками весь, но храбрится.  — Я предлагаю сделку, — говорит демон, и еда, предложенная им, становится на вкус как пепел. Рафаэль обещает вытащить личинку. Нет, не так. Он знает, как помочь с этой проблемой. Все, что ему нужно взамен — это душа, такая малость для тифлинга в отчаянном положении, неправда ли? Глупо отрицать, что избавиться от личинки — самая желанная вещь во всем мире, но Тав хочет не только этого. Крови. Мести. Он жаждет этого с отчаяньем человека, которому нечего терять, и чем ближе смерть, тем сильнее это желание. Он не спрашивал спутников, где и как их поймали: боялся, что его спросят в ответ. А он разозлится, расплачется или того хуже. Правда — простая, но болезненная. Их застали врасплох, немного захмелевших и усталых, в какой-то таверне со скверным названием. Наставница не поддалась псионическому влиянию, тогда как Тав готов был ползать перед иллитидами на коленях. Его разум было слишком легко затуманить. Перед ним стоял враг — огромный кровожадный монстр из детских кошмаров. Он убивал беззащитных детей, вырывал из груди их сердца. «Ты сильнее него, ты можешь победить. Ну же, подними оружие», — шелестел голос отца в голове. Таким Тав его запомнил и бережно хранил, словно самое большое сокровище, а теперь отец рядом, все будет хорошо, нужно только убить чудовище… Доказать, на что он способен! Меч в руке был удивительно легким, а монстр почему-то не сопротивлялся. Когда кровь хлынула из раны, пелена помешательства на мгновение скатилась с разума Тава, обнажая жуткую истину. Наставница лежала на полу и хватала окровавленными губами воздух. В ее глазах плескался страх, слезы текли по грязному лицу, а кровь… Она была повсюду, но больше всего — на ладонях Тава; въелась под острые когти, окрасила черным отпечатки пальцев. Тав кричал, кажется. Попытался броситься на иллитидов и на одурманенных рабов, но тьма кинулась навстречу, щелкая зубами, и впилась в мозг — не вытащить. А после не было ничего. Нет… Таву не нужно простое избавление. Он труслив иногда, не любит лезть на рожон и ему до одури не нравится убивать, но есть вещи, которые не дадут жить спокойно, даже когда все закончится. Волосок, прилипший к остекленевшему глазу. Кусок кости, выглядывающий из края раны. Коричневая шелуха крови, которую Тав выковыривал из-под ногтей в бесконечно долгой дороге. Голос отца, оскверненный чужим вмешательством. Вещи, страшнее смерти, даже страшнее перспективы превратиться в мозгоеда. Таву хочется расспросить Рафаэля — хочется сильно, до ломоты в зубах, но тот вряд ли поделится информацией бесплатно, а тифлингу нечего предложить взамен. Пока что. Хоть Тав и не силен в интригах, но подвох слишком явный. Когда дьявол говорит о личинках, его глаза сверкают ярче, под алыми всполохами поспешно прячется жадность, страх. Надежда. Поэтому Тав обещает подумать. Требует вернуть их обратно целыми и невредимыми, будто вправе что-то требовать.  — Спроси, можно ли остаться здесь на ночь, — Астарион больно тычет в бок и шепчет на ухо так жарко, что тифлинг едва ли различает слова. — У меня после сна на голой земле портится аппетит.  — Ты же шутишь? — с надеждой спрашивает Тав.  — Конечно, нет! — фыркает Астарион, и Таву стоит огромных трудов сдержать улыбку. Что-то внутри него — жуткое, кровавое — пытается прорваться наружу, но нелепая шутка подпиливает этому нечто острые клыки да черные когти. Тьма отступает, а вместе с ней — странное оцепенение мыслей. Астарион лукаво подмигивает, а затем мир превращается в сверкающую воронку, которая выплевывает их на границе лагеря. Перед сном Тав разрешает себе — всего на миг — подумать о случившемся. О странном милосердии Астариона: эльф стоял ближе всех к тифлингу. Что он увидел в горящем взгляде и стиснутых кулаках, когда решил разрядить обстановку? Возможно, тот же страх и бессилие, которые терзали его самого? Тав вертится, не в силах заснуть. Для него это — слишком. Жизнь, которую он ни за что не хотел бы прожить. Спутники, которых он раньше обошел бы десятой дорогой. Свежеватели разума, камбионы и прочая бесовщина. «Пусть хотя бы во сне все будет предельно просто», — шепчет Тав, прежде чем его накрывает чернота. *** Тав просыпается от головной боли. Во рту будто гоблины нагадили, а затем те же гоблины залепили его глаза смолой. Или чем-то похуже. Тав перекатывается на другую сторону кровати — и вспоминает. Не открывая глаз, он ощупывает лицо: тонкий нос, широкие скулы, ёжик щетины и никаких рогов. Только ощущения, что жизнь в Фаэруне была лишь сном, уже нет. Воспоминания наслаиваются друг на друга, словно блины в торте, который раньше готовила мама. Там ещё начинка была — клубничный пудинг. Тифлинг едва ли знает, что такое клубника, да и маму свою совсем не помнит, но вот она перед глазами — невысокая нервная женщина с мягкой улыбкой и родинкой на правой скуле. От этой двойственности кружится голова, а тело ощущается так, словно он накурился: ватная мягкость, огонь вдоль кончиков пальцев. Будто вот-вот провалишься в пропасть. Тав разлепляет глаза, ожидая невесть чего, но его комната совершенно обычная: серая, скучная, с клумбами плакатов на стенах и лампочкой без абажура. Парень потягивается всем телом и чувствует, как на животе что-то противно натягивается, тянет волоски. «Черт возьми, я вчера так и заснул, со спермой на коже, словно подросток, — мысленно ругается Тав. — Просто восхитительно». Астариона нигде нет. Ушел, не оставив даже записки с номером телефона.  — Он в каждом из миров придурок, — фыркает Тав, заползая под горячий душ. Сперма отмывается плохо, и это гадкое ощущение вытесняет все прочие, даже головокружение. Парень принимает то, что какая-то неведомая сила соединила его сознание и сознание какого-то рогатого чудовища из фэнтезийного мира, с удивительным для него спокойствием. Подозрительным. Абсолютно, черт возьми, ненормальным спокойствием. Его даже не удивляет, что где-то существует другой мир. С эльфами, гоблинами и драконами.  — Ему подселили в голову какую-то личинку, которая должна превратить его в пожирателя разума, что бы это не значило… но не превращает. Скорее всего она соединяет наши сознания сквозь пространство и время, но зачем? Думай, Тав, думай! — но думать не получается. В ушах звенит как при сильном перепаде давления, виски сжимает что-то невыносимо сильное — еще немного, и голова просто лопнет, как переспелый арбуз. В глазах двоится, пар из душевой залепляет уши и ноздри. Кап-кап. Что-то стекает по его лицу, густое и темное, смешивается с водой… Тав, словно в трансе, выключает воду и касается лица пальцами. Кровь. У него ни разу за всю жизнь не шла кровь из носа. Возможно, это его убивает личинка, вместо… Тьма сползает неохотно, тело колотит крупная дрожь от холода, боли и страха. Тав приходит в сознание на полу в душе, липком и красном от крови. Он едва ли помнит, как здесь очутился. Кажется, ему нездоровилось, а ночью мучили кошмары, он проснулся, пошел освежиться, а дальше… Ничего. Чернота, боль и обрывки чего-то зыбкого, но очень важного. Наверное, он болен. Какая-то жуткая болезнь, для которой еще не придумали названия, и которая немедленно его убьет. Тав медленно поднимается на ноги, наспех стирает кровь с тела. Нужно погуглить симптомы. Нет, нужно записаться к терапевту на прием и не поддаваться панике. Получить направление на МРТ. Сегодня у него выходной — самое время заняться своим здоровьем, только денег на эти занятия почти нет. «Можно продать тот нелепый золотой браслет, подаренный тетушкой Амели десять лет назад. Я его не носил ни разу, даже этикетка на месте. И в ящике должно быть несколько сотен еще с тех времен, когда мне заморозили банковскую карту, — размышляет Тав, выуживая из вороха одежды что-то более-менее чистое и не мятое. — И нужно приводить свою жизнь в порядок. Лучше питаться, больше спать, меньше — пить, а то здоровье — хуже некуда». Тав создает в голове список дел, которыми нужно заняться. Первым пунктом идет «вспомнить, где лежит браслет и другие побрякушки». Ему не хочется продавать что-то кроме браслета: все же это мамины вещи — бесполезные, но ценные. Но падать в обморок и едва не захлебываться своей кровью на полу ему хочется еще меньше.  — Найду работу получше и все выкуплю из ломбарда. Это лучше, чем микрокредиты, — бодро сообщает своему отражению в зеркале Тав. Отражение выглядит плохо: синяки, потрескавшиеся капилляры, впалые щеки. Отражение роется в комоде, затем — в ящиках стола, пока не находит старую пластиковую шкатулку. Когда-то на ней были нарисованы диснеевские принцессы, но Тав в детстве закрасил их черным маркером. Парень открывает шкатулку и сразу же захлопывает крышку, будто это что-то изменит. Когда он открывает ее снова, шкатулка все так же пуста. Неделю назад Тав доставал ее, чтобы положить двадцатку, которую нашел на улице. С тех пор он ее не трогал и гостей в дом не приглашал. Да и нет у него знакомых, способных на кражу. Голова идет кругом, во рту появляется кислый вкус крови. Белые вьющиеся волосы, жестокая улыбка, прохладные умелые руки. Вчера же он вернулся из бара с каким-то парнем, они переспали, а утром Тав проснулся один. Как… как он мог забыть об этом? «Меня зовут Астарион, кстати», — вспыхивает в мозгу. Неужели этот парень напоил его чем-то, чтобы потом ограбить? Тав стряхивает дурные мысли. Астарион, этот мужчина в шелковой дизайнерской рубашке и с жемчугами в ушах… Зачем ему уродливый золотой браслет да несколько украшений с полудрагоценными камнями? Но больше здесь никого не было.  — Самый дорогой секс в твоей жизни, — бормочет Тав, и глупый, отчаянный смех накрывает его с головой. Он смеется и смеется, пока челюсть не сводит от боли. Черт с деньгами и золотом, но эти странные провалы в памяти и ужасное самочувствие… Их нельзя оставлять вот так. — Астарион, Астарион, — шепчет парень. — И где же тебя искать?