Welcome home, darling

Уснуть Таву не удается: он ворочается на каменном столе, пока зелья не перестают действовать — боль обрушивается на него, словно гигантская волна. Тифлинг чувствует, что задыхается. Он пытается ухватить пересохшими губами хоть каплю воздуха, но его нет — закончился, выкачали из всего необъятного Торила. Едва ли он чувствовал когда-то такую боль, едва ли такая боль вообще возможна, но вот она, горячая и ледяная, выкручивает его тело, словно грязную тряпку. Тав лежит, свернувшись калачиком, и тихо скулит — таким его и находят утром Лаэзель с Астарионом. Латы гитьянки сверкают в слабом свете; сверкают и зубы вампира — едва ли не ярче, чем инопланетная сталь. — А я говорила, что нужно его добить! — шипит Лаэзель. Астарион ей не перечит, но склянку с лечебным зельем приносит. Он поддерживает лицо Тава, пока тифлинг пьет крошечными глотками; он помогает Таву подняться. И ни одного язвительного комментария. Если Тав на самом деле умер, это удивительно неплохое посмертие. Спать хочется невыносимо, но едва ли кто-то согласится подождать ещё немного. К тому же, Тав сам виноват — дурак и только. Останься он в лагере, позови на помощь, не пришлось бы терпеть боль так долго. Но это слишком для него, особенно сейчас. В голове — поверх, под, между болью — скребётся что-то. Оно требует, умоляет Тава говорить, говорить, говорить так, чтобы ему подчинялись. Зелье действует слабо, и каждый шаг даётся трудно, но кто Тав такой, чтобы жаловаться? Он отказывается от завтрака, и, собранный и больной, покидает лагерь (кладбище гоблинов, бойню — как не назови, все правда). Халсин перед уходом показывает тайный проход из храма, и, спустя четверть часа, покрытые пылью и паутиной, они выбираются наружу. Яркое колючее солнце становится неожиданностью, и некоторое время все заняты руганью и потиранием глаз. Таву хочется вернуться в заброшенную деревню и перебить всех гоблинов, а ещё — уйти прочь не оглядываясь. Но все, что он получает, это ленивую беззлобную болтовню спутников и камешек в ботинке. По пути им встречается собака с удивительно чистой шерстью и таким тоскливым взглядом, что Таву становится тошно. Тело они замечают не сразу: мужчина лежит лицом в грязь, его одежда того же цвета, что и тропа. — Оставить собаку вот так — какая безответственность! — Гейл подходит ближе, но пёс рычит и прижимает уши, готовый напасть в любой момент. Тав не любит собак. Кошки нравятся ему определенно больше, но кошек здесь нет. А пес и непомерная вина — вот, стоят рядом. Тифлинг даёт понюхать руку, говорит спокойно, ласково и всякие глупости. Пока он отвлекает Шкряба (так написано на чересчур вычурном для собаки из глуши ошейнике), Астарион обыскивает тело. Будто мало они золота и артефактов вчера нашли! А после они уходят, а пес остаётся — такой же тоскливый, ещё и с хозяином без гроша в кармане. * Роща встречает их улыбками и словами благодарности. Таву благодарности не нужны — это меньшее, что он может сделать для своего народа, но этого всегда будет недостаточно. Умытые дети в лучших туниках, их родители с цветами; то, с каким неверием они принимают помощь и благодарят так же — тихо, как-то настороженно. Тав старается не смотреть на них, идёт быстро, не поднимая головы, к Халсину. Задаёт вопрос за вопросом. Побыстрее бы отделаться и уйти. — Оставайтесь до вечера, — друид слегка сжимает плечо Тава широкой ладонью. — Тифлинги готовятся к празднику в вашу честь. Может, это и глупо, но для них вы — герои. Слово звучит как насмешка. Стыд обжигает щеки Тава, чужое касание становится невыносимым. Герой… Что за лицемерие! Нет, пусть Уилл размахивает рапирой перед детишками, пусть Гейл покажет им парочку магических фокусов, а Тава пусть все оставят в покое. — Мы лучше пойдем — путь к Лунным Башням неблизкий. Халсин понимающе улыбается, но между его бровями проклевывается глубокая складка. — Я бы хотел пойти с вами. Завтра. Или послезавтра, если у вас есть еще какие-то дела в этих краях. Тав вспоминает огромного медведя, его мускусный запах шерсти, зеленый блеск яростных глаз, и только кивает. Проводник им не помешает, к тому же такой сильный. А повыспрашивать подробности можно и завтра — остаются они не потому, что Тав едва стоит на ногах и едва ли способен сражаться, а потому что Халсин попросил. Отлично. Только радости Тав не чувствует: лучше гоблинам в когти, чем праздник. Праздник. Он предполагает, что все хорошо, что после тьмы и боли приходит радость и свет. Но это не так. Тав знает, что есть только тьма и ее бесчисленные оттенки. Он прячется с этим знанием подальше от всех, среди скал, где раньше жили гарпии, а теперь — только их останки. Солнце неприятно жжет кожу, морской воздух приятно пахнет водорослями и солью, и в какой-то момент Тав проваливается в поверхностный сон без сновидений. Впервые за последнюю неделю он не видит ничего, и это хорошо. * Тав просыпается ранним вечером и ковыляет на звуки веселья. Небо сверкает белыми с розовым тучами, ослепительными на темном фоне; свет, падающий на лагерь, слишком яркий, тени, змеями извивающиеся между гостей, слишком черные. Все выглядит нереально. Улыбки на лицах, пылающие в полутьме глаза, смех — громкий и звонкий, словно колокольчики. Тав теряется среди музыки и огней, искалеченная рука начинает пульсировать в такт мелодии. Кажется, ему никогда не было так паршиво, как сейчас, но причины искать не хочется — только сбежать. Он садится на корягу, влажную от воды, зарывается пальцами ног в прохладный песок, и смотрит на веселье издалека. В какой-то момент из зарослей рогоза появляется острая белая морда Шкряба. Пес неуверенно виляет хвостом и прижимает уши к голове каждый раз, когда в лагере кто-то смеется слишком громко. Такая компания Таву по душе, и некоторое время они сидят — тифлинг и пес — в уютном молчании. Астарион шипит при виде пса и бросает на Тава неприятный взгляд, но все равно подходит ближе и садится на корягу. — Тебе такое не по душе, да? — улыбается, обнажая клыки, и отпивает из темной пыльной бутылки. Тав устало кивает: разбираться, почему Астарион пришел сюда искать его компании, не хочется. — Когда-то я любил подобные вещи. Деревенские ярмарки в честь сбора урожая… Мама всегда пекла пряники, а я покрывал их глазурью, — Тав глубже зарывает пальцы в песок, под когти забивается грязь. — Не думаю, что этим тифлингам знакомо, что такое дом. Астарион протягивает бутылку, и Тав пьет — горлышко теплое от касания чужих губ. И вино слегка теплое, с кислым привкусом ягод. Оно стекает по пищеводу, и желудок сжимается от боли. — А тебе такое по душе? — Ужасное вино и ужасные тифлинги, а ты — ужаснее всех, — жалуется Астарион, заканчивая бутылку. Вино вправду плохое, а тифлинги — громкие, поэтому Тав только улыбается и допивает последние несколько капель. Спрашивать, как он на этот раз провинился, не хочется. Но Астарион и без вопросов выкладывает. Нет, сначала он ещё немного жалуется, а потом — ещё. Они обсуждают Халсина, который почему-то оттягивает дорогу в Лунные Башни и не спешит рассказывать об остальном; Астарион корит Тава, что тот притащил в лагерь целую ораву тифлингов, Тав подмечает, что эта орава принесла алкоголь и еду. Астарион только смеётся — вряд ли они захватили немного крови для бедного вампира. После этого Астарион возвращается к жалобам. — Здесь скука смертная! Что за вечеринка без хорошей музыки, без секса!.. — его взгляд падает Таву за воротник туники, скользит по ключицам. — Кстати, об этом… Тав шумно сглатывает. Во рту сухо и кисло; одежда наверняка сидит по-дурацки, косички растрепались. И Астарион просто шутит, ведь не может же он… Но Астарион может. Конечно. Кто бы сомневался. — У тебя очаровательные рога. И подбородок тоже ничего, — в улыбке Астариона — ни капли смущения, Тав же переполнен им до краев. Он мнется с ноги на ногу, дёргает хвостом, словно разъярённая кошка. Уши горят, лицо горит, шея… — Ты предлагаешь мне… нам… я… — О, дорогуша, смотри в обморок не упади от счастья! — эльф трогает кончиком ногтя кисточку на тунике Тава. — Так ты согласен? Таву хватает достоинства кивнуть. Едва ли его телу сейчас хочется секса, но Астарион такой красивый, такой жестокий, и сердце колотится так быстро, что рёбрам больно. Тифлинг находит непочатую бутылку и пьет, игнорируя хитрые взгляды спутников. Он долго разговаривает с Шэдоухарт — о Шар, о тифлингах и победе. Глаза у жрицы горят тепло и как-то иначе, чем в предыдущие дни. Гейл же на разговор не настроен: он одаривает Тава такой любезной улыбкой, что зубы сводит. Альфира хватает Тава за руки и утягивает в быстрый, изнуряющий танец. Бубенчики на ее одежде звенят, улыбка сверкает, и на короткое мгновение Тав ловит себя на мысли, что счастлив. Он пьет в перерывах между разговорами, пьет во время, и очень скоро мир превращается в красочную размытую карусель — самое время отыскать Астариона и опозориться. * Как только лагерь остаётся позади, Астарион подходит вплотную и целует Тава. Коротко, сухо; его дыхание пахнет вином и кровью. — Мечтал это сделать уже несколько дней, — ухмыляется Астарион, прерывая поцелуй. — Но… мы знакомы всего несколько дней. Астарион смеется: — И я о том, дорогуша! Тав, разомлевший от вина и желанной ласки, чувствует себя глупо. Он боится сказать или сделать что-то не так, но не сделать — боится больше. Поэтому когда Астарион целует его ещё раз, тифлинг перехватывает инициативу. Он прижимает эльфа к ближайшему дереву и коротко целует в уголок губ. — Сейчас немного не то время, — Астарион дергает Тава за короткую косичку, гладит между рогами. — И не то место. Тав заставляет себя отвести взгляд от эльфа — сверкающие во мраке глаза, расстегнутая рубашка, луна бросает широкий луч на бледное лицо и серебрит волосы. Вокруг красиво: лес, далекий шум реки и гул пьяных счастливых голосов, тонкие нити музыки вьются между деревьями, прохладная трава сверкает от росы… Ни мягкой кровати, ни возможности смыть с себя всю дорожную грязь. Астарион прав: не то место, да и время тоже не то. Тав чувствует себя так, будто из него вытащили все кости, перемололи их и засыпали обратно в избитое тело. Желание секса с эльфом сильное, но усталость — сильнее. — Да, ты прав. Но мы могли бы поболтать или лечь спать вместе… Или… — Тав прикусывает язык, пока не сболтнул лишнего. Астарион смеется, но не радостно или злобно, как всегда, а как-то тоскливо. Он берет тифлинга за руку и ведёт через подлесок. — Ох, дорогуша, ты просто прелесть, — бормочет под нос эльф. — Может, ещё салфеточки свяжем? Поговорим о погоде? — Я не умею вязать, — серьезно отвечает Тав. Алкоголь догоняет его немного позже, чем обычно. Тифлинг чувствует себя донельзя хорошо: прохладные пальцы Астариона сжимают его руку так правильно, мышцы привычно ноют, и мягкая, пушистая пелена окутывает мысли. «Ещё немного — и усну. Тогда Астариону придётся тащить меня, — лениво ворочаются мысли, но вслед приходит осознание: — Это же Астарион, он скорее бросит меня здесь». Из подлеска они выходят на широкую поляну над обрывом. Внизу шумит река, поодинокие скалы поросли мхом и белой армерией; светлячки кружатся в воздухе, словно крошечные звезды. Тав не сразу замечает, что в тени невысокого дерева лежит одеяло и бутылка вина. Вначале он подходит к обрыву и доверительно сообщает Астариону, что иногда боится высоты. Затем опускается на корточки перед цветами и долго смотрит на них, таких неуместно красивых в этом мире печали и боли. Когда его взгляд наконец падает на старое шерстяное одеяло с пестрой вышивкой, меланхолия накрывает Тава с головой. Она выметает все здравые мысли и прячет чувство самосохранения куда-то очень глубоко. Поэтому Тав садится на одеяло, отхлёбывает несколько глотков из бутылки и клыкасто улыбается: — О, ты все приготовил заранее. И кто тут теперь прелесть? — Не обольщайся, — Астарион вырывает из его рук бутылку. — Я приготовил это для себя. Ещё вчера заприметил это место. Тут… спокойно. А ты — просто бонус, и я пока не понял, приятный ли. «Я и сам не знаю, — думает Тав. — Сижу тут и все порчу. Дурак дураком». Но он вчера убил слишком много гоблинов — сил на притворство совсем не осталось. Некоторые гоблины носили при себе детские рисунки или примитивные игрушки, а те дети, что бросали камни в друида… Можно ли воспитать их не кровожадными чудовищами? Теперь не узнать, их тела валяются в храме и кормят мух. Тав не чувствует ни удовлетворения, ни радости. Победили не они или гоблины — победила смерть. Она всегда выигрывает. — Выпей, а то совсем скис. Как так вышло, что мы говорили о веселье и сексе, а теперь сидим тут? Молчим. Тав пожимает плечами. Опьянение быстро проходит, оставляя после себя пустоту и усталость. Тифлинг ложится на одеяло и смотрит на звёзды сквозь прорехи туч. — Гоблины убили моих родителей пятнадцать лет назад. Я думал, что убийства помогут мне отомстить, что станет легче, но… почему-то не стало. Астарион ложится рядом. — Ты их помнишь? Родителей. А то я забыл своих. Ни имён, ни лиц, ни как и когда они умерли… Но хватит о грустном! Расскажи мне… Они пьют вино и говорят о ерунде. Тав настолько уставший, что даже не помнит, кто первый тянется за поцелуем. Короткое касание губ — вкус крови и кислого вина, запах дыма и стали. Ещё один поцелуй — глубже и горьче. Неловкое объятие. Зубы стукаются об зубы, одеяло сбивается между телами — от земли тянет влагой и холодом. Мысли, чувства — все медленно меркнет. Сон ложится на губы поверх поцелуев, накрывает теплыми ладонями глаза. Таву впервые не хочется засыпать: ещё немного, и он переместится в другой мир, а наутро то нелепое, хрупкое, что родилось между ним и Астарионом, разлетится на крошечные осколки. Исчезнет без следа. Тав впивается когтями в ладонь, чтобы не уснуть, но боль в руке слишком ничтожная в сравнении с болью во всем измученном теле. * Тав балансирует на границе сна и яви. Два мира переплетаются и создают причудливый узор. Сны вспышками рождаются в мозгу, а реальность кажется менее возможной, чем сновидения. Вот Астарион придвигается ближе и утыкается носом Таву в ключицы. «Ночь холодная», — бормочет под нос эльф, вжимаясь в тело Тава. Вот человек идет по шумной улице, солнце слепит глаза, машины сигналят в бесконечной пробке. Тав чувствует, как пальцы Астариона сжимают рубашку на его спине; чувствует, как кто-то касается его руки — там, в другом мире. Все сливается воедино, миг — и исчезает. Они просыпаются одновременно и тянутся друг к другу. Оба возбужденные и замёрзшие. «Нужно было взять ещё одно одеяло». «Хочешь вернуться в лагерь, дорогуша?». «Нет, иди сюда». Туман и лунное сияние превращают местность в нечто нереальное. В рассеянном свете лицо Астариона кажется искусно сделанной маской. Тав обводит пальцами линию челюсти, гладит лоб и щеки. «Ты красивый», — шепчет едва слышно и получает в ответ поцелуй. Вспышка. Тьма. Астарион дёргает бедрами, Тав сжимает его член через плотную ткань штанов. Все происходит так быстро… и так медленно. Их руки, губы, тела двигаются то в унисон, то разлаженно. Астарион кусает Тава — сильно, до крови, и на мгновение его лицо искажает жажда. Глаза темнеют, окровавленный рот щерится, пальцы сильнее сжимаются на члене Тава — невыносимо, на грани едва терпимой боли. Тав перехватывает чужую ладонь, вжимает Астариона в холодную землю. Одеяло отброшено. Мокрая ледяная трава — мокрая пылающая кожа, между ними — одежда, такая бесполезная. Рука немеет: она слишком устала от меча и арбалета, ощущать под пальцами живую плоть — странно. Чувствовать зубы на своей шее — ещё страннее. Тав хватается за эти ощущения, пока мир не превращается в белые всполохи. *** Машина сигналит, чужая рука хватает за куртку и тащит куда-то… Кто-то кричит, острые ногти царапают кожу. Тав быстро-быстро моргает, приходя в себя. — Совсем страх потерял, дорогуша? — шипит Астарион и толкает Тава в переулок. Место, кстати говоря, знакомое. Тав фокусирует взгляд на кирпичной кладке, покрытой мхом и старыми граффити. Одно из них — кошка в балетной пачке — Тав нарисовал в тринадцать лет. Это не было акцией протеста или способом самовыражения — Таву просто нравились кошки. Тав роется в памяти, пытаясь вспомнить, зачем они пришли к его старому дому, но не может. Утро остается спрятанным за ширмой, а голова болит так, будто ее ржавыми гвоздями напичкали. Он открывает рот, чтобы спросить, но что-то мешает издать ему хотя бы звук. В горле будто сидит что-то мягкое, скользкое. Живое. — Эй, ты слышишь меня? Тав или как там тебя? — Астарион бьёт Тава по щекам, и что-то внутри поднимается ещё выше, ворочается на языке, словно огромный слизняк. Или личинка. Толстая, зубастая, визжащая. Тав кашляет так, что живот сводит, падает на асфальт. Слёзы мешают видеть, но и видеть совсем не хочется. Животный ужас вгрызается в тело с каждым спазмом кашля. Тав чувствует, как что-то выскальзывает из его рта, как что-то падает на асфальт с таким невыносимо громким звуком. Звуки улицы, крик Астариона, собственное шумное дыхание — все теряется. Тав разрешает себе зажмуриться и досчитать до пяти. На «пять» он распахивает глаза. Кровь. Огромный сгусток крови, больше напоминающий кусок печени. Но это не личинка. Не чудовище. Всего лишь организм Тава, который решил умереть молодым. Тав нервно сглатывает, и звуки возвращаются. Сзади шумят машины и шумит Астарион. Кажется, вызывает скорую. Таву хочется возразить, что помощь не нужна, что больница ему не по карману, но он боится открывать рот. Он разрешает Астариону вывести себя из переулка и усадить на лавку. Вяло кивает на предложение подождать здесь, пока Астарион сбегает за водой. Будто Тав способен сейчас куда-то уйти. Он сидит, абсолютно неподвижно, и поглощает воспоминания о другом мире и о жизни Тава в этом мире. Картинки лениво ползают в мозгу и неохотно собираются в кучу. Он лег спать и не увидел ничего, кроме пустоты и боли. А наутро эта боль передалась и ему. После ночи в угрюмой компании Гейла, Тав отправился на работу, и четырнадцать часов его жизни потерялись между адресами недовольных клиентов и коробками с едой. Странно признавать, но без снов в другой реальности и постоянного присутствия чего-то большего Тав чувствовал себя беспомощным и таким одиноким… Неуверенность, страх, боязнь сумасшествия и одинокой голодной смерти вернулись к нему, зажали в тиски. После смены, засыпая на ходу, Тав отправился к Гейлу — разведать обстановку и рассказать о странностях. Он был настолько уставшим, что взял такси: сил дожидаться автобуса не было, что уж говорить о велосипеде. Тав смотрел в окно, и весь мир казался уродливым елочным шаром, который ребенок растоптал босой ногой. Казалось, что каждую улочку и здание, блестящее до тошноты, заливают кровавые реки. «Я просто устал, очень устал», — бормотал под нос Тав, прижимаясь лицом к холодному стеклу. — Скверно выглядишь, — заметил Гейл, хотя сам он выглядел не лучше — сонный, растрепанный и немного пьяный. Астарион не удостоил Тава даже колкой репликой. Плевать. — Астарион вспомнил… выглядит Лаэзель… я передал портрет знакомому… алгоритм… это долго… нашли похожее фото… из спортклуба… — слова отпрыгивали от ушей Тава, словно резиновые мячики. Он видел, как шевелились губы Гейла, как темные, глубокие глаза волшебника… Нет. Обычного человека в обычном мире. Но разве возможно, чтобы реальность так шаталась и дрожала в обычном мире? Тав смотрел на Астариона с растрепанными волосами и жемчужными серьгами, но скучал по Астариону с клыками и в вычурном дублете. Наблюдал, как Гейл обзванивает знакомых, и ему хотелось крикнуть: «Где твоя мантия, волшебник?» Глупо это было — привязываться к чужой жизни, к чужому миру, но Тав часто совершал глупости. И сейчас водоворот неправильных поступков тащил его на дно. Гейл нашел с помощью друзей Лаэзель — она работала тренершей по боксу в престижном спортклубе. У нее были красивые желто-зеленые глаза, смуглая кожа и расчетливый, жестокий взгляд. На шее Лаэзель красовался большой золотой крестик. Таву хватило короткого взгляда на фото, чтобы ответить: «Да, это она», хотя сходство с гитьянки было почти нулевым. То, что клуб оказался напротив старого дома Тава, было неприятной неожиданностью, но Тав согласился с утра, перед работой, туда поехать. Гейл говорил еще что-то, Астарион с ним спорил, но Тав их едва слышал и видел, словно кто-то набросил ширму на его чувства и сдавил до боли горло. Тав выныривает из воспоминаний, словно из глубокого мутного омута. Кашляет. Кажется, вчера он потерял сознание, прямо на скрипучем диване Гейла. Возможно, его даже стошнило. А потом ему снились прохладные губы Астариона. Эти губы едва касались его острого уха, скользили по линии челюсти. Сон обрывался и возвращался, словно прилив. От него становилось дурно. Дурно Таву и сейчас. Даже не так. Сейчас Тав приблизился максимально близко к смерти, но — едва ли не впервые за всю жизнь — ему так сильно не хочется умирать. Он цепляется ногтями за край лавки, цепляется мыслями за реальность, свою и чужую, но ободранные до крови пальцы соскальзывают, мысли — распадаются на мелких визжащих жучков. — Нет, я не родственник. Знакомый, но поеду с вами. Не думаю, что у него есть семья, — рассказывает Астарион какой-то женщине в белом. Кажется, Тав сошел с ума, и за ним наконец приехали, чтобы увезти, как когда-то мать. Едва ли это имеет значение. Если боль исчезнет, если мир вновь станет цельным, пусть увозят. Тав поднимает тяжелый взгляд на Астариона — взъерошенный, с проклятущей бутылкой воды в руках, после переводит его на машину скорой помощи и небольшую толпу, что собралась вокруг лавки. Но потом его взгляд падает на когда-то белые кроссовки, проваливается сквозь них, сквозь мокрый асфальт, прямо в преисподнюю. Чернота, что встречает Тава, дышит с ним в унисон. У нее желтые-желтые глаза пожирателя разума.