Welcome home, darling

— Расскажи нам, пожалуйста, — Астарион презрительно растягивает последнее слово. Они сидят на потрепанном диване в не менее потрепанной гостиной. Гейл — нет, не Гейл, а Микаэль, человек, профессор антропологии — смотрит на них с усталым интересом. От его веселого радушия их отделяет несколько минут, несколько шагов и Астарион, которого Микаэль, кажется, ненавидит. Астарион отвечает ему тем же, но в более язвительной манере. Таву хочется ударить их или хотя бы поставить в угол. Он младший в их компании, но чувствует себя ворчливым стариком. Микаэль предлагает им выпить и, не дожидаясь ответа, достает из тумбочки бутылку водки. Стаканы он ищет долго. Астарион наблюдает за передвижениями Микаэля с яростью, под которой прячется ещё что-то. «Он был ему дорог когда-то», — понимает Тав, но это осознание его злит, как и все, что происходит вокруг. Поэтому от водки он не отказывается. И что, что пил ее в последний раз на выпускном? Ах да, на выпускной он не ходил — бродил по улице в одиночестве и пил, пока не начало тошнить. Сейчас происходит кое-что похуже, чем окончание ненавистной школы. Микаэль просматривает рисунки Астариона и слушает сбивчивый рассказ Тава. Пьет. Нервно смеётся. — Впервые я увидел… другой мир в изменённом сознании, — Микаэль ловит удивлённый взгляд Тава и шумно вздыхает: — Под действием наркотика. Наверное, так я смог что-то почувствовать. Я… тот мужчина был на корабле, и вокруг сновали чудовища. Сон был очень ярким. Я чувствовал боль, страх, отчаяние, но не мог проснуться. Без наркотиков эффекта не было. Спустя несколько дней я, ради эксперимента, принял снова, и увидел… этот мир. Так было несколько ночей подряд, но после битвы с гоблинами я решил прекратить. Я чувствовал, как умираю… боль была невыносимой, а магия будто разрушала меня изнутри. Я хотел завязать, но тут увидел эти рисунки. — Завязать не получится, — качает головой Тав. Он не понимает, почему между Гейлом из иного мира и Гейлом из этого такие разительные отличия. Совпадает разве что внешность. — Наши тела и разумы слишком тесно связаны с тем миром, и если мы умрем или пострадаем здесь, то они там тоже умрут. Микаэль фыркает. Косит взгляд на Астариона, который ведёт себя очень тихо, и демонстративно наливает ещё водки в стакан. — И? Почему нас это должно заботить? Может, с их смертью и сны прекратятся. Тав давится воздухом. Как он может говорить так? Разве он не привязался к тому миру, к спутникам и самому себе? К Астариону?.. — Я упустил часть про иллитидов, или ты прослушал? — шепчет Тав, едва сдерживаясь, чтобы не закричать. — Они превратят нас в себе подобных через несколько дней! У тебя разве не болит голова? Астарион отворачивается, но Тав успевает поймать его взгляд, полный боли. Микаэль же улыбается, словно безумец. — О, дружок, у меня голова болит сколько я себя помню. Тав вспоминает Гейла, который рассказывает о своей кошке и хорошей ванне, Гейла, который всегда поддерживает жажду Тава помочь другим. Гейла с дружелюбной улыбкой, приятным голосом и гордой осанкой. В опрятной мантии, гладко выбритого, с чистыми волосами. Неунывающего могущественного волшебника. После Тав закрывает глаза, а когда открывает, то видит Гейла, сгорбившегося над стаканом, с недельной щетиной, в заляпанной кетчупом толстовке. Ни капли сходства. — Ты разве знаешь, что делать? — спрашивает Микаэль. — У них хотя бы план есть, жрецы, друиды и прочая ересь. А тут с такими вопросами ты попадешь только в одно место. Тав молчит. — И почему ты так уверен, что заражён? Почему только ты помнишь что-то и там, и здесь? Тав неуверенно дёргает плечами, губы зудят от этого бессильного молчания. Микаэль прав, но что им остаётся? Сдаться, ждать смерти? Да и разве уверен Тав хоть в чем-то? Все это — сущее безумие. В Фаэруне все действительно просто. Даже похоже на глупый квест. Они встречают людей, которые что-то знают. Каждое их действие ведет к чему-то: помоги мне, и я помогу тебе. Спаси друида — друид спасет тебя. Убей плохих гоблинов. Да, никаких сложностей. История ведет их за собой, словно послушных утят; прямая, словно стрела, на противоположных концах которой добро и зло — сложно перепутать. В этом же мире нет никакой истории, квеста, по окончанию которого можно стать героем. Тав ищет, ищет, но не находит ничего. И вокруг ни одного человека, способного дать дельный совет.  — Я не знаю, — наконец отвечает Тав. Следующие слова ему приходится выталкивать изо рта, словно рвоту. — В моей семье у всех были проблемы с психикой. Думаю, у меня они тоже есть… будут. Может, поэтому мой разум такой податливый. Ты же тоже многое вспомнил под наркотиками. А Тав из другого мира… может, это случайность. Кому-то просто не повезло. В пьяных глазах Микаэля просыпается интерес. — Гейл не может пробиться, я не чувствую его. Это односторонняя связь. Я словно сериал смотрю уже какую ночь подряд, и могу с уверенностью сказать, что Гейл от них многое скрывает, — Мик прячет улыбку. — Он не антигерой, но, как минимум, трикстер. — Гейл всегда выглядит таким дружелюбным, — бормочет Тав, Астарион только презрительно фыркает. Дружелюбные люди — что может быть хуже! Астарион слишком молчалив, чтобы поверить, что у него все в порядке. Он говорит: «Прошу меня извинить» и выходит из комнаты. Не спрашивает, где уборная, даже для вида. Микаэль провожает его долгим взглядом, в котором Тав не может ничего разглядеть. Таву хочется спросить, что же между ними произошло, но он себя сдерживает. Во-первых, это не его дело. Во-вторых, у них есть вопросы поважнее. И, в-третьих, он не уверен, что хочет услышать ответ. Но Микаэлю на это плевать. Он допивает остатки водки и, даже не поморщившись, говорит: — Ты связался с человеком, который не умеет любить. Астарион разрушает все на своем пути. — Что между вами случилось? — спрашивает Тав для вида — и так понятно, что Мик выложит все с потрохами. — Он сбежал, как только у меня начались проблемы. До этого мы жили вместе два года. Просто собрал вещи, пока я был на работе, и смылся без предупреждения. Потом, правда, прислал смс. Тав только кивает. Утешать незнакомца — слишком странно, поэтому он неумело переводит тему. — Как тебе Фаэрун? И магия, и все остальное? Так странно понимать, что это все не сон. Мик пожимает плечами. Покусывает ноготь на большом пальце, словно непослушный ребенок, колупает дырку на рукаве толстовки. Думает. Он выглядит сломленным, тихим. Словно без магии, в этом ничтожном сером мире, он ничего не стоит. Тав отворачивается, чтобы скрыть жалость во взгляде. Астарион возвращается очень кстати. Он действительно похож на человека, который разрушает все на своем пути — в этой шелковой рубашке и с золотыми цепями на шее. Два года… Терпеть кого-то два года, жить с ним — это на Астариона не похоже совсем. Любил ли он Микаэля, любит ли до сих пор? Тав только пожимает плечами на мысленные вопросы. * Они сидят почти до рассвета. Микаэль — Тав мысленно продолжает называть его Гейлом — рисует какие-то схемы на бумаге, записывает всю известную информацию в таблицы. Тав пытается уговорить его пойти утром в участок и поговорить с Уиллом. «У нас была дерьмовая первая встреча, и теперь он думает, что мы с Астарионом свихнувшиеся любовники», — обьясняет Тав, безбожно краснея. Вопрос Мика: «А разве это не так?» заставляет Тава покраснеть еще сильнее. Ему почему-то хочется извиниться. В какой-то момент глаза Тава закрываются сами собой; кто-то накрывает его одеялом и подсовывает под голову подушку. Тихие голоса гудят на окраине сознания, но слов не разобрать. В паузах между разговором Тав слышит звуки битвы, такие привычные, такие отвратительные. *** Что-то не так. Уши заложило — писк перекрывает все звуки; черная пелена застилает глаза. Это — худшее пробуждение после кошмара из возможных. Тав тянется рукой к лицу — тело простреливает такая сильная боль, что он на мгновение отключается. Неужели можно так неудобно спать? — Проклятие! Проклятие-проклятие-проклятие… — причитает кто-то — не голос, нет, лишь неясный шепот, способный прорваться сквозь пронзительный писк. Какая-то жидкость — безвкусная, горячая — льется в приоткрытый рот Тава, стекает по пищеводу. Вслед за ней приходит ясность — и боль. Тав медленно моргает — с каждым движением век тьма отступает; звуки возвращаются — в них нет ничего хорошего. Это совсем не похоже на плохой сон. Во сне Таву не отрывало руку, никогда. Уилл сидит на корточках рядом и смотрит на тифлинга с плохо скрываемым ужасом. — Ты очнулся! Слава богам, ты очнулся! — он смеётся, хлопает себя по лбу — и руки, и лоб испачканы кровью. — Лежи тут, никуда не уходи! Мужчина подхватывает с пола рапиру и бросается прочь — туда, к источнику криков и лязга оружия. Тав на мгновение закрывает глаза — куда ему бежать? Из обрубка руки, наспех перевязаного какой-то тряпкой, капает кровь. Кровь чувствуется и во рту — привычно кислая, с каким-то гнилостным вкусом. Тав сглатывает, с усилием открывает глаза. Он не чувствует себя целым, но целостным: осколок его сознания, пробирающегося в иной — человеческий — мир задержался там сегодня как никогда долго, но, наконец, человек уснул. За несколько дней вынужденного соседства Тав привык просыпаться после того, как другой Тав засыпал, но сейчас все иначе. * Утром он встал, как всегда, первым. Разжёг костер, принес чистой воды. Спустя несколько часов встали остальные. Астариона нигде не было. «Может, он ушел навсегда. Или отравился моей кровью и рыгает где-то в кустах», — подумал Тав, пытаясь выдать тревогу за злорадство. Они наспех позавтракали, обсудили план (убиваем всех гоблинов — чем вам не план?) и двинулись в путь по поросшей сорняками дороге. Астарион нагнал их возле моста, улыбнулся во все зубы и, бросив на Тава томный взгляд, прошептал: — Спасибо за вчерашнее, сладкий мой. Тав, конечно же, споткнулся. Не просто так — лоза выпрыгнула будто из неоткуда, но все же споткнулся и позорно впечатался носом в траву. - Ты называешь его сладким, потому что он милый или потому что его кровь… сладкая на вкус? — Тав поднялся как раз вовремя, чтобы застать ядовитую улыбку на лице Шэдоухарт. — О, умоляю, не делайте такое лицо, я видела вас вчера! — фыркнула жрица и быстрым шагом пошла дальше. Остальные не были такими безразличными. Они по очереди высказались, что сделают, если Астарион посмеет их укусить, Астарион ответил им злобными, клыкастыми улыбками, на этом все и закончилось. Таву казалось, что между вчерашней ночью и сегодняшним утром — бездна. Она была такой глубокой и черной, что даже смотреть в нее было страшно. Тифлинг попытался вспомнить, что ему снилось, но не смог — только голова разболелась и тошнота подступила к горлу. Он быстро забросил эту затею — впереди маячила смерть. Сначала — разбросанные фрукты, кое-где побитые и подгнившие, но ещё относительно свежие. Оранжевые апельсины дико смотрелись на залитых кровью камнях. На брошенной телеге было много всякого добра: серебряная посуда, инструменты, припасы — их не тронули почему-то, но лошади нигде не было, ни живой, ни убитой. Широкий кровавый след тянулся вдоль моста и терялся в траве. Там же лежали тела. — Гоблины, люди, тифлинги, — скучающие перечислил Астарион. — Ничего нового. Они обыскали трупы, потоптались немного — никто не знал, что делать с телами — и пошли дальше, старательно огибая вход в мертвую деревню. Засадой веяло за версту, а ещё — гоблинами. У Тава заныла челюсть от плохо скрываемой ярости, но гоблинов там мог быть десяток, а мог — десяток десятков.  — Нам все равно придется зайти в деревню, если хотим добраться до главарей гоблинов, — у Уилла был тот же кровавый, полный ненависти взгляд, что и у Тава. Интересно, причины для ненависти у них схожие или другие?  — Да, но можно сделать это тайком. Перебить всех по очереди, — Тав с надеждой посмотрел на Гейла. — Или наслать сонные чары.  — Я — превосходный волшебник, но не бог. Никому не под силу заколдовать целую деревню гоблинов, мой далекий от магии друг. В конце-концов, они отбрасывают все варианты, кроме «пойти напрямую и блефовать до последнего». Гоблинский стражник смотрел на них снизу вверх и кровожадно облизывался, но Тав хорош в запугиваниях, когда это нужно: он высокий, плечистый, глаза его горят злобой, а хвост нервно дергается. Но запугивать и не нужно.  — Ты пропустишь меня и моих спутников, — сказал Тав, и гоблин их пропустил, еще и поклонился — уродливые перья на одежде мазнули пыль под ногами.  — К-конечно, Верный! Извините, п-простите! — раболепствовал гоблин, не поднимаясь. Тав только переглянулся с остальными спутниками, но их взгляды ему не понравились. Захваченная деревня так и кишела гоблинами, но мертвых тел жителей нигде не было. Таву хотелось верить, что те успели сбежать. Некоторые дома были разрушены, другие стояли, будто ничего не произошло. Трава так же зеленела, под окнами распускались цветы. И небо было таким слепяще чистым, голубым-голубым и высоким; солнце плыло по нему огромным белым шаром, обещая жаркий безоблачный день. Тав не помнил, когда ему было так хорошо и плохо одновременно. Разоренная деревня была ужасной трагедией, но тифлинг чувствовал себя невыносимо приятно; ему легко дышалось, дорога была прямой и чистой, косые солнечные лучи грели затылок…  — Что это было, проклятие на твою рогатую голову?! — прошипела Лаэзель. — Ты говорил… как свежеватель разума! День как-то враз померк. Чувство насыщения исчезло. Да и откуда оно взялось? Завтрак-то был скудным. Лаэзель смотрела на Тава строго, ее пальцы лежали на эфесе меча. Остальные кивали, с опаской и отвращением поглядывая на Тава. Будто он только что горло младенцу перерезал! Гоблины почти не обращали на них внимания — пили, дрались, гонялись за курицами, плевали в колодец. На пальцах некоторых поблескивали кольца; другие носили человеческую одежду — слишком большую для них и окровавленную. Тав чувствовал, что готов перебить их всех голыми руками, впиться пальцами в глаза, оторвать головы, вспороть когтями поддатливое брюхо… Но спутники смотрели на него странно и зло, и жажда крови отступала. Она была его и, одновременно, чужой. Чуждой. Как и те слова, что он сказал гоблину. Едва ли Тав контролировал себя в тот момент, но слова помогли им избежать драки — так к чему эти взгляды? Он не чувствовал ни раскаяния, ни страха. Если для уничтожения гоблинов Таву нужно превратиться в иллитида… Что ж, он был готов. Тифлинг говорил каждому из стражников, которые не хотели их пропускать и приставали с вопросами. С каждым разом делать это было все сложнее, и внутри что-то скреблось… Будто крошечные островки тьмы поселились в голове и медленно поглощали воспоминания. За каждое слово нужно было платить — так исчезла память о веселых глазах девочки, с которой они играли в пыли в салочки; исчезла улочка Глубоководья, на которой музыканты играли быструю, звенящую музыку; исчезли слова, которыми мама успокаивала Тава, когда ему снились кошмары, ее теплые гладкие руки.  — Остановись, Тав, не надо, — чья-то ладонь легла на его предплечье, до боли сжала. — Я знаю этот пустеющий взгляд, — сказала Шэдоухарт тихо, с надрывом. — Она ведь что-то отбирает у тебя? Что-то важное? Они стояли перед массивной дверью, ведущей в храм — там, за каменными стенами, прятались главари гоблинов и их лучшие бойцы; где-то там, в подземельях, держали друида. Тав едва ли помнил дорогу — она слилась в горячечный кошмар, парализующий мысли. Жрица была права, но Тав остановился не из-за ее слов — он просто больше не мог. У паразита в его мозгу был свой предел.  — Хорошо, я… хорошо, — промямлил Тав, открывая двери. В нос ударил едкий запах пота и дыма. А дальше все произошло быстро. Жрицу Кишку Тав убил в ее же комнате — один точный удар в затылок, пока ведьма рылась в своих запасах и гремела бутылочками. Она умерла не сразу — попыталась закричать, позвать на помощь… Ее удивительно красивые для гоблина фиолетовые глаза смотрели с укором и яростью. А после кровь хлынула из разбитой головы, накрыла жрицу, словно причудливая вуаль. Тав дал себе несколько минут, чтобы оклематься: сел на уродливый стул, успокоил дыхание, вытер рукоятку меча о какую-то тряпку. Убивать гоблинов было хорошо, правильно, приятно. Нет. Правильно и хорошо — возможно, но точно не приятно. Смерть была отвратительной в любом проявлении, и Таву не хотелось иметь с ней никаких дел. Он бросил ещё один взгляд на окровавленное тело и попытался выдавить из себя подобие улыбки. Что бы сказали его родители? Двери в комнату жрицы открылись с противным визгом. Астарион замер с отмычками в руках, а после быстро скользнул внутрь. — Нам пришлось убить торговок — им не понравилось наше желание попасть сюда. Ты, я вижу, тоже не скучал. Шэдоухарт и Гейл, перемазанные в крови, замерли в проходе. Они молча смотрели, как вампир обыскивает тело Кишки и морщится — все вещи липкие от крови. — Нужно притащить сюда тела тех охранниц и закрыть комнату, — Тав повертел в руке заляпанный чем-то жирным ключ. — Гоблины слишком тупые, чтобы сразу заметить пропажу. Нужно побеседовать с остальными главарями. — И найти Халсина! — встрял неоткуда взявшийся Уилл. Улыбка на его лице была напряжённой, а пальцы сжимали что-то белое. На мгновение Таву показалось, что это глаз. Дальше он действовал без раздумий. Они прокрались в подземелья, перебили гоблинов и освободили Халсина. Друид источал величие, будто давно забытый король древности. Ни заточение, ни издевательства не сломили его — глаза мужчины смотрели твердо, голос был решительным, но мягким. После — убили дроу Минтару. В этой победе не было чести — скрылись в тенях на лестнице, и Астарион одним точным движением всадил стрелу между ее лопаток. Все происходило так быстро и так гладко… Плохое предчувствие свербело на кончике носа, выворачивало внутренности — Тав понятия не имел, как с ним справиться. Будто он забыл что-то важное. Лаэзель просила сделать что-то, но что? Найти гитьянки и отправиться в ясли? Несомненно, она говорила об этом постоянно, но было что-то ещё. Оно пряталось там, в глубоком черном омуте между «вчера» и «сегодня». Они пробрались по лестнице на балки — с такого расстояния гоблины казались насекомыми. Гейл расплавил цепи, которые поддерживали огромную жаровню, и та упала на уродливый трон, погребая под собой красномордого Разглина. Тав даже рассмотреть его не успел — огромный, совсем не похожий на гоблина, мужчина вопил, пока кровь выплескивалась из его живота и рта. Воняло жженым мясом и волосом, дерьмом, и дымом. Казалось бы, дело сделано, можно тихонько выскользнуть из храма и, пока гоблины не поняли, что к чему, броситься прочь. Но… Поднялся крик. Нет, настоящий вой — потусторонний, стоголосый. Гоблины хлынули в помещение, словно крысы. Их жёлтые глаза ярко сверкали в рассеянном свете факелов. Уилл был не прав, чудовищно не прав. После смерти своих вожаков гоблины не разбежались, но сплотились. В их тупых головах не сидели личинки, но горела вера в Абсолют, который обязательно воздаст им за победу. Гоблины визжали, гоблины облизывали клинки и бросались бомбами, гоблины сыпали стрелами — слепо, промахиваясь раз за разом, но стрел было слишком много. Тав сражался хорошо, его спутники — ещё лучше, и на короткий миг тифлингу показалось, что не все потеряно. Скольких они убили, прежде чем Гейл с тошнотворным криком свалился наземь? Десять, двадцать? Доски были усеяны телами. Шэдоухарт прикрыла тело мага своим, потоки исцеляющей силы заструились из ее пальцев. Но свет был таким слабым… Они уставали, как и все смертные. Как и все смертные, не хотели умирать. Тав в схватке потерял арбалет и сейчас пользовался гоблинским луком — его пальцы кровоточили от бесконечного натягивания тетивы. Астарион прятался в тенях, и каждый его удар был точным, но в любой момент его могли заметить и ранить. Уилл орудовал рапирой с отчаянной смелостью, то и дело бросаясь в гущу врагов, но Тав знал, как дрожат от усталости руки, как быстро проходит запал битвы, оставляя после себя лишь усталость и боль. Только Лаэзель казалась неутомимой: ее огромный меч описывал широкие дуги, прежде чем разрезать пополам очередного гоблина. Но этого было недостаточно. Тав скрылся за колонной, чтобы смазать ядом несколько стрел, и… Мир мгновенно померк. Перед тьмой был взрыв, кажется. Что-то с грохотом обвалилось рядом, и Тава взрывной волной отбросило на десяток ступеней ниже. Что-то холодное упало сверху, что-то горячее разлилось внутри… * И теперь Тав лежит, не способный пошевелиться, а от его левой руки остался бесполезный обрубок. Зато память о снах, о другом мире и об обещании Лаэзель вернулась. Мир под полуприкрытыми веками кажется слишком размытым и громким. Есть ли в нем что-то, способное прервать этот шум? Прекратить боль? Целой рукой Тав осторожно ощупывает лицо — кровавая каша, рёбра — несколько точно сломаны, но болит не так сильно, как могло бы. Возможно, зелье лечения срастило несколько мягких тканей и залечило мелкие ушибы. Лёгкие, кажется, не задеты, ноги под завалами колонны — кто знает, удастся ли их спасти? На искалеченную руку Тав старается не смотреть, не касаться. Тьма плещется на грани сознания, тянет свои липкие воды все ближе и ближе. «Если усну, то умру, — мысль приходит, острая и холодная. — Но если усну, боли не будет». «Не смей засыпать, — проносится в голове чей-то шепот. — Я могу дать тебе власть и силу, прямо сейчас. Только попроси. Все враги твои падут, а союзники склонят голову в покорности. Я дам тебе славу и любовь — прекрасную, словно рассвет. Ты получишь весь мир, мой Избранный. Всю его радость и всю его боль. Откройся мне…» Поток слов заглушает рёв. Тав открывает глаза, но с его места почти ничего не видно — только визг гоблинов из победного становится испуганным. — Халсин, — шепчет Тав, будто его горло ещё способно издавать какие-то звуки, а после тьма затапливает его сознание. * Кто-то живьем снимает с него кожу. Ковыряется в мышцах и внутренностях, ломает кости, а после сшивает это все обратно. И так без конца. Таву кажется, что время — не более чем капли крови в его венах, бисеринки пота на горячем лбу. Когда он решается открыть глаза, вокруг темно и тихо. Никаких палачей с тисками и дробилками — только боль в каждой клеточке тела. Воздух воняет кровью, потом и гоблинами. Тав пытается пошевелиться, но не чувствует тела. Что, что от него осталось? Осталось ли хоть что-то? В этом огромном, жестоком мире роскошь быть калекой могут себе позволить очень немногие. У Тава нет на подобное денег. Он не сможет защитить себя, не сможет… — Очнулся наконец-то, — голос Лаэзель звучит где-то над головой. Спустя мгновение рядом появляется ее недовольное лицо — во тьме глаза гитки отсвечивают зеленью. — Я позову друида. Он хорош, знаешь ли, но недостаточно. Тав прикрывает глаза. Думать над словами Лаэзель нет сил. Он даже не уверен, что сможет снова открыть глаза. Проклятая колонна. Случайно она рухнула или кто-то так удачно бросил бомбу — ответа не найти, да ответ тифлингу и не нужен. Он смиренно ждёт прихода Халсина, позволяет чужим мозолистым рукам ощупать его тело, а словам заклинания — опутать разум. В голове тяжело и пусто, и ни одна мысль не кажется стоящей внимания. Друид поит Тава каким-то отваром, а после снова принимается за чары лечения. Так минуты сменяются часами, и тьма то накрывает Тава, то отступает, обнажая боль. Когда тифлинг в сознании, Халсин говорит. Он вообще любитель поболтать, как оказалось. Рассказывает, как они добивали гоблинов. Какой Уилл молодец, что вытащил Тава, а то ещё немного — и было бы поздно. Говорит о иллитидах и личинке — Гейл и Шэдоухарт обо всем рассказали после битвы. Из длинных монологов Тав выхватывает только местонахождение — все ещё лагерь гоблинов, одна из комнат жрицы Кишки. «Ты был слишком слаб для дороги, поэтому мы остались. Но я послал Уилла в Рощу с новостями». А ещё — Халсин не может им помочь. Вытащить личинку, то есть. Тав смотрит, как свет от факела пятнами ложится на изрезанное шрамами лицо друида, как сверкает золотая вышивка на его одежде, как плавно шевелятся губы и трепещут веки; смотрит на стену позади Халсина, на высокий потолок и блестящие фрески, скрытые под слоем копоти и пыли. Смотрит куда угодно, только не вниз. Он все ещё не ощущает тела, а духа спросить напрямую у друида Таву тоже не хватает. «Что с моей рукой?» — он должен, должен спросить, но не может. Наконец, Халсин говорит: — Мне пора, спасать Рощу. Я сделал, что мог, дальше организм должен справиться сам. Ты сильный парень, — он ободряюще улыбается. — Приходи в Рощу, когда оклемаешься, нужно многое обсудить. Несколько минут Тав лежит в тишине. Факел с противным шипением гаснет, и помещение наполняется чернотой. В этой беспросветной тьме, крепко зажмурившись, Тав тянется к искалеченной руке, готовый нащупать мерзкий, бесполезный, уродливый обрубок. Он касается плеча, ведёт пальцами ниже, ниже — предплечье, боль, нити, грубые и горячие, локоть… Он доходит пальцами до запястья и возвращается выше. «Хорош, но недостаточно»: личинку вытащить не может, но руку пришил и залечил… А Тав даже «Спасибо» не сказал, только лежал и моргал, как дурак. Тав прикусывает щеку изнутри — боль почти неощутимая: друид, скорее всего, накачал его обезболивающими эликсирами на всю жизнь вперед. Но рука все равно болит, если коснуться. И шрамы останутся — уродливые, толстые. И ныть будет на погоду и по ночам. Тав ловит себя на том, что смеётся: смерть никогда не была такой близкой и глупой, а он избежал ее. Его спасли, выходили. Незнакомое тепло разливается внутри. Тав хватается за это ощущение изо всех сил, прячет внутри до лучших времён. — Твоя доля, — говорит Астарион. На лежанку плюхается с громким позвякиванием мешочек. Тав осторожно поворачивает голову — он не слышал, как и когда эльф вошёл: наверное, ещё не отошёл от взрыва. Астарион подтаскивает кресло ближе к лежанке и садится, вальяжно вытянув ноги. — Мы думали, ты умрёшь, — эльф щелкает пальцами. Кажется, он немного пьян. — Смерть… она тебе не к лицу. Это самое дурацкое «я волновался» в жизни Тава. Тифлинг улыбается помимо воли — спекшиеся губы лопаются, кровь течет внутрь и извне. Астарион шумно втягивает воздух, его фигура во мраке едва различима, но и эльф, и тифлинг хорошо видят во тьме. Тав вспоминает сон, в котором иной мир лелеял в себе другого Астариона и, одновременно, такого же. В том мире губы у Астариона прохладные и мягкие, стоны — хриплые, даже некрасивые, но все равно возбуждающие. В том мире у Тава с ним что-то даже получается, но не получается все остальное. В этом же мире… Тав отводит взгляд, размазывает кровь и зализывает ранку — если бы так можно было сделать с остальными. — Мы разбили лагерь в одной из больших комнат. Гейл что-то приготовил. Встать можешь? «Могу, но не хочу», — думает Тав. Но молча поднимается, сцепив зубы. Во рту солено и кисло; тифлинг глотает кровавую слюну и ждёт, пока подступившая к горлу тошнота не проходит. Астарион не предлагает руку помощи — сидит на стуле и смотрит, подперев кулаком подбородок. Глаза его ярко блестят красным, и это такая привычная деталь, что у Тава дыхание перехватывает.  — Тебе повезло, — улыбается Астарион, но голос его какой-то пустой. Таву хочется спросить, в чем везение, но он слишком слаб — только бросает на эльфа скептический взгляд. — Когда меня в последний раз так отделали, я проснулся вампиром. Даже не так… Вампирским отродьем.  — Когда это было? — все же спрашивает Тав, потому что оставлять такие фразы без ответа нельзя.  — О… Если бы я помнил! Лет двести, наверное, — они пересекают зал, заваленный трупами, и голос Астариона подаёт до шёпота: — Иногда время теряет очертания. * В крошечной комнате, которая раньше была складом, теперь пахнет похлебкой и алкоголем. Гейл встречает Тава дружелюбной улыбкой, Шэдоухарт салютует ему бокалом, Лаэзель только недовольно стреляет глазами — ей, наверное, не нравится, что из-за Тава они так задержались. Тифлинг осторожно садится на перевернутый ящик и принимает миску горячего варева с молчаливой благодарностью.  — Что будем делать теперь? Халсин не может вытащить личинку.  — Да, только зря его спасали, — морщится Астарион. Он медленно потягивает вино из бутылки с таким оскорбленным видом, что его почти жалко.  — Мы должны найти ясли! Мой народ…  — Да-да, мы все слышали и не раз, на что способен твой народ! — перебивает Шэдоухарт. Она выглядит изможденной — под глазами черно, щеки запали, но эта усталость ей даже к лицу. Астарион шумно глотает вино — несколько капель стекает по подбородку.  — Еще остаётся та подозрительная старуха из Рощи. Кажется, она что-то может, — говорит он.  — От нее так и смердит странной магией, — встревает Гейл. — Мне интересно, что она такое, но не ее помощь. Тав ест свою порцию. Запивает дрянным вином. Подтягивает ящик ближе к костру — в каменных стенах оскверненного храма слишком холодно. Ему хочется, чтобы это все его не касалось. Украдкой тифлинг трогает шов на руке — горячий и немного влажный. Что, если рука начнет гнить? Еда во рту кажется склизкой и на вкус отдает пеплом. Он может потерять в погоне за спасением все, и умереть даже быстрее, чем из-за личинки. Может умереть, если человек с тем же именем и глупыми снами, умрет в другом мире.  — Мы используем все варианты, пока не добьемся результата, — говорит Тав, когда спор на мгновение утихает. Четыре пары глаз поворачиваются к нему и смотрят, как на нашкодившего ребенка: зачем, мол, в дела взрослых встреваешь? Тав встречает их взгляды твердо — он хочет так думать.  — Такой подход мне нравится, — наконец отвечает Гейл. Тав вздрагивает, вспоминает слова Микаэля: не злодей, но трикстер. Он от вас что-то скрывает. Все тут друг от друга что-то скрывают, но они выставляют это напоказ — гляди, тифлинг, ты мне никто, ты мне не нравишься, и у меня есть тайны, о которых тебе знать не стоит. Но Гейл другой, и это пугает. * Спор увядает сам собой — все слишком устали, чтобы долго пререкаться. Они ведь, пока Тав валялся без сознания, перебили остатки гоблинов, что были в храме, и забаррикадировали главные двери, а ещё — обыскали каждый сундук, мешок и ящик в этом огромном, больше не святом месте. Воздух воняет кровью и каменным крошевом — Тав знает, что запах исходит от него, но едва ли он найдет здесь чистую воду. Даже искать не будет. Тава тошнит от этого запаха, тошнит от боли, что пульсирует в руке и висках, тошнит от еды. Гейл постарался, конечно, но… Когда дело касается гоблинов, у еды не может быть приятного вкуса.  — Хорошо, что ты выжил, — улыбается Гейл. Ему первому выпадает сторожить лагерь, а Тав просто никак не может уснуть. Тифлинг отвечает ему слабой улыбкой. Как так получилось, что для каждого из его спутников смерть — привычное дело? Сколько еще на корабле было обычных людей — портных, плотниц, кухарок, земледельцев — людей, которые оружие никогда в руках не держали, которые погибли просто так и ни за что? Тав пытается не думать об этом, с остервенением трет глаза, пока Гейл не кладет руку ему на плечо. Кожа у волшебника теплая и немного шершавая, под ногтями запеклась кровь.  — Как думаешь, сколько таких, как мы… выжило? И что с ними стало? Мы так мало обо всем этом знаем… Гейл мрачнеет, коротко пожимает плечами, но руку не убирает.  — Мы перебили тех, кто мог на этот вопрос ответить, но… Я могу поднять кого-то, — волшебник смущенно чешет заросшую щетиной щеку. На мгновение он ловит взгляд Тава, и его зрачки расширяются. — С помощью свитка. Мертвые, знаешь ли, любят поболтать. Тава мутит. Похлебка подступает к горлу, неперетравленная, кислая от желудочного сока. Не разговор с мертвецом пугает его, а сам мертвец, но он согласно кивает и следует за Гейлом. У трупа Разглина сожжена половина лица — нечем говорить; тело Кишки им не удается найти, да и говорить с ней Таву хотелось бы в последнюю очередь. Остается Минтара. Дроу выглядит спящей. Изящное красивое лицо еще не успело покрыться смертью и разложением, волосы мягко падают на гладкий высокий лоб. Минтара красивая, и от этого почему-то тошно. Убивать уродливых крикливых гоблинов легче, да и с гоблинами у Тава личные счеты, но Минтара… Тифлинг отворачивается, не в силах смотреть, как Гейл начинает колдовать. Он бы и уши заткнул, если бы мог, и бежать бросился бы, но им нужны ответы, хоть какие-то. Тело Минтары зависает в метре над землей, позвоночник выгибается. Из спины торчит обломок стрелы, рот окровавлен — Астарион подарил ей почти мгновенную смерть, и это хорошо. Хорошо же? Тав жмурится, когда едкий зеленый свет пронизывает тело дроу, белыми копьями летит из глаз. Гейл — спрашивает, Минтара — отвечает. Голос ее по-потустороннему холоден и глух, слова скатываются с языка, словно ледяные шарики.  — Зачем вы искали Верных с корабля?  — Так приказала Абсолют.  — Что с ними сделают?  — Отведут в Лунные Башни.  — Где Лунные Башни?  — Глубоко. В Подземье.  — Зачем их… Тело Минтары безвольно падает на камни, свет гаснет. Теперь ее смерть кажется уродливой, и Тав смотрит на дроу, не в силах оторваться.  — Нужно ее похоронить, — говорит тифлинг, будто помимо воли. Нет, он действительно так думает, но едва ли собирался показывать Гейлу свою слабость. Волшебник садится на краешек каменного стола, тяжело вздыхает. Заклинание истощило его — под глазами залегли глубокие тени, морщины на лбу и возле губ проступили четче. Тав ловит себя на том, что рассматривает Гейла и пытается найти какие-то отличия с Микаэлем; доказать самому себе, что они ошиблись. Но нет: тот же рот, те же широкие ладони и длинные пальцы, даже голос тот же.  — Не думаю, что ты знаешь нужный обряд. Мы даже не знаем, поклонялась она Ллос или нет, — Гейл бросает виноватый взгляд на труп. — Наверное, нет. Они же все теперь у Абсолют на коротком поводке.  — Не можем же мы просто сбросить ее в эту яму! Или оставить гнить… здесь. На лице Гейла проступает что-то чужое, резкое; губы сжимаются в тонкую линию. А после он, не проронив ни слова, уходит. Это совсем не похоже на добряка Гейла, но откуда Таву знать, что на него похоже? Тифлинг садится туда, где только что сидел Гейл — камень еще хранит тепло чужого тела. Смотрит, смотрит, смотрит… Никакая истина не открывается ему, а стыд не становится меньше, но Тав запоминает. Личинка в мозгу медленно пожирает его мысли, чувства, воспоминания — их нужно заменять чем-то другим. Мертвая дроу — не лучший вариант, но другого у Тава нет. Они узнали так мало… Возможно, Гейл зря потратил и свиток, и силы.  — Лунные Башни, — бормочет Тав под нос. Название красивое, но разве может в Подземье, где ни бескрайних степей, ни голубого неба, быть что-то красивое? Тав сворачивается клубком на каменном столе, прямо поверх карт и планов по захвату Рощи. Ему холодно, твердо, а ещё — рядом труп, и от трупа начинает вонять. Тифлинг называет это бдением над покойником, но правда в ином — Таву страшно. Весь чертов день пошел не по плану, и жизнь будто стала короче не на двадцать четыре часа, а на целую вечность. Ему не хочется возвращаться к остальным, не хочется идти через зал, полный трупов, поэтому Тав останется. Он почти засыпает, когда из густой тьмы доносятся мягкие шаги. — Ты притворяешься статуей на могильной плите? Смотри, а то скоро мхом порастешь, — в голосе Астариона — злобная насмешка. Он жесток ровно настолько, насколько безразличен, и Тава впервые это устраивает. Тифлинг садится и разминает затекшие плечи. Неужели столько времени прошло, что уже очередь Астариона дежурить? — Не худшее место, где я спал, — отвечает Тав. Астарион улыбается: — Я тоже. Но привыкать не стоит. О, а это что такое? Вампир трогает мыском ботинка волосы Минтары — некогда белые, теперь же покрытые грязью и пылью. — Если собираешься здесь спать, такая компания тебе ни к чему. Тав не успевает сказать что-либо — Астарион проворно подхватывает тело Минтары за подмышки и сбрасывает в разлом, что зияет в нескольких шагах от стола. Раздается хруст, после — короткое приглушённое «бах», когда тело приземляется. Немного отдаль валяется тело гоблина — его Астарион тащит волоком, а не несёт. Хрусть, бах — гоблин исчезает во тьме. Тав открывает рот и захлопывает его. Худшие, худшие похороны. Астарион вытирает ладони о штаны, садится рядом — близко, так невыносимо близко, что Тав, кажется, слышит его сердцебиение. У вампиров вообще бьётся сердце? Таву хочется врезать Астариону, хочется прижать ладонь к его сердцу и слушать, но он — конечно же — не делает ничего. Звук дробящихся об камни костей звенит в ушах. — Я готов оправдать многие глупости, ведь жизнь для них и создана, но… — эльф царапает ногтем выемку на столе. Смотрит куда-то в одну сторону, Тав — в другую. — Хорошо, что ты здесь решил обосноваться — запах твоей крови меня с ума сводит. А твоей кровью пахнет почти везде. Тав нервно сглатывает. Едва ли это то, что хотел сказать Астарион.  — Но ты все равно пришел, — едва ли это то, что хочет сказать Тав, но что-то же сказать нужно. Получается мягко, даже игриво — чудовищно неуместно, но никто не жалуется.  — Да, пришел, — тихо говорит Астарион. — Не стоит настолько сильно увлекаться личинкой. Ох, не подумал бы, что такое скажу! Дорогуша, что ты со мной делаешь… — он корчит страдательную рожицу. — Но выглядел ты пугающе. После раза третьего мы думали, у тебя щупальца полезут. И Лаэзель была совсем не в восторге, когда тебя начали спасать. Мы едва ее оттащили. Тав тоже принимается ковырять выемки в камне. Ноготь с неприятным звуком цепляется за мелкие трещинки. Отвечать не хочется, но Астарион ответа и не ждёт, и это лучшее событие за день. Кроме того, что рука на месте, конечно.