Глухой

       Выпуск ещё далеко. Никто и не говорит о нём, но Слепой чует этот немой вопрос. Он повисает в воздухе, давит на виски. Воздух меж разрисованных стен словно превращается в изогнутый знак вопроса. Но все молчат, и Слепой тоже молчит. Стоит, облокотившись о стену. Мокрая спина липнет к слоям краски, только потом к бетону. Слепому зябко. Он весь мокрый после долгого пребывания в Лесу. На кеды налипла трава различных видов. Одна травинка длинная, как сопля и ярко-зелёная. Вся в колючих бутонах, в мелких листиках. Другая короткая, но тоже колючая. Не отстаёт от некогда белой подошвы, как Слепой не трёт о паркет. По паркету, со следами колёс и грязных ботинок, растекается мутноватая лужа. Роса, или застойная вода из озера. Слепой не запоминает, где бегает. Стоит, ноги подгнивают в мокрых джинсах, носках и кедах. Слепой может пойти в комнату. Там его встретит Македонский, быстро избавит от сырой одежды. Выдаст полотенце и чашку горячего чая. Он может пойти, но не идёт. Стоит, как подгнившее дерево на берегу реки. Корни оно пускает в воду, и пускает достаточно давно. Они сгнивают, медленно растворяются в воде. Теряют кору, шкурки той уносит течением. Крона же наверху, подсыхает, как после дождя. Слепой не мотает головой, от этого капли с волос падают почти в одно и то же место. Глухо ударяются об бетон, подскакивают и исчезают. Слепой убирает листок берёзы со щеки, бросает его на пол. Листок приземляется в лужицу. Слепой ждёт, когда уйдёт Лес. В тот уже нельзя зайти, но он недалеко. Маячит на горизонте. Как буйки на реке, как солнце в самой последней секунде заката. Как отсвет старой лампы в темноте, когда её выключают. Слепой карябает ноготь, расковыривает кожу вокруг него. Ожидает сам не знает чего. Ждёт, когда его затянут тонкие сучья и мокрые листья. Или наоборот, кого-то выбросят. Слепой слегка поворачивает голову — то ли сук ломается, то ли громкий топот по паркету. И видит. Неожиданно, резко. Видит рисунки, надписи, знаки. Видит то, что оставляет сам когда-то давно. Видит рисунки других. Тех, кого не сыщешь нигде. И тех, кто бегает по ту сторону Леса. Ещё видит свечение. Жёлтое, так светится солнце погожим летним днём. Видит тонкие прутики, широкие стволы. Видит расплывчатый силуэт, от которого исходит свет. Даже не силуэт, а тень, отблеск. Видит, как тот что-то роняет. Силуэт молчит. Ускользает, растворяется в старых и новых мазках краски. В луже, что течёт с кед, в спутанных чёрных волосах. Слепой моргает, больше не видит. Вновь заслонка, вновь отсутствие картинки перед глазами. Слепой опускается, случайно дотрагивается до лужи. Отдёргивает руку от грязной воды. Шарит дальше, находит клочок бумаги. От клочка его пронизывает тепло. Кончики пальцев согреваются, и носки кажутся не такими мокрыми. Слепому приятно, он дотрагивается до записки второй рукой. Проводит пальцем, читает шрифт Брайля. Отверстия неровные, проколотые мелким, тупым предметом. Слепому это не мешает. «У тебя глаза, как пена океана. Они красивые». Слепой усмехается. Сначала медленно, лениво потягивая губы. Потом довольно резко. Обнажает влажные зубы. Знает, усмешка ему не к лицу, усмехается ещё больше. Почти улыбается, но собирает губы в тонкую линию. Чуть поджимает. Суёт бумажку в карман, оглядывается. Леса рядом нет, и никого другого тоже. Слепой встаёт, лениво хлюпает. До двери Четвёртой несколько коридоров, а носки неприятно липнут к ободранным пяткам. Бумажка греет руку в кармане, сушит джинсы. Слепой не ухмыляется, но делает это в мыслях. Старается догадаться, кто автор записки. Во всех своих предположениях ошибается, и понимает это. Ждёт. Надеется, что тонкие сучки и поле с сусликами рядом с домом, расскажут ему об авторе.       Выпуск. Коридоры холодные, паркет остывает. Обитатели Дома высыпаются из него, как хлопья в миску. Такие едят дети расчёсочников по утрам, или когда их предков нет дома. Или, когда те курят в форточку и слишком заняты этим делом. Хлопья сладкие, дети расчёсочников их любят. Мерзкая, Наружная гадость. Слепой морщится от такого сравнения. Он в потрёпанном сюртуке, в брюках неопределённого цвета. Немного опаздывает, поэтому не успевает переодеться. Выпрыгивает, почти вприпрыжку добирается до окна. Он не видит, но чувствует холод от стекла. Чувствует, как сушатся рамы на солнце, как исчезает влага после недавнего дождя. Слепой стоит, в нерешительности. Шаткой походкой подходит к окну. Не видит, касается и стискивает в пальцах бетонный подоконник. Знает, что в его бетонной туше есть крапинки светлых камушков. Пальцы белеют, Слепой подходит ближе. До этого горбится, как старик, сейчас распрямляется. Не резко, плавно. Как конструктор, перестраивается из одной фигурки в другую. Глядит сквозь стекло зрачками-сугробами. Осматривает каждый развод на стекле, и то, что за ним. Но не видит. Знает, что за стеклом, на фоне тёмной плитки, маячит лысая макушка. Пальцы сжимаются сильнее, спину ломит. То ли злость, то ли холод в здании, то ли старая одежда. Слепой знает, что лысая макушка уже в машине. И сейчас уедет. Знает, что рядом паренёк на коляске, с сигаретой между пальцев. Медленно выдыхает, отпускает подоконник. И их тоже. Слепой дотрагивается до стекла. Одними подушечками пальцев, одним смелым движением. Ему кажется, то расходится. Как вода, превращающаяся из глади в рябь. Слепой держит руку на грязном стекле. Знает, мыть и греть его не будут. Сломают, перетрут, выкинут вместе с деревянной рамой. Осушат это стеклянное озеро, и выгонят из него всех русалок. Точнее, уже выгоняют. Слепой задирает голову, и видит. Теперь мягко, не резко. Без силуэтов, свечения и мокрых носков. Голубое небо. Чистое, без облаков. Один край поддёрнут разводами солнечных лучей, другой зеленеет. В середине чистая голубизна, лазурь. Среди голубизны парит коршун. Высоко, широко расставив крылья. Парит, проносится через солнечные лучи, над частоколом домов. Взмывает в чистое небо, громко хлопает крыльями. Кружит над двором Дома. Слепой думает откуда здесь, среди бетонной духоты и презрительных взглядов, коршун. Тот что-то несёт в лапах. Несёт нечто мелкое, чуть светящееся. Слепой глядит на это, запрокинув голову. Глядит, чуть приоткрыв рот. Размах крыльев коршунов, его зоркие глаза, и светящаяся штука в лапах — Слепой не может отвести взгляд. Глядит зачарованно, почти расстраивается, когда коршун улетает. За пределы видимости из окна, за Дом. Может, садится на крышу, а может летит дальше. Выбирает себе место, где можно хорошо поужинать. Слепой сомневается, что в лапах у коршуна еда. Опускает руку, прижимает её к себе. Пальцы замёрзли от холода стекла, от прохлады покинутого Дома. Слепой касается бумажки в кармане. Пальцы сразу оттаивают, на лице рисуется улыбка. Кривая, безвкусная. С ней Слепой возвращается, прикрывает глаза. Открывает, когда чувствует тепло. Тёплый ветер, тёплые лучи заката. Тёплая бумажка в кармане. Тёплая глазу картинка. Мотоцикл, закрытый на все замки дом. И поле с сусликами неподалёку. Слышно, как они стрекочут, пищат, и прыгают. Слепой усмехается, думает, что это играются суслики-дети. Судя по пискам, их больше десяти. Слепой не завидует никому. Ни самому младшему, ни самому старшему, не родителям выводка. Слепой заслушивается скрипом террасы. Стоит около двери, но не входит в дом. Смотрит на краски заката, слышит писк зверьков. Слышит, как машут крыльями трясогузки и воробьи. Слушает стрекоз, и капли воды. Нужно подлатать крышу, но Слепой об этом не думает. Стоит, пока солнечные лучи подсвечивают пыль на одежде. Стоит, когда они ласкают его лицо. Прогревают глаза, бледные губы, отсвечивают от тёмных волос. Слепой открывает глаза. Щурится, глядит на закат. Тогда рождается он.       Мальчик. Он рождается из последних лучей, из ткани неба, с рыжими и розовыми разводами. Медленно выплывает. Сначала прозрачный, лёгкий, как паутинка на солнце. Обретает чёткость постепенно. Мальчик рождается из жёлтых кленовых листьев, хотя на улице лето. Приносит их с собой застилает ими зелёную траву. Рождается из ржи, из тёплых полей, из ржания лошадей. Из приятного дерева и колодезной воды. Робко ступает на траву, а в руках жёлтые кленовые листы. Мальчик с русыми кудряшками и узкими плечами. Он милый, заботливо одетый Родителем. Вельветовые коричневые брюки и рубашка, на два тона светлее. Мальчик улыбается, Слепой стоит с открытым ртом. Видит рождение здесь впервые. Слепой смотрит на русые локоны, что-то вспоминает. То ли старческие руки, тяжёлые и грубые. То ли тёплый ковёр, включённый телевизор, шелест бумаги. И крики, крики, крики. Слепой отгоняет от себя воспоминания, хотя мальчик навевает их всё сильнее. Слепой спускается, доски скрипят. Теперь не так тепло, как раньше. Слепой делает два неуверенных шага, но не подходит к мальчику. Мальчик робко озирается. Улыбка делает его лицо немного жалким, разбитым. Расколотым шрамом, полученным в глупых обстоятельствах. Но Слепой считает, что мальчику улыбка идёт. Мальчик не маленький, чуть ниже Слепого. Его ровесник. Он ступает на огромные, жёлтые листы. Ступает аккуратно, боясь их повредить. Смотрит на Слепого, почему-то разжимает руки. Кленовые листы выпадают из рук, тихо шелестят. Шепчут вопросы. Мальчик медленно наклоняется, готов упасть. И падает, но Слепой подбегает. Хватает мальчика за плечи, поднимает. Бумажка в кармане обжигает кожу, прожигает ткань насквозь. Рукам тоже тепло, Слепой не выпускает мальчика. Одну его руку закидывает за шею. Греется, поддерживает. Молчит, кусает губы. Идёт к дому. Он понимает, зачем мальчик здесь. Понимает, но оставляет это понятие до лучших времён. Кладёт мальчика на кровать. Тот покашливает от пыли, лениво осматривается вокруг. Слепой лезет на чердак. Проклинает весь свет из-за шатающиеся лестницы, залезает в месторождение пауков, пыли, запаха старых книг. Пыльных пластиковых и стеклянных банок, линолеума и грязных, выцветших рулонов обоев. Среди всего хлама Слепой находит раскладушку. Улыбается в воздух. Со стороны кажется, что это усмешка и Слепой насмехается. Но это не так. Он благодарит, и даже не думает удивляться. Чуть дальше от раскладушки находит запыленный чехол от скрипки. Стучит, содержимое глухо отзывается. Слепой знает, чем будет заниматься мальчик. Спускается к нему. Смахивает пыль с раскладушки, расстилает её. Проклинает Македонского, за то что тот никогда не объясняет, как вставлять одеяло в пододеяльник. Проклинает всех, но в итоге мальчик оказывается на раскладушке. Поют пружины, но Слепой уверен, что они не будут мешать спать. Мальчик мечется по подушке, закрывает уши руками. Изредка постанывает. Слепой не сразу понимает, что ему больно. Находит в ящике стола бинты, находит и таблетки. Последние пропитаны Могильником. Ностальгическим, но всё ещё неприятным запахом. Их мало, Слепой решает оставить на крайний случай. Заматывает голову мальчика бинтами. Где-то сухими, где-то смоченными в холодной воде. Мальчику легче, он засыпает.       Слепой ухаживает за ним ещё три дня. Первый самый крикливый. Слепой глядит на мокрое лицо, искажённое болью. Не знает, что делать, просто сидит. Надеется, что суслики не бегут с поля. Не жалуются хозяину из-за криков у соседа. Слепой поглаживает мальчика по лбу, тот ненадолго замолкает. Достаточно, чтобы вдохнуть и выдохнуть. Моргнуть пару раз. Потом ему снова больно, крик. Слепой кормит мальчика яблочным пюре. Яблоки срывает с ничейной яблони, которая растёт неподалёку от участка. Яблочки спелые, сочные. Шкурка красная, с неровными жёлтыми разводами. Слепой учится пользоваться блендером, понимает всё быстро. Уже знает, сколько сахара добавить, сколько нажимать на кнопку. Скармливает мальчику три столовых ложки пюре. Тот ест неохотно, хочет выплюнуть. Дальше крик, мокрые бинты на висках и немые мольбы. Ночь Слепой почти не спит. Поглаживает мальчика по лбу. Держит ладошку, которую тот ему протягивает. Слепого ударяет теплом — не так, как той рукой из прошлого. Ударяет резко, неожиданно. Но не больно, нежно. Слепой поглаживает ладонь, смотрит в глаза мальчику. Те перемешиваются со слезами, горячими частыми каплями. Второй день похож на испорченный банан. Почерневший, сморщенный. Мальчик поскуливает, не ест и не спит. Слепой наоборот — почти весь день торчит на кухне или в постели. Глядит на спокойное небо, молча спрашивает у воздуха. Никто не слышит, что именно. Воздух отвечает. Слепой держит мальчика за руку, чуть не засыпает так. Третий день — как сахарная вата. Небо розовое, как щёчки младенца. Трава мокрая от ночного ливня. Мальчик больше не кричит, в основном спит. Не говорит, не реагирует на звуки. Слепой отдыхает, набирает яблок про запас. День подходит к концу, Слепой сидит на раскладушке. Мальчик спит. Слепой глядит на закат, на рыжую поверхность неба. Как ржавчина на старой горке. Слепой потирает шею. Переводит взгляд на мальчика. Убирает кудри со лба. Расплывчато видит, что скрывается за черепной коробкой. Какие-то люди, много людей. Слишком много людей, чтобы их не бояться. Цветастые книжки и учителя. Те говорят по слогам, странно машут руками. Мальчик пытается, но у него не выходит их понять. Также он не понимает светловолосую женщину. У той открывается рот, так часто и отрывисто. Мальчик пытается читать по губам, но они дёргаются. Слепой отводит взгляд, убирает руку. Пересаживается на свою кровать. Он понимает, что женщина кричит. Мальчик — нет. Слепой засыпает, полный скованности. Прогоняет из сна крики и удары, прогоняет почти всё. Оставляет лишь цветастые книжки, альбомы с яркими рисунками. Спит долго, детские картинки лениво ползают перед глазами. Просыпается странно. От тонких звуков, искусственных писков. Они блуждают по комнате, пропитывают простыни и деревянные стены. Слепой просыпается, медленно открывает глаза. У окна фигура — растрёпанные кудряшки, скрипка на плече. Мальчик играет. Неумело, держит смычок неправильной, детской хваткой. Смотрит в пожелтевшую книжку, тонкую как Слепой. Исправляется. Играет снова, скрипка пищит. Возможно, рыдает. Слепой садится, свешивает ноги с кровати. Глядит мальчику в спину. Удивляется. Мальчик оборачивается, растягивает губы. В руках у него быстро оказывается блокнот и ручка. Слепой настойчиво, но аккуратно, берёт их. Старается не дёргаться от прикосновений пальцев. Не получается. Слепой пишет. «Кто ты? Откуда?». Мальчик отвечает, пишет быстрее. «Глухой. Оттуда же, откуда ты». Смотрит Слепому в глаза. Спохватывается, вспоминает, дописывает. «До Дома». Слепой хочет помотать головой, но лишь моргает. Берёт ручку из тёплых пальцев. «Прости. Больше не буду подобное спрашивать». Глухой улыбается, махает рукой. Возвращается к скрипке. Та издаёт несколько жалостливых звуков. Они пропадают, не доносятся до душевой кабины. Слепой смотрит на мокрый пластик, улыбается. Криво, надломано.       Слепой перестаёт считать дни. Не использует слова «завтра» и «позавчера». Не хочет думать, есть ли они здесь. Но точно знает, что здесь есть Глухой. Тот выздоравливает, больше не кричит. Сам готовит яблочные оладушки, сам достаёт скрипку из чехла. Изредка пытается что-то сказать. Перед зеркалом, в ванной. Знает, что получается коряво. Но не расстраивается, а улыбается от уха до уха. Слепой расслабляется, просыпается под плач струн и смычка, шелестение страниц. Засыпает под них же. Сидя за завтраком, вспоминает кое-что. Опять лезет на чердак, Глухой удивлённо следит за ним. Слепой слезает, с огромным чемоданом в руках. Тот прочный, некогда бежевого цвета. Сейчас же сливается с пожелтевшими страничками нотных учебников Глухого. Слепой поглаживает чемодан по жёлтой туше. Заговорщицки глядит на всё вокруг. Через несколько часов Глухой заходит на кухню. Обнаруживает Слепого, всего вымазанного в краске. По белым локтям течёт, на щеках размазывается. Чёрные, жёлтые пятна и струйки. Слепой увлёкся. Посмеивается с себя самого, но посмеивается беззвучно. Глухой смотрит на акварельные листы. Вот Дом, вот незнакомый ему человек. Сидит спиной, почему-то лысый. Вот знакомое ему здание, а вот он сам. В коричневой рубашке, рядом с морем. Солёные брызги и поле пшеницы. Глухой смущается, держит лист в руках. Аккуратно кладёт его, старается не смотреть на Слепого. Тот тоже смущён. И удивлён, что вообще может смущаться настолько сильно. Слепой отмывает пальцы и локти, закручивает тюбики с краской. Из комнаты доносится скрип, писклявый и насмешливый. Но более мелодичный, Слепой заслушивается. Фигура в коричневой рубашке вновь у окна, смиряет глазами чёрные строчки. Скрипка не пищит, не плачет. Выводит мелодию, неумело, со вскриками. Слепой стоит в дверях, слушает. Трогает пальцем косяк, задумывается. Глухой играет, и играет часто. Слепой рисует, складывает акварельные листы под кроватью. Один лежит под раскладушкой Глухого. Тот достаёт его часто, любуется. Слепой смущается от записок с надписью «Красиво». Отвечает «Спасибо», улыбается. Губами, но не щеками. Глухой не пишет, что выглядит это странно. Наоборот. «Люблю, когда ты улыбаешься». Смущаются оба, Слепой потупляет взгляд. Слепой любит вечерние дожди, любит под них спать. Глухой же боится стука капель, не любит смотреть на мокрые стёкла. Будит Слепого запиской. «А как звучит дождь?». Слепой пишет, что дождь напоминает плач ребёнка. Пишет, что когда капли бьются об затылок, слышен глухой звук. Не ушами, а внутри головы, сзади. Глухой читает, улыбается. Больше не боится. Якобы случайно касается пальцев Слепого. Тот прячет взгляд. Прячет и блокноты с набросками Глухого. Он рисует, когда тот ещё, или уже, спит. Зарисовывает его сонного, рисует Глухого с любимой чашкой в руках. Рисует его со скрипкой, со смычком в пальцах. Рисует и карандашом, и краской. Понимает, что рисунков Дома и его обитателей меньше, чем набросков Глухого. Те неряшливые, сделаны на скорую руку. Но Слепому нравится их делать. Глухой разучивает новую мелодию. Та громкая, водит смычком резко. Слепой рисует на кухне. Рисует Глухого, проваливается сквозь шершавую поверхность акварельной бумаги. Оттуда его выбрасывает крик скрипки. Дерево кричит, кричит смычок, кричит вся комната. Но Глухой молчит. Слепой видит фигуру, как по голым рукам бьют порванные струны. Фигура плачет, но молчит. Слепой обрабатывает ранки от тонких струн. Не пишет, не говорит. Не уверен, что умеет делать последнее. Клеит пластыри на нежную, покрасневшую кожу. Понимает, что с Глухим что-то не то. А что не то показывает дождь.       Ливень. Обычно они идут ночью, но этот решает пролиться днём. Слепой пропускает, как он начинается. Рисует, водит старыми кисточками по шершавой бумаге. Дождь постукивает мокрыми пальцами по стеклу. Робко, тихо. В глубине дома об донышко оцинкованного ведра ударяется капля. Крыша протекает, но Слепой и не думает о ней. Нестройно ударяются две ещё две капли. Ещё три, и дождь колотит кулаками в стекла. Капли звонко отскакивают от них, приземляются на траву. Дождь хлещет по ступенькам, ведущим на террасу. Хлещет по яркой траве, по тушам бочек. Барабанит по крыше, прокатывается дробью над головами. Барабанит по навесу над соседом, по полю. По норам сусликов, по их юрким тельцам. Барабанит, просачивается сквозь крышу частыми каплями. Те растворяют непривычную для дома тишину. Слепой озирается. Стук капель об оцинкованное ведро разносится по всему дому. Слепой запоздало соображает «Крыша!». Вздыхает, смотря на мокрые стёкла. Не слышит шорохов от починки скрипки в комнате. Доходит до неё, заглядывает, держась за дверной косяк. Никого. Скрипка лежит на раскладушке. Ремонт идёт полным ходом, несколько запасных струн уже натянуты. Рядом валяется смычок. Но мастера нет. Слепой неохотно выходит из дома. Движется медленно, плавно. Озирается, выглядывая из тёплого дома на холодную, мокрую улицу. Слепой крутит головой, видит Глухого. Тот стоит неподалёку от дома. Под дождём, чуть задрав голову. Кудряшки липнут к затылку, светлыми разводами прилипают к шее. Глухой стоит, смотрит на тёмное небо. Тучи тоже кудрявые, их вихры слипаются друг с другом. Небо тёмное, низкое. Грохочет гром. Глухой стоит, пытается услышать плач ребёнка. В перестуке капель, в шуме выливающейся из бочек воды. Или раскат грома. Или шаги Слепого. Тот подходит. Становится перед Глухим, только потом касается его сгиба локтя. Чтобы не напугать. Хочет увести. Глухой смотрит на чёрные пряди, пытается услышать, с каким звуком о них разбиваются капли. Холод обволакивает два тела, накрывает их своим саваном. Одежда липнет к спине и животу, быстро промокает. Жирные водные капли скатываются с рук. Другие приземляются на чёрную футболку. И светятся, как мелкие звёздочки на ночном небе. Слепой смотрит на Глухого, смотрит ему в глаза. Не слышит, как водные потоки съезжают с навеса над мотоциклом. Не чувствует, как футболка прилипает к спине. Глаза как глаза, то ли голубые, то ли зелёные. Такие глаза называют хамелеонами. Слепой засматривается, хочет отвести взгляд. Зажмуриться, закричать. Но взгляд Глухого останавливает. Слепой понимает, что Глухой врёт. Врёт, когда пишет, что он оттуда же, откуда Слепой. Глухой отсюда, рождён робким воздухом, секретами от друзей и мокрыми крышами. Слепой кусает губы. Глухой смотрит на него, смотрит пристально. Будто спрашивает, хотя вот, уже не «будто». Протягивает бумажку. Та мокрая от частых капель, но всё равно обжигает теплом. Подпаливает ногти Слепому. «Ты здесь видишь. А почему я не слышу? Почему?!». Последнее слово, как крик уставшей мамаши. Неприятен, когда ты — случайный прохожий. Обидный, когда ты — ребёнок. Слепой убирает бумажку в карман. Обнимает Глухого за плечи, прижимает к себе. Оба мокрые, по волосам текут капли воды. Слепой утыкается в плечо, вдыхает запах мокрой ткани. И Глухого. Дышит, обнимает. Чувствует тёплые руки на мокрой спине. Тепло, хотя воздух вокруг холодный. Слепой понимает. Глухой рождается тогда, среди разрисованных стен и Леса. Меж жёлтых, оранжевых кленовых листьев Глухой умирает. Медленно, как замёрзший мальчик на улице. Сначала Слепой думает, что дождь становится сильнее. Только потом понимает. Глухой хнычет. И хочет это слышать. Слышать, как бегут слёзы по щекам, слышать всхлипы. Слышать, как Слепой — друг, отец, кто-то ещё, — шепчет «тихо-тихо, я тут». Шепчет на ушко, обдаёт его тёплым дыханием. Но Глухой не слышит. Не слышит, и плачет ещё сильнее. Чувствует мокрые руки на такой же мокрой спине. Слепой поглаживает, прижимает Глухого к себе. Хочет поменяться с Глухим местами. Он давно привык к заслонке из темноты перед глазами. Привык знать, но не видеть, что следует за каждым шагом. Всхлипы Глухого рассекают мысли на мелкие щепки. Глухой слегка отстраняется. Капли дождя разбивают дорожки от слёз. Щёки мокрые, глаза красные. Глухой робко касается скулы Слепого. Слепой не дышит, забывает, как. Одна ладонь где-то внизу, её Слепой не чувствует. Другая на загривке у Глухого, её обжигает теплом. Теплом, и каплями дождевой воды. Глухой касается щеки. Немного подросшей от яблочных оладушек, окаймленной чёрными прядями. Глухой двигается первым. Касается губ Слепого, быстро и мимолётно. Трогает скулу, но убирает руку. Касается так, будто ему запрещают это делать. Слепой продолжает, пальцы сгорают на загривке. Глухой близко, от этой близости Слепого ударяет теплом. Едко, метко. Пальцы подрагивают, губы тоже дрожат. Не сильно. Слепой целует мокрые губы, проводит кончиками пальцев по влажным щекам. Глухой — сборище ровных рукописных строчек на бумаге, запаха дерева и медленной мелодии скрипки. Глухой касается плеч, живота под футболкой, касается спутанных прядей. Дотрагивается до мокрого, тёмного затылка. Слепой растворяется в мокрых кудряшках, в искусанных губах, в тёплых руках Глухого. Кеды вымокли насквозь, как и брюки. Слепой не помнит, как доходит до порога. Не помнит, как долго они с Глухим стоят на крыльце. Глухой робеет, смущённо проводит пальцем. От сгиба локтя до запястья Слепого. И обратно. Слепой тает, как мороженое. Как краски заката, когда солнце уже скрывается.       В доме Слепой понимает, как замерзает в мокрой одежде. Как болят губы от долгих поцелуев. Как неловко смотреть на Глухого, брать ручку. Ему впервые хочется говорить, говорить много и долго. Хочется говорить больше, чем снять с себя мокрую одежду. Слепой понимает, что Глухому тоже. Понимает, что у того нет выбора. Немного грустит. Глухому сложно уложить всего себя в ровные рукописные строчки. Слепому это не представляется возможным. Они сидят, смущённо поглядывают на друг друга. Заискивающе глядят на блокнот и ручку. Слепой сгорает под взглядом Глухого. Боится истлеть, прогореть. Уходит в ванну, переодеваться. Приходит, а ровные строчки уже на бумаге. «Теперь ты перестанешь скрывать блокноты с набросками? Где только я. Рисунки красивые, не стоит их прятать». Слепой закрывает лицо руками. Беззвучно смеётся. Глухой подходит со спины, обнимает. Слепой ведёт того переодеваться, повторяя слово «заболеешь» в записках больше десяти раз. В роли ужина чай и записи. Касания пальцев, взгляды в глаза. Ручка, нагретая в чужих ладонях. Глухой любит чай, любит смотреть, как его заваривает Слепой. Слепому нравится смотреть на Глухого, который пишет. Любит читать ровные строчки. Глухой притворяется, будто спит. В кровати Слепого. Тот понимает, ложится рядом. Обнимает, утыкается носом в изгиб шеи. Глухой расчёсывает пальцами волосы Слепого. Медленно перебирает мокрые прядки. Целует в висок. Слепой рядом с тёплым Глухим засыпает почти мгновенно. Видит во снах доброго кудрявого мальчика. Тот не вспоминает об кричащих женщинах, учителях и детских книгах. Помнит о тёплых руках, об длинных чёрных прядках. Помнит кличку любимого кота и лошади, помнит, как бегает от больших людей. Утром Глухой просыпается от запаха яблочных оладушек с кухни. Облизывается, видит рядом с собой записку. «Ты слышишь больше, чем они, чем я. Чем все вместе взятые». Глухой быстро моргает, идёт на кухню. Обнимает Слепого, крепко-крепко. И, кажется, знает, что тот говорит «Доброе утро».