33-го августа несуществующего лета

      Купленная на заправке содовая закончилась слишком быстро; Минхо вертит пустую жестянку в руках и думает о том, что стоило, наверное, взять обычную воду, потому что сейчас от остатков сахара на языке жажда вернулась с новой силой.       За окном пролетают до боли знакомые поля и долины, по большей части ещё зелёные и цветущие, но внимательный взгляд кое-где выхватывает клочки пожелтевшей травы и небольшие пятна облетевших листьев под деревьями.       На календаре уже пятнадцатое августа — наверное, пора.       — Минхо-я, не стучи по этой дурацкой банке, будь добр, — ворчливый отцовский голос раздаётся с сидения прямо перед ним. Вздохнув, Минхо отправляет бесполезный алюминий в импровизированную мусорку (читай: соседствующий с ним пакетик с парой ярких обёрток и опустевшей пластиковой бутылкой из-под минералки).       — Долго ещё? — вновь выглядывает в окно, потому что с одной зыбкой палочкой связи занятия интереснее не придумаешь.       — Ты как будто в первый раз, — с мягким укором отзывается мама, отложившая на пару минут своё вязание и снявшая очки-половинки, чтобы дать глазам передохнуть. Минхо всегда поражался её практически сверхъестественной способности орудовать крючком или читать книги с мелким шрифтом, пока отец — тот ещё лихач, когда дело касается шоссейных дорог — легкомысленно идёт на обгон всего, что встречается по пути, заставляя машину то и дело вилять и подскакивать. Сам юноша уже давным-давно приучил себя как следует пристёгиваться даже на заднем сидении, если выбираются дальше высоченных новостроек, обозначающих собой черту города.       — Минут двадцать где-то, — вновь слышится со стороны отца; он сворачивает с основной дороги влево, и Минхо уже видит вдалеке яркие точки крыш их дачного посёлка, а также зеркальную гладь воды, с такого расстояния напоминающую по размерам начищенную до блеска двухрублёвую монету.       — Кстати, вчера созвонилась с Союль, — решив, по всей видимости, что хватит прохлаждаться, ведь очередная пара тёплых носков не ждёт, женщина вновь берёт в руки кипу тёмно-зелёной пряжи и принимается ловко орудовать поблёскивающим в свете закатного солнца металлическим крючком. — Оказывается, они там уже всё лето!       Ким Союль — давняя соседка по дачному участку, с которой мама Минхо подружилась в первый же день, пригласив на чай, едва та успела вылезти из машины и бегло осмотреть новое недвижимое приобретение. Ходят легенды, что у неё есть муж — успешный адвокат со своей нотариальной конторой — но лично Минхо его ни разу не видел, хотя иного объяснения материальному положению Кимов нет: Союль — домохозяйка с момента рождения старшей дочери.       — «Они»? — переспрашивает отчасти для того, чтобы разговор не затух (сидеть два часа в молчании весьма обременительно), отчасти для того, чтобы не начать злорадствовать раньше времени.       — Да, Союль с детьми, — без задней мысли отзывается мама, а Минхо уже всего распирает от желания ляпнуть что-нибудь ехидное. — Чонён закончила магистратуру и приехала домой на всё лето, прежде чем приступать к работе в столице. Такая умница, горжусь ей как своей!       — Мам, я сижу вот прям здесь, — недовольно бурчит Минхо, скрестив руки на груди. Та заливисто смеётся, прежде чем ответить:       — Тобой я тоже горжусь, мой зайчик, — пропустив мимо ушей сердитое фырканье сына («Просил же не называть меня так!»), продолжает: — Сынмин в этот раз тоже вырвался. Она сказала, закрыл сессию досрочно, да ещё и на все пятёрки.       Одинокое «хорошо» в зачётке, непонятно как затесавшееся туда, заставляет поджать губы и прикусить язык: Минхо посетил аж три пересдачи, но преподавательница пожала плечами, мол, ничем не могу помочь. Мама тогда сказала, что ничего страшного и оценки — глупость, переживать из-за которой нет объективных причин, но сейчас всё равно косвенно сравнивала его успехи с достижениями неметафорического сына своей подруги.       Минхо раздражённо отвернулся к окну, стараясь не вслушиваться в продолжение воодушевлённого монолога родительницы.

⁂ ⁂ ⁂

      Отец как всегда припарковывает машину под старой яблоней, что уже пару лет не плодоносит; мама как всегда бросается упрёками: «Вот упадёт эта гигантская ветка на крышу — ты же потом все мозги проешь, ища виноватых».       Минхо выкарабкивается с заднего сидения, разминает затёкшие за время долгой поездки конечности и безмолвно идёт открывать багажник, чтобы начать перетаскивать вещи.       Они приехали всего на неделю в надежде успеть застать ещё тёплый водоём да насобирать грибов для засолки и чабреца к чаю в лесу, что окружает посёлок — по крайней мере, таковы планы матриарха Ли. Отец же, как думается Минхо, пару раз заставит себя выйти ни свет ни заря на рыбалку, днём будет неприкаянно шататься по участку в поисках чего угодно, что можно было бы починить, а вечера проводить на крыльце, читая очередную около-конспирологическую книжку о причинах и последствиях распада ссср.       Деревянные ступеньки приветливо поскрипывают, пока Минхо, нагруженный двумя огромными сумками и рюкзаком за спиной, взбирается по ним к входной двери. Вставляя ключ в замок, покрытый россыпью оранжевых пятнышек ржавчины, он бросает быстрый взгляд на соседний участок: в успевших опуститься сумерках неестественно жёлтый свет из окон как будто стал ярче; снаружи никого нет, зато слышны разговоры и смех внутри.       — Сейчас быстренько разберёмся со всем этим, поставим чайник и позовём Кимов, — с энтузиазмом щебечет мама, входя в тёмную прихожую вслед за сыном и сбрасывая собственную ношу на старенькую лавку в углу. Минхо тяжело вздыхает, но не говорит ни слова.       Дом у них не самый большой в округе, зато добротный: два этажа, просторная кухня, несколько спален, одна из которых, считающаяся гостевой, в отсутствии посетителей больше напоминает обычную гостиную с телевизором и широким мягким диваном.       Обернувшись, Минхо видит, что отец тащит остатки вещей — значит, возвращаться к машине не надо. Он подхватывает одну из принесённых им спортивных сумок и ловко взбирается на второй этаж по крутой лестнице: именно там его обитель.       Лестница ведёт не прямиком в комнату, а на узкий балкон, вмещающий одинокое старое кресло да тумбочку с потёртыми наклейками, которые Минхо налепил, когда ещё ходил пешком под стол. Рядом с дверью самая обычная лампочка с верёвочным выключателем; Минхо дёргает за покрытый бусинами шнурок, заливая пространство вокруг себя золотистым светом: значит, отец уже добрался до рубильника.       В его здешней спальне никаких изменений (разве что новообретённый слой пыли): у дальней стены расположилась ненавистная панцирная кровать с двумя матрасами, иначе спать на ней невозможно, и ворохом подушек; рядом с ней стол, покрытый аляпистой скатертью, а на ней — видавшая виды лампа под линялым абажуром, который когда-то был изумрудно-зелёным, да несколько книг, оставленных во время прошлых поездок.       Минхо плотно запирает дверь, чтобы мошки не летели, бросает поклажу у темнеющего справа шкафа и даёт себе короткую передышку, прежде чем щёлкнуть выключателем и приниматься за дело.

⁂ ⁂ ⁂

      Едва лишь пыль вытерта, вещи разложены и убраны на полки, а сам переоделся из дорожного наряда в растянутую футболку и спортивные шорты, Минхо слышит оклик с первого этажа:       — Минхо-я! Спускайся!       Несколько секунд назад он, опустившись на неудобную кровать, пытался листать ленту инстаграма, которая загружала один пост на каждые десять, как вдруг снаружи послышались шаги, неумолимо приближающиеся по хрустящей дорожке, засыпанной гравием, а затем — высокий женский голос, воскликнувший: «Семейство Ли, наконец-то!».       Минхо максимально тихо спустился по лестнице, избегая выученные за годы владения домом особенно скрипучие места, и выглянул из темноты крохотного прохода в ярко освещённую кухню, чтобы проверить обстановку.       Мама хлопотала у чайника, наполняя кипятком разномастные чашки, не забывая при этом поддерживать активный разговор с новоприбывшими; отец насыпал купленные с утра конфеты и печенье в маленькую плетёную корзинку, попеременно вставляя свои пять копеек в непринуждённую беседу, журчащую вокруг.       На диване сидят трое: женщина, молодая девушка и юноша приблизительно его возраста. Минхо поджимает губы, едва взглянув на него: на лице у того вежливая улыбка, но Ли не обманешь.       — Онни, как я рада, что вы все приехали! — нужно отдать должное: соседка говорит с такой неподдельной искренностью, что даже Минхо не смог сдержать короткой улыбки. — Со, которые через дорогу, были тут каких-то три дня за всё лето, а Ян, кажется, вообще не появлялись, если мне не изменяет память.       — Ян – это те, чей сын лет пять назад повадился наши яблоки воровать? — с добродушным смешком уточняет отец, ставя на стол доверху наполненную сладостями посудину и усаживаясь напротив гостей. — Чонин его зовут, вроде бы?       — Нет бы послушать свою мудрую жену да пройтись по соседям, чтобы познакомиться со всеми, в том числе и с ребятнёй, — с лёгкой укоризной отзывается мама, расставляя дымящиеся кружки перед всеми присутствующими, включая свободное место, зарезервированное, по всей видимости, для сына. — Помнишь их всех только по шалостям да баловству.       Супруг фыркает — один в один Минхо — и отпивает горячий чай, таким образом сворачивая тему.       Хороший момент, чтобы войти, не прерывая разговор. Будь его воля, вообще бы не спустился, но так тоже нельзя: Кимы всегда были добры и приветливы с ними (за одним-единственным исключением), да и Минхо хотелось бы пообщаться с приехавшей в кои-то веки Чонён — последний раз они виделись, когда юноше было лет семнадцать.       — Добрый вечер, — он робко показывается из-за угла, внутренне сжимаясь от пяти пар глаз, что синхронно метнулись в его сторону.       — Минхо-я! — соседка вскакивает с места и бросается к нему, тут же душà в неожиданно крепких для такой хрупкой фигуры, как у неё, объятиях. — Уже совсем взрослый, надо же!       — Здравствуйте, — тот смущённо прячет глаза в пол, пока женщина ласково приглаживает его чуть расстрёпанные тёмные волосы и пытливо всматривается в лицо.       — Союр-а, сейчас до смерти затискаешь, давай отпускай парня, — незлобиво подаёт голос отец; Минхо ему невероятно благодарен.       — Ладно-ладно, — шутливо надув губы, всё-таки дарует свободу и возвращается к своему месту.       — Нуна, привет, — усевшись на прибережённую специально для него табуретку (самую скрипучую и дышащую на ладан уже который год), Минхо радостно улыбается стиснутой между матерью и братом блондинке; та отвечает тем же, энергично кивая.       — Я тоже здесь, вообще-то.       Минхо борется с собой изо всех сил, чтобы не закатить глаза; сидящий рядом парень вовсю пялится на него, сменив показную вежливость на самодовольную ухмылку.       — Вот и поздоровайся, раз ты здесь, — Чонён легонько пихает младшего брата локтём, а последовавшее «Ау! Нуна, ты чего?» заставляет Минхо усмехнуться.       — Ладно, не начинайте, — с лёгкой досадой в голосе говорит мать Минхо, разворачивая яркий фантик шоколадной конфеты, а затем, словно противореча самой себе, риторически вопрошает: — Что с вами не так? Столько лет прошло, а вы всё не можете никак подружиться.       — Не говори, онни, это какой-то ужас, — подхватывает Союль — и в один миг они пускаются в традиционное метание жалобами на своих непутёвых сыновей, которые, кажется, совсем не способны найти общий язык.       Отец помолчал какое-то время, съел пару печений, а затем, видимо, не желая участвовать в происходящем, обратился к Чонён, завязав более безопасный разговор о магистратуре и месте будущей работы.       Рассевшийся рядом Сынмин сохраняет гробовое молчание, создавая иллюзию чрезвычайного увлечения смарт-часами, что обхватывают его запястье, и ничуть не желая завязывать беседу. Впервые за всё время Минхо был с ним заодно; пригубил свой чай (всё ещё горячий настолько, что обжёг кончик языка) и бросил взгляд на пожелтевший циферблат часов, что висели над плитой: вечер обещает быть долгим…

⁂ ⁂ ⁂

      А вот утро, как известно, добрым не бывает — Минхо в очередной раз подтверждал правдивость выражения, угрюмо ковыряясь вилкой в яичнице после привычного беспокойного сна на скрипучей кровати.       — Я сюда зачем с вами приехал вообще?       — Не ворчи, пожалуйста, — мама стоит напротив и наполняет одну из сумок, которые освободили только вчера вечером.       Солнце в небе уже вовсю разыгралось, проникая лучами сквозь тонкую тюль и припекая спину. Минхо недовольно цокнул, отправляя в рот потускневший желток.       — Бабушка Ким – пожилая дама, ей надо помогать.       — А мы-то тут при чём?       — Минхо, — голос мамы резанул по ушам справедливой строгостью, и он прикусил язык, стыдливо опустив глаза в тарелку. — Союль попросила нас помочь. это всего на один день, завтра пойдём на пляж, а вечером – в лес, как и договаривались.       — Без разницы, — аппетит окончательно пропал; Минхо поднялся, скрипнув ножками стула по старым половицам, и понёс тарелку к мусорному ведру, чтобы избавиться от остатков завтрака.       Бабушка Ким — это, как закономерно приходит на ум, мама Союль. из того, что понял Минхо, живёт старушка не очень далеко отсюда, минут сорок, если постараться. Но Кимы в этот раз без машины — привёз их отец семейства в начале лета — а семидесятилетней женщине необходима помощь с огородом и починкой труб в доме.       — Чего ворчим? — отец вышел из родительской спальни; в руках — верный (и до ужаса тяжёлый) чемоданчик с инструментами.       Если Минхо ещё раз за сегодня услышит однокоренные к слову «ворчать», он точно кого-нибудь покусает.       — Бросаете меня на произвол судьбы, — саркастично отвечает сын, включая воду и принимаясь за посуду, которой оказалась полная раковина.       — Взрослый уже, кто тебя бросает? Или страшно одному тут ночевать?       Минхо очень хочется огрызнуться в ответ на насмешливый отцовский тон, но в очередной раз за утро он себя сдерживает, вместо этого с помощью губки вымещая раздражение на присохшей к одной из тарелок гречке.       В конце концов, если действительно станет не по себе, можно будет позвать Чонён-нуну — или самому прийти к ней — и как в старые-добрые времена поиграть в карты или посмотреть одну из кассет с гнусавой одноголосой озвучкой на их раритетном видеомагнитофоне.       Через час Минхо уже стоит у ворот, наблюдая за тем, как отец вместе с Сынмином отправляют в багажник немногочисленные сумки. Он даже помощь предлагать не стал: первый его рассердил своими насмешками ранее, а второй… комментарии тут излишни.       — Минхо-я, — обращается мама с пассажирского места; он подходит, облокачиваясь о дверцу. — Если что-то случится, звони: связь тут уже нормальная, там, вроде, тоже должна быть ничего. Мы приедем завтра часам к десяти утра.       — Понял, — всё ещё немного обидно, но горбатиться на чужом огороде или, упаси боже, стать свидетелем отцовского сантехнического гения — чересчур даже для него, так что он рад, что ему не предложили поехать.       — Сынмин-а, давай обнимемся на прощание, — голос Союль с другой стороны машины заставляет Минхо дёрнуть головой вверх настолько резко, что, кажется, шея с непривычки хрустнула.       Сынмин? На прощание? Разве не Чонён… ?       — Не грызитесь тут сильно, — как по команде девушка выходит из дома и, быстро оставив позади короткую тропинку, вьющуюся между многочисленными цветочными клумбами на их участке, залезает в автомобиль, аккуратно захлопнув дверь.       Минхо смотрит на неё полными неверия глазами.       — Нуна, что за дела? Я думал, ты останешься, — самому не нравится этот капризный тон, но слова вылетают изо рта прежде, чем удаётся взять обиду под контроль.       Чонён звонко смеётся и, опустив стекло, протягивает руку, чтобы заботливо потрепать Минхо по волосам.       — Мы тут до самого конца августа, ещё успеем провести кучу времени вместе, не переживай.       Тот поджимает губы, но ничего не отвечает; девушка в конце концов убирает руку и чуть подаётся вперёд, говоря тише, чтобы матери, любящие перемыть сыновьям косточки, не ухватились за любимую тему для разговора:       — Я знаю, что вам сложно друг с другом, но Сынмин правда не такая задница, какой пытается казаться. Никто не заставляет тебя записывать его в лучшие друзья, но, если что вдруг, обратись к нему, он не откажет.       Минхо коротко кивает, а сам думает, что, скорее, решится пересечь вплавь тихий океан, чем попросит противного соседа об одолжении.       Когда машина скрывается за первым же поворотом, подняв за собой густую дорожную пыль, Минхо, не медля ни секунды, быстрыми шагами возвращается в дом.

⁂ ⁂ ⁂

      День проходит как-то бесполезно и натужно.       Сначала Минхо пытается читать, но усидеть на одном месте и сконцентрироваться оказывается слишком сложно, поэтому новая книга в яркой обложке отправляется на пол рядом с кроватью, присоединяясь к компании проводных наушников и пустого стакана для воды.       Думает о том, что нужно зарядить телефон — иконка в виде батарейки в углу экрана наполнена меньше, чем наполовину — но в итоге решает повременить с этим делом и сходить размять кости.       Здесь тоже приходится потерпеть неудачу: за время бесплодных попыток самообразования и просвещения небо успели затянуть сизые тучи, почти полностью спрятав солнце, да ещё и ветер какой-то по-осеннему холодный поднялся. Перспектива попасть под возможный колючий ливень совсем не радует.       Минхо стоит на крыльце, сердито скрестив руки на груди и нахмурившись, смеряя гневным взглядом природу вокруг так, словно его открытое негодование — самое действенное противоядие от скверной погоды.       К сожалению или к счастью, но мир устроен немного иначе.       Он нехотя поворачивает голову в сторону участка семейства Ким: Сынмин тоже на крыльце, сменил утренние шорты на штаны, а на футболку накинул олимпийку, и сейчас с выражением вселенского умиротворения на лице перелистывает небольшой томик в чёрном переплёте.       Словно почувствовав на себе чужой взор, Сынмин отрывается от чтения и поднимает глаза на соседа, встречаясь с ним взглядом; попавшись с поличным, Минхо сразу же делает вид, что донельзя увлечён дешёвой зажигалкой, которую отец в спешке забыл на широких деревянных перилах.       — Что, не хватает ума развлечь себя более интеллектуальным способом? — несмотря на то, что голос Сынмина раздаётся немного издалека, нотки ненавистной Минхо издевательской насмешки переданы максимально чётко.       Он кривит губы и, не переставая щёлкать механизмом, раздражённо язвит в ответ:       — Ты, должно быть, уже эксперт, а? Тухнуть здесь три месяца подряд я бы и врагу не пожелал, но вот твоя неудача мне греет душу.       Бинго: глумливая ухмылка на чужом лице сменяется гримасой недовольства. Минхо знает, куда бить, ведь за столько лет успел уяснить, что для Сынмина нет несчастья хуже, чем провести на даче больше пары дней.       Вместо возражения Ли слышит скрип половиц, а затем — характерный звук двери, которую захлопнули слишком сильно.       С чувством выполненного долга Минхо машинально прячет зажигалку в карман шорт и тоже возвращается в дом.

⁂ ⁂ ⁂

      Из-за непроницаемого покрывала туч кажется, будто вечер наступил быстрее. За небольшими горами, что полукругом огибают дачный посёлок, слышны приближающиеся раскаты грома; лилово-серое небо то и дело вспарывает молния, но дождь, кажется, пока что временит.       Когда Минхо наконец отрывается от игры на телефоне, оказывается, что бездумно завис там почти на несколько часов. Он остановился-то лишь потому, что сверху выскочило назойливое уведомление об оставшихся пятнадцати процентах заряда вместе с настойчивой просьбой подключить устройство к сети.       Отбросив еле живой гаджет на сиденье рядом, Минхо поднимается с дивана и, потянувшись, топает к выключателю у двери.       По странному стечению обстоятельств тот никак не реагирует.       — Что за херня? — в пустом тёмном доме собственный голос раздаётся неожиданно громко; поёжившись словно от холода (на самом деле ему не по себе), Минхо в очередной раз за сегодня выходит на крыльцо.       Из каждого дома на их улице на него смотрят жуткие чёрные глазницы окон. Конечно, бо́льшая часть из них и не должна гореть — хозяева далеко, в городе — но те, в присутствии владельцев которых Минхо уверен, точно также померкли.       Он рефлекторно поворачивает голову к участку ближайших соседей: за стёклами непроглядная мгла.       Минхо ругает сам себя на чём свет стоит, когда с последним десятком процентов набирает мамин номер, молясь, чтобы ответила как можно скорее: звонки жрут батарейку с таким же аппетитом, как его любимая игра.       — Да, зайчик, привет, — связь не особо устойчивая, но, если немного напрячь слух, разговаривать можно.       Минхо игнорирует ненавистное прозвище, переходя сразу к сути дела:       — Мам, почему у нас света нет?       — Нет света? А у остальных?       — У остальных тоже, — с плохо скрываемым беспокойством отвечает сын.       Нет, он совсем не боится темноты, упаси боже, но, давайте будем честны, перспектива куковать всю ночь в кромешной тьме в просторном доме, да ещё и в одиночку, не обрадовала бы даже самых смелых из нас.       — Хм, может, молния в вышку ударила?.. Или в один из соседских домов… — тон у мамы спокойный, будто она всего-навсего решает, что надеть под палящее солнце: широкополую шляпу или кепку.       Минхо раздражённо выдыхает, когда телефон прямо в ухо звенит объявить об оставшихся пяти процентах.       — Делать мне что?       — По-хорошему тебе бы проверить щиток, но ты же не станешь спускаться в подвал? — вопрос чисто риторический: мама в курсе, что туда Минхо ходит раз в пятилетку и обязательно с кем-нибудь за компанию. — В любом случае, мы сейчас сделать ничего не можем, только когда вернёмся утром. В навесном шкафу, где специи, соль и всякая всячина, есть пара свечей, а–       Не позволив маме договорить, телефон предательски разряжается.       — Блять, — в таком всеобъемлющем мраке кажется, что даже шёпот превышает допустимое количество децибел. Он убирает ставший бесполезным смартфон в карман и тут же нащупывает схваченную до этого отцовскую зажигалку — везение просто несказанное.       С помощью крохотного пламени ему удаётся найти ровно две свечи — хотя, наверное, справедливее было бы сказать полторы: одна сожжена до половины, другая целая. В качестве подсвечника он берёт старую запыленную стопку, стоящую рядом с жизненно необходимой находкой. Здесь действительно нагромождена всякая всячина...       Минхо водит трепещущим огоньком по тому концу свечи, который без фитиля — нужно немного растопить воск, чтобы не упала — как вдруг раздаётся оглушительный в своей настойчивости стук в дверь.       — Будет чудом, если я сегодня не откинусь, — цедит сквозь зубы, устанавливая свечку и даруя ей жизнь дрожащими пальцами: непостижимым образом ему удалось удержать зажигалку, когда вздрогнул от неожиданности, но сердце всё ещё колотится как бешеное.       В неверном зыбком пламени предметы вокруг приобретали сомнительные очертания, поэтому Минхо, буквально в несколько шагов преодолев расстояние от открытой кухни до двери, распахнул её вовсю, даже не спросив, а кто, собственно, пришёл.       За ней с крайне недовольным видом стоит Сынмин.       — Ты что здесь забыл? — Минхо моментально копирует его выражение лица и прикрывает створку чуть больше, чем наполовину.       — Не думай, пожалуйста, что я по своей воле, — устало выдыхает, будто заставили кирпичи таскать, прежде чем продолжить: — Твоя мама позвонила, сказала, что твой телефон походу разрядился. Попросила передать, что в одной из сумок под лестницей есть ещё фонарик.       Минхо молча кивает, переваривая: он ожидал увидеть на пороге, скорее, смерть с косой, чем невыносимого соседа, да ещё и с полезной информацией.       — Спасибо говорить не научили? Невежа.       — Жить надоело? — от того, как Сынмин закатил глаза, кровь вскипела в жилах: обязательно нужно достать, без этого совсем никак!       — Только подтверждаешь мои слова, — Ким со скучающим видом скользнул взглядом по медленно тающей свечке. — Достань фонарик хоть, а то для полноты образа викторианского мальца не хватает только чепчика и сорочки.       Минхо чувствует, как покалывает кончики ушей — то ли от стыда, то ли от праведного гнева — и смеряет Сынмина убийственным взглядом, когда тот вдруг делает шаг вперёд, пытаясь войти.       — Эй, я тебя не приглашал.       — Искать с этим допотопным устройством будешь? Я слишком уважаю твоих родителей, чтобы позволить их отпрыску спалить тут всё до тла в их отсутствие.       — Бля, мне не пять лет, завались, — огрызается Минхо, но соседа по неволе приходится впустить: у того в руках телефон с ярко сияющей вспышкой.       — Знаю, ведёшь-то себя на все три, — с очередным нарочито тяжёлым вздохом Сынмин подходит к лестнице, что совсем неподалёку, и освещает ворох дорожных сумок разной степени наполненности.       — Как же ты меня достал, — под нос бормочет Минхо, оставив свечу на тумбочке у входа и подойдя вслед; Сынмин этот его выпад игнорирует, всем своим видом давая понять, что сейчас предпочёл бы находиться где угодно, лишь бы не здесь.       Большой увесистый фонарь в красном пластиковом каркасе находится в отцовском походном рюкзаке. Минхо хватается за удобную рукоять и включает механизм, заливая пространство вокруг белёсым флуоресцентом.       — Теперь-то я дождусь благодарности?       Черёд Минхо закатывать глаза; он делает это так, чтобы собеседник уж точно заметил, а затем растягивает губы в как можно более фальшивой улыбке, которая опадает сразу же, едва слова оказываются произнесены:       — Выражаю свою искреннюю благодарность, о любезнейший Ким Сынмин, что бы я без тебя делал.       — То-то же, быстро учишься, — с едкой ухмылкой отвечает тот, намеренно игнорируя театральность вежливости. — Я бы дал тебе конфетку за старание, но детям на ночь сахар не рекомендуется.       — Ты же помнишь, что я старше?       — А так сразу и не скажешь, — Минхо раздражает не только язвительный тон Сынмина, но и то, что между ними ощутимая разница в росте, поэтому, чтобы буравить испепеляющим взглядом лицо напротив, приходится чуть приподнять голову.       — В чём, блять, твоя проблема? — справедливости ради, звучит этот вопрос не впервые: за все годы знакомства с семьёй Ким эти двое поочерёдно пытались выяснить друг у друга, почему же не получается поладить, но сначала ребяческое упрямство, а после смешавшийся с ним юношеский максимализм не позволили развернуть отношения в более-менее нейтральное русло.       Сейчас им по двадцать — ладно, Минхо двадцать два — и, кажется, самое время разрешить эту давно ставшую бессмысленной вражду, которая огорчает их семьи, а самим доставляет лишь мимолётное удовлетворение от привычной перепалки. Тем более, что лето не перестанет приходить год за годом, а родительская дружба лишь крепнет.       Сынминов взгляд настолько пристальный и острый, что Минхо вдруг становится не по себе, особенно если брать во внимание воцарившуюся после его вопроса тишину. Но гордость не позволяет отвести глаза; он покрепче сжимает ручку фонаря, продолжая импровизированную игру в гляделки.       — А твоя? — звучит на удивление спокойно и искренне, ни капли яда, что обычно прямо на поверхности.       Атмосфера вокруг вдруг резко меняется. Минхо чувствует, как кровь приливает уже не только к ушам, но и к щекам.       — Я первый спросил.       — «Я первый спросил», — гнусаво передразнивает Сынмин, на секунду возвращая их в привычную обстановку. — Точно ведёшь себя как детсадовец.       — Ответишь ты – отвечу и я, — дипломатично отрезает Минхо, чуть нахмурившись.       Сынмин отрицательно качает головой, заставляя мягкую каштановую чёлку упасть на лоб; Минхо неожиданно для себя хочется протянуть руку и вернуть её в обычное положение.       — Ладно, хорошо, — в иной ситуации он бы тоже повёл себя как упрямый баран, но прямо сейчас не хочется упускать редкую возможность действительно решить всё раз и навсегда, поэтому Минхо уступает. — Моя проблема в том, что у меня нет проблемы – это ты ко мне постоянно цепляешься с первого дня знакомства. Если ты вдруг забыл, я пытался подружиться с тобой, хотя и не считал в свои одиннадцать, что водиться с кем-то младше – это круто. Ты ломал мои песочные замки, отказывался делиться игрушками, вечно ныл, если я оставался у вас посмотреть фильм, хотя меня приглашала Чонён, — он на пару секунд останавливается, чтобы перевести дыхание, которое вдруг сбилось под напором откровения. — В подростковом возрасте всё стало ещё хуже, и я не собирался давать себя в обиду, особенно какой-то мелюзге, поэтому начал отвечать тем же. Видимо, со временем это вошло в привычку.       В течение невольно эмоционального монолога Минхо взгляд Сынмина успел смягчиться; выслушав, он коротко кивнул, обдумывая сказанное.       — Твоя очередь, — еле слышно бормочет Минхо, а у самого сердце не на месте: неужели он наконец докопается до правды?       — Твоё лицо.       Похлопав несколько раз глазами от неожиданности, Минхо хмурится пуще прежнего:       — Блять, я думал, мы серьёзно разговариваем, а ты как всегда. Будет мне уроком, — поджав губы, Ли уже готов выставить незваного гостя за дверь.       — Я серьёзно, — Сынмин переместил взгляд на безжизненный экран телефона, вертя его в руках словно от волнения.       — Уточнишь, может? — уже терпеливее интересуется Минхо: вид как будто бы встревоженного Кима — такая небывалая редкость, что сразу сбивает спесь.       — Нечего тут уточнять. Сначала твоё лицо мне очень не понравилось, а потом… — пауза ощущается слишком долгой, хотя тянется всего несколько секунд. Минхо невольно задерживает дыхание, вглядываясь в неестественно бледного от освещения Сынмина. Тот тяжело выдыхает и заканчивает: — ...а потом, наоборот, стало очень нравиться.       Непредвиденное признание бьёт под дых как заправский хулиган; Минхо уверен в том, что он сейчас совершенно пунцовый.       Сынмин безмолвно изучает носки собственных кроссовок, словно ничего интереснее обуви в этом мире пока что не изобрели.       — Сынмин, — голос Минхо одновременно кроткий и требовательный. Он опускает фонарь на пол, а сам подходит на полшага ближе, всем своим видом пытаясь заставить младшего поднять глаза. Тот, как обычно, упрямится, поэтому ли повторяет: — Сынмин-а, посмотри на меня.       Не привыкший ни к чему ласковее обращения «засранец Ким», Сынмин от неожиданности дёргает головой, тотчас встречаясь взглядом с Минхо. Он подходит ещё ближе и действует немного смелее, в этот раз робко беря Сынмина за руку и готовясь к тому, что тот её отдёрнет.       Вместо этого Сынмин позволяет переплести свои и чужие пальцы в замок.       — Я же всё правильно понял? — в голове Минхо миллиарды мыслей, догадок и вопросов, но все они могут подождать: нет ничего важнее того, что разворачивается прямо сейчас.       Сынмин продолжает хранить молчание, едва заметно кивая в ответ.       — Балда, — свободной рукой Минхо отвешивает лёгкий щелбан, заставляя младшего ойкнуть. — Сто лет назад бы уже разобрались, если бы ты не был такой задницей.       — Я понять не могу: взаимно или нет? — прежнее недовольство вернулось, заставив смущение на время отступить. — То «Сынмин-а», то «задница» — ты определись.       — Я оставляю за собой право использовать оба, — всё той же рукой Минхо тянется, чтобы наконец поправить чёлку, а затем, чуть потянувшись вперёд, оставляет на щеке Сынмина по-детски невинный поцелуй.

⁂ ⁂ ⁂

      Рассвет расстилается румяной скатертью на освобождённом от тяжёлых туч небосводе. В воздухе пахнет прошедшей грозой, луговыми травами и постепенно распускающимся розовым кустом, что раскинулся прямо у крыльца.       — Подожди-подожди, то есть, наши глупые перепалки мешали тебе осознать симпатию ко мне, а сейчас вдруг открылись глаза? — тон у Сынмина снова насмешливый, но уже совсем в другом ключе, без прежнего ехидства.       Они сидят на крыльце дома Минхо, устроившись под тёплым пледом на старой садовой скамейке; старший позволяет себе легонько тыкнуть в чужой бок, прежде чем обратно опустить голову на сынминово плечо.       — Ты не представляешь, насколько я был ослеплён яростью от твоих выкрутасов, — полушутя отзывается Ли, наблюдая, как постепенно рассеивается полупрозрачная утренняя дымка, окутавшая многочисленные клумбы и кустарники на их участке.       — Ну, да, ты же постоянно пялился на меня, когда думал, что я не замечаю, — самодовольно ухмыляется Ким, перебрасывая затёкшую руку на спинку скамьи, чуть приобнимая минхо.       — Планировал, как разумнее всего избавиться от тела, — невозмутимый тон совершенно не коррелирует с тем, как льнёт ещё ближе.       — Все эти годы только по этой причине? Хотя да, ты же тугодум, чего я удивляюсь.       Минхо в сотый раз за сегодня закатывает глаза, пусть жест и останется незамеченным, но ничего не отвечает.       Впервые в присутствии Сынмина так легко на душе, так спокойно.       Впервые он не испытывает того взрывного коктейля эмоций, в котором отделить одну от другой практически невозможно: они все сливались в слепую злобу и раздражение.       Впервые он не порывается как можно скорее придумать ответную колкость — да так, чтобы обязательно задела побольнее — но позволяет себе расслабиться и без лишних мыслей встречать до безумия красивый рассвет рядом с тем, кто, оказывается, всё это время, помимо гнева и негодования, вызывал ещё и искреннюю симпатию.       — Итак, — Сынмин прерывает тишину, убирая телефон, который достал секундой раньше, обратно в карман и заставляя Минхо рядом недовольно кряхтеть от вызванного непрошенными движениями дискомфорта.       — Итак?       — У нас есть пять часов, чтобы придумать правдоподобную историю примирения.       — Может, просто поцелуемся при всех – и дело с концом? — со смешком предлагает Минхо, за что получает неодобрительный взгляд и ущипленное плечо.       Минхо думает о том, как много времени и возможностей они упустили, как глупо и нелепо всё складывалось до сегодняшнего дня, как много нужно успеть сделать вместе до отъезда, который теперь кажется непозволительно близким, и жалеет, что полной свободы у них в запасе всего несколько часов.       Температура скоро должна подняться: если верить приложению для погоды на сынминовом телефоне, обещают жаркий солнечный день.       Ким, который всё ещё сконцентрирован на поиске идеального оправдания, сейчас предлагает возможные варианты, тут же сам себе противореча, пускаясь в целый монолог.       Розовый куст шелестит листвой вместе с лёгким дуновением ветерка. Минхо кутается плотнее в мягкий плед и прикрывает глаза, с лёгкой улыбкой на губах слушая размеренный голос Сынмина.