33-го августа несуществующего лета

      — Будешь?       Джисон неопределённо хмыкает в ответ на протянутую пачку сигарет и, поразмыслив секунду, вытаскивает одну. Отправляет в рот, зажимая между передними зубами, и начинает хлопать по карманам в поисках зажигалки, но те оказываются пусты: сегодня любимые затасканные джинсы, за которые вечно получал по шее от завучей, пришлось заменить на чересчур официальный классический костюм. Он косится на рюкзак, который бесформенным мешком валяется рядом, прильнув к приоткрытой двери, и уже готовится встать, чтобы продолжить поиски в его недрах, как получает локоть в бок для привлечения внимания и услужливо брошенный на колени узнаваемый коробок «Фэско».       — Уже трансформировался в деда, что ли? — Джисон с усмешкой достаёт спичку и чиркает ей по коричневому боку; та загорается с тихим шипением, без труда поджигая сигарету. Чанбин ничего не отвечает, только раскрывает ладонь, безмолвно требуя обратно коробок.       По крыше гуляет прохладный утренний ветер, на небе ни облачка, солнце уже начинает припекать, но они, по счастью, расположились в тени. Пришли перед последним звонком, так, чтобы времени хватило выкурить по сигарете и отдать дань памяти, ведь вдвоём им сюда уже ни за что не вернуться.       Джисон затягивается и вместе с сизым дымом, покидающим лёгкие на выдохе, прикрывает отяжелевшие веки: чересчур яркий окружающий мир резью отдаёт по глазам.       — Ещё раз про деда пошутишь – дам по шее, — Чанбин беззлобно отзывается со своего места откуда-то справа, и Джисон позволяет себе улыбнуться. Кажется, скучать он будет сильнее, чем рассчитывал.       — Хочешь, чтобы я перестал говорить правду и пощадил твои чувства? Окей, это тебе подарок на выпуск от меня, — глотнув ещё немного табачного дыма, Джисон, немного поразмыслив, всё-таки решается спросить, стараясь не обращать внимания на ускоряющийся пульс: — А… Минхо-хён сегодня придёт?       — Конечно, куда он денется, последняя линейка в жизни как-никак.       Ответ Чанбина такой безэмоциональный, такой небрежный и невозмутимый, словно говорит о погоде на завтра. В джисоновом случае это будет безутешная буря.       Понимая, что ляпнул, видимо, что-то не то или как-то не так, старший косится на притихшего Джисона, который, если бы не вперил взгляд в бетонный пол, увидел бы, как смягчаются черты лица друга, а в глазах мелькает что-то сродни сочувственному пониманию.       — Ты так и не сказал ему?       Джисон отрицательно мотает головой, заставляя заметно отросшие каштановые прядки упасть на глаза. Мама причитает про парикмахера уже которую неделю, но Минхо имел неосторожность сделать комплимент его вечно непослушным волосам, так что он ещё долго будет бегать от одного упоминания ножниц.       — Чтобы что? Дурачком себя выставить? — до фильтра осталось всего ничего — а, значит, что до начала линейки тоже. Снизу уже доносятся голоса, стук каблуков по асфальту, хлопки то и дело открывающейся двери главного входа. Дым встаёт горчащим комом поперёк горла.       — Думаешь, он не в курсе? — Чанбин свою уже докурил, поэтому ловко уворачивается от ответного локтя, отсаживаясь подальше для собственной безопасности.       — Смешно пиздец, — бурчит Джисон, наблюдая, как майский ветерок, осторожно подхватив частички пепла, уносит их прочь. Разговоры становятся громче и разноголосее: к крыльцу начинают стекаться первые группки учеников.       — Ладно, я шучу. Но на самом деле… если и признаваться, то сейчас или никогда.       «Признаваться». Раздражённо отбросив потухший окурок, Джисон вдогонку подминает его носком кроссовка, представляя, видимо, на его месте нечто другое. Как он уже весьма красноречиво дал понять Чанбину, признаваться есть смысл разве что в собственной тупости и полном отсутствии здравого смысла, а Минхо-хён и так видит его насквозь, так что вряд ли для него это станет открытием.       Джисон думает о длинных ресницах, обрамляющих до того бездонные, совершенно кошачьи глаза, что смотреть в них иной раз небезопасно, особенно для него; думает о нежном румянце, которым с лёгкостью покрываются щёки, стоит Джисону сострить как-нибудь особенно удачно; думает о том, как очаровательно выглядывают передние зубы из-за верхней губы — как идеально, кажется, эти губы подходят его собственным. Жаль, что проверить эту теорию на практике не представляется возможным.       — Я и правда не блещу интеллектом, да? — робко, ни к кому особо не обращаясь, спрашивает Джисон. Чанбин едва слышно придвигается обратно и кладёт ему руку на плечо в качестве поддержки. — Влюбиться в парня – да ещё и в какого, да ещё и когда!.. Натуральный идиотизм.       — Джисон-а, нет ничего такого в том, что ты влюбился в парня, — размеренным голосом отвечает Чанбин, так твёрдо и безапеляционно, что крупица этой уверенности как будто на секунду передаётся самому Джисону, разливаясь целительной микстурой внутри. — Минхо – самый обычный старшеклассник, который сидит вовсе не на пьедестале, а рядом со мной за такой же покоцанной партой, как и все остальные.       Нет, хочется воскликнуть Джисону, в нём нет ничего обычного. Всё его существование — невероятная удача, в первую очередь, для самого Джисона: никто никогда ещё не делал его таким счастливым одним взглядом или усмешкой.       — И, даже если он вдруг не ответит тебе взаимностью, — на этих словах хватка на плече становится чуть крепче, — я уверен, что вряд ли его реакция будет негативной. Ты дорог ему, Джисон-а, я это точно знаю.       Джисон всхлипывает, хотя слёз ещё (к счастью) нет. Над головой, рассекая нагретый воздух, стремительно пролетает птица. Раздаётся хорошо знакомый голос завуча по воспитательной работе: выстроить вечно отвлекающихся подопечных в ровную линию и при этом не сорваться на крик — задача для неё почти невыполнимая.       В кармане чанбиновых брюк вибрирует телефон.       — Это Минхо. Говорит, нам пора.       Рука исчезает, фигура рядом встаёт, кряхтя и отряхиваясь. Джисон окидывает пустое пространство крыши тревожным взглядом, а комок в горле, кажется, растёт в размерах.       На залитой солнцем площади уже расположились все с девятого по одиннадцатый. В руках у тех, что в первых рядах, алеют розы и розовеют ирисы, обёрточная бумага шелестит почти в такт многоголосым разговорам, а от обилия белоснежных рубашек слепит глаза.       Джисон и Чанбин расходятся каждый к своему классу, напоследок улыбнувшись друг другу: у Джисона получилось натянуто, у Чанбина — ободряюще.       Без труда находит Хёнджина и Феликса: первый возвышается над толпой на целую голову, то и дело надувая губы и морща своё неописуемо красивое лицо от жары и солнца. Оба приветствуют новоприбывшего и начинают переговариваться о чём-то совершенно неважном. Джисон пропускает их болтовню мимо ушей, моментально находя в толпе нужный ему класс и выдыхая с восторженным трепетом.       Минхо, как и подобает отличнику и старосте, стоит рядом с классной руководительницей; та со своего места командует последними рядами, тщетно призывая к порядку и тишине. На нём идеально выглаженная рубашка и серый костюм. Атласная лента с золотящейся надписью «Выпускник» режет без ножа, но не признать, что выглядит Минхо чертовски хорошо, Джисону и в голову не придёт. Светло-каштановые волосы уложены немного иначе, чем обычно, но Минхо идёт абсолютно всё, особенно в тандеме с его обычной спокойной полуулыбкой.       Феликс рядом щебечет что-то о предстоящем после каникул десятом классе; Джисон чуть ли не физически ощущает, как щемит сердце.       Внезапно раздавшаяся из колонок торжественная музыка заставляет всех моментально умолкнуть и перевести взгляд на крыльцо. Директриса, терпеливо ожидая, пока мелодия стихнет, поправляет несуществующую складку на лиловой юбке.       — Дорогие наши выпускники! В этот важный для всех нас день от лица всего педагогического коллектива поздравляю вас с окончанием учебного года! Прощальный звонок сегодня…       Взор Джисона торопливо возвращается к Минхо: тот всё ещё вежливо и будто бы сосредоточенно слушает речь, как две капли воды похожую на прошлогоднюю. Его волнение выдают пальцы, то и дело теребящие несчастную ленту, что перекинута через плечо.       Словно ощущая, что за ним наблюдают, Минхо поворачивается и встречается глазами с Джисоном. Удивлённо вскинутые брови быстро принимают своё обычное положение. В глазах волнение и радость, Минхо дарит ему обезоруживающую улыбку, прежде чем обратить всё внимание обратно на импровизированную сцену.       Джисон безнадёжно влюблён.       Остаток церемонии проходит как по нотам: покончив со своей речью, директриса уступает микрофон ещё нескольким преподавателям, затем одноклассник Минхо по имени Чан проносит на своих удивительно широких плечах хрупкую первоклассницу с огромными белыми бантами в косах. Девчушка широко улыбается, потрясая звонким колокольчиком, пока взгляды всех присутствующих прикованы к ней.       Ну, почти все — Джисон никак не может насмотреться на Минхо.       — Девятый «А», теперь быстро в кабинет! — голос классной руководительницы выдёргивает Джисона из его грёз. Он тормошит головой, словно действительно ото сна, и Хёнджин рядом с ухмылкой задаётся риторическим вопросом, как это в Минхо-хёне не образовалась дыра от такого пронзительного взгляда. Джисон дал бы ему щелбан, если бы мог дотянуться.       Их отпускают довольно быстро — с конца линейки проходит всего минут двадцать. Пока завершается обсуждение организационных моментов, Джисон пялится в экран своего телефона.       Вы (11:10)       хён, ты всё? не хочешь увидеться?       Палец застыл над кнопкой отправки, на лбу проступают капельки холодного пота.       Если и признаваться, то сейчас или никогда.       Вечно Чанбин ляпнет что-нибудь такое проникновенное, а Джисону теперь что с этим делать прикажете?       — Хан, ты меня слышишь? — невысокая фигура учительницы маячит прямо перед его партой, поэтому Джисон торопливо нажимает кнопку блокировки и виновато поднимает глаза под дурацкое хихиканье Хёнджина, сидящего рядом.       — Да, извините, отвлёкся.       — Ну-ну, — фыркнув, женщина продолжает: — Говорю, помощь там твоя нужна в спортзале.       — Почему именно моя? — досада и раздражение заставляют кровь бурлить словно кипяток на плите. У него, между прочим, свои планы — ну, если отважится всё-таки отправить это злосчастное сообщение.       — Потому что физрук попросил одного из мальчишек, а ты единственный меня совершенно не слушал, — строго одёрнула его преподавательница. Джисон поник, опустив плечи: теперь точно никакой встречи с Минхо… Знал бы, что так получится, смотрел бы на него подольше во время линейки.       Хёнджин хлопает широкой ладонью по спине, а суровое «Хан, бегом в спортзал» со стороны учительского стола заставляет-таки подняться на ноги и нехотя отправиться на первый этаж, еле переставляя ноги.       Физрук — коренастый мужчина средних лет в своих синих трениках и с перманентно хмурым выражением лица — даёт поручение сразу же, остановив на самом входе. Оказывается, нужно стаскать разбросанный инвентарь в специально отведённое для него место: через пару часов помещение будет использоваться для чего-то совершенно неспортивного. Джисон, тоже нахмурившись, принимает из рук учителя ключи и, пообещав запереть дверь и вернуть их на вахту, проходит внутрь.       Просторный спортзал сверху донизу залит солнечным светом, огромные пятна по форме окон, растянувшиеся на дощатом полу, освещают разбросанные мячи, несколько тёмных прямоугольных матов, козла, которого Джисон ненавидел всей душой и сердцем, свисающие с потолка канаты.       Его вдруг накрывает такой волной ностальгии, ноющей, тянущей, горькой, что становится тяжело дышать. Совсем скоро он тоже покинет эти стены, совсем скоро круг по залу, в котором стоит, станет последним, а пронзительный свисток будет звенеть в ушах долгие годы.       Не за горами тот момент, когда Хёнджин с Феликсом проводят его до дома в последний раз — не обязательно потому, что они такие заботливые друзья, а просто потому, что в глубине души понимают, что каждый день беззаботной юности на вес золота, а уж ускользающие сквозь пальцы школьные будни — тем более.       А Чанбин… Они не сбегут больше на крышу на пятиминутный перекур во время перемены, озираясь на дверь в перерывах между затяжками и опасаясь, как бы их не спалила вахтёрша. Не пойдут в скейтпарк, в кино на новый блокбастер тоже не сходят: Чанбин уезжает в столицу сразу после выпускных экзаменов и вернётся только через год, да и то на время.       Когда мысли закономерно добираются своими цепкими ручонками до Минхо, Джисон ощущает, как глаза начинает щипать от надвигающихся слёз.       У них с Минхо довольно своеобразные отношения. Джисон впервые увидел его год назад: Чанбин упомянул нового ученика в их классе, который перевёлся совсем недавно, и Джисон наведался в их кабинет на следующей же перемене, чтобы увидеть своими глазами этого молчаливого загадочного юношу. Увидел — и моментально потерял рассудок.       Порой казалось, что Чанбин понимал гораздо больше, чем сам Джисон, просто не афишировал, не пытался подколоть или задеть. Познакомил с Минхо как только сам сблизился с ним — Джисон помнит, как он отпирался и умирал от смущения, следуя за Чанбином как на эшафот к подоконнику, у которого тогда стоял Минхо. Минхо отложил книгу, которую читал, представился, скромно улыбнулся, тогда как Джисон еле-еле сумел вспомнить своё собственное имя. Умер бы от стыда на месте, если бы Минхо не рассмеялся так очаровательно и по-доброму, что земля ушла из-под ног. На то, чтобы воспользоваться скверной успеваемостью по алгебре как предлогом провести время вместе, ушло ещё несколько недель, но после пары часов, проведённых в школьной библиотеке в попытках обуздать уравнения, гораздо более уверенный в себе Минхо предложил обменяться контактами и как-нибудь встретиться, на что младший смог только округлить глаза и впопыхах броситься на поиски телефона, который, как потом оказалось, всё это время лежал на столе рядом с кипой учебников.       Джисон никогда не думал, что может испытывать нечто подобное по отношению к парню. За всю его непродолжительную жизнь он встречался только с девушками, да и то с переменным успехом, так что понять интенсивность своих чувств к Минхо было невероятно трудно, а уж принять — тем более.       Но с каждой улыбкой, каждым взглядом из-под длинных густых ресниц, с каждым пронзительно-ласковым «Сон-и» и дружеским, но от этого не менее нежным прикосновением, уверенность в том, что интерес Джисона чисто платонический, таяла на глазах, а возможные варианты и отговорки осыпались как неустойчивые карточные домики.       Как только осознал, что влюбился, пошёл с этим к Чанбину — Хёнджин и Феликс хоть и были друзьями, кажется, не восприняли бы его всерьёз, да и со старшим откровенничать было отчего-то комфортнее. Чанбин выслушал и напомнил лишь, что до выпуска осталось всего ничего. Джисон помнит, как тогда нетвёрдо кивнул в ответ и больше разговора на эту тему не заводил.       Его снова вырывают из размышлений — на этот раз скрипом дверных петель. Вздрогнув, Джисон нехотя оборачивается, ожидая увидеть широкоплечий образ физрука и получить нагоняй, как вдруг подготовленное оправдание исчезает из головы вместе с остальными более-менее здравыми мыслями.       Минхо закрывает за собой дверь, слегка подтолкнув её каблуком начищенных до блеска туфель.       — Извини, не напугал?       Джисон судорожно сглатывает и мотает головой в немом отрицании то ли того, что испугался, то ли не веря в сам факт присутствия Минхо.       Тот виновато улыбается, приближаясь.       — Я хотел найти тебя после нашего классного часа, зашёл к вам, и Хёнджин сказал мне, что тебя отправили в спортзал, — обычно размеренная речь сейчас звучит слишком торопливо, словно Минхо взволнован и смущён — хотя, с чего бы ему? Это же Джисон, всего лишь Джисон. — Надеюсь, ты не против, что я здесь?       Лучи играют в волосах, переливаясь изумительными бликами и заставляя аккуратно уложенные пряди отливать чуть ли не позолотой. Глаза широко распахнуты, щёки, кажется, тоже чуть покраснели — Джисон предпочитает думать, что это он так торопился сюда, что бежал.       Минхо останавливается на ничтожном расстоянии от Джисона, нервно покусывая нижнюю губу и оглядываясь по сторонам, словно пытаясь отвлечься на вид раскиданных в беспорядке мячей и баскетбольных колец, сеток от которых давным-давно никто не видел.       От наблюдательного Джисона не ускользает отсутствие праздничной ленты и то, что рубашка расстёгнута на пару пуговиц больше, чем на линейке. Бросает в жар; он оттягивает воротник, который сейчас, кажется, чересчур сильно сжимает горло.       — Зачем ты– зачем ты меня искал? — набравшись сил, спрашивает Джисон. Минхо сначала смотрит на него так, будто ответ на этот вопрос — самая элементарная штука во вселенной, но затем, снисходительно усмехнувшись, отвечает:       — Я говорил с Чанбином, он передал, что тебе есть, что мне сказать, — хитринка в глазах напротив не ускользает от Джисона, всё существо которого, кажется, запрограммировано только лишь на то, чтобы смотреть на Минхо. Даже если это так, он совсем не против.       В жар бросает с новой силой. Вот и доверяй ему после такого.       — Не понимаю, о чём это он…       — Да? А он дал понять, что это что-то важное, — Минхо делает ещё один шаг навстречу, и Джисону уже не до конца понимает, является ли настоящим источником тепла льющееся майское солнце или же всё-таки стоящий перед ним юноша.       Джисон хочет оторвать взгляд, хочет посмотреть по сторонам — на стены этого ужасного зелёного оттенка, который встречается исключительно в школьных спортзалах, на деревянную «стенку» с облупившейся краской на перекладинах, на полузакрытую дверь инвентарной, в которую он уже должен был всё сносить и запереть плотнее — но это не представляется возможным: Минхо забирает на себя всё внимание, словно он — самый сильный магнит на свете, а Джисон всего-навсего безвольная металлическая скрепка.       — Сон-и, — едва слышно произносит Минхо, и Джисон ощущает его дыхание на своём лице. Он так близко — непозволительно близко — что колени чудом не подкашиваются, держа его в вертикальном положении из последних сил. Джисон чувствует робкое прикосновение в районе предплечья — как раз там, где закатал рукава рубашки. Кожа мгновенно покрывается мурашками, а сам он едва держится, шумно вдыхая и выдыхая, словно пробежал стометровку.       — Ты уверен, что–       Где-то под рёбрами сердце лопается словно воздушный шарик под остриём иглы.       — Ты мне нравишься – нет, не так, — волнение, болезненное, но в то же время неизъяснимо радостное, заполняет освободившееся пространство. Джисон тяжёло выдыхает и выдавливает, как будто подписывает себе приговор: — Я влюблён в тебя. Я так сильно влюблён.       Бежать некуда, прятаться тоже негде: Минхо вцепился и не отпускает, прожигая в нём дыру своим пронизывающим каждую клеточку взглядом. Джисон смотрит всё так же завороженно, любуется, пленённый окончательно и бесповоротно.       Неизвестно, сколько проходит времени, но молчание начинает беспокоить, вязкое и мучительное. Джисон проводит кончиком языка по сухим губам; глаза Минхо, сфокусированные до этого на его собственных, резко опускаются, следя за движением.       — Прости, я– я не должен был– не понимаю, что на меня нашл–       Когда Минхо внезапно подаётся вперёд, прижимая свои губы к его, вокруг взрываются миллионы грандиозных оглушительных фейерверков. Джисон забывает обо всём: что они в спортзале, куда в любую секунду может войти кто угодно, что Минхо выпускник и больше не вернётся в стены школы, что дважды два четыре, а для жизнедеятельности необходимо дышать. Единственное, что имеет значение — этот всепоглощающий поцелуй, эти губы, которые на самом деле идеально сочетаются с губами Джисона, и Минхо Минхо Минхо на периферии его сознания.       Они отрываются друг от друга, когда нехватка воздуха действительно становится критической. Джисон и не заметил, как рука Минхо переместилась с предплечья на его поясницу — залился бы краской ещё сильнее, если бы уже не превысил все допустимые пределы.       Лицо Минхо такое очаровательное, с румяными щеками, счастливыми искрящимися глазами, улыбкой настолько широкой, что её позволено видеть только Джисону — он это точно знает. К глазам снова подступают слёзы, и, чтобы их спрятать, Джисон утыкается неуклюжим поцелуем в шею старшего, одновременно заключая в крепкие объятия.       Тот мягко смеётся, запускает пальцы в волосы, прижимает ближе, невесомо чмокает в макушку.       — Я тоже, Сон-и, я тоже, — голос тёплый, ласковый, такой родной и любимый, что у Джисона кружится голова от щемящей всеобъемлющей нежности.       Вся тревога, всё беспокойство, все неприятности и невзгоды кажутся сейчас до смешного незначительными. Пока Минхо рядом, он со всем справится, всё преодолеет, сможет одержать верх над любыми превратностями судьбы — в этом нет никаких сомнений.       Минхо заставляет его поднять голову, посмотреть на него, дарит поцелуй, ещё один, ещё и ещё, и Джисон не помнит себя от счастья.       Солнце мёдом растекается по венам — солнце и что-то ещё неописуемое, лёгкое, радостное, искрящееся, неземное. Джисон влюблён в Минхо, Минхо влюблён в Джисона, а всё остальное — глупости, мелочи, суета и пустяк.       Он тянется за ещё одним поцелуем.