Притворись

Хесус вздрагивает, когда ему на голову падает оранжевый лист с дерева, стряхивает недовольно, но снова смотрит на Братишкина, который, смешно кривляясь, пытается обойти все лужи на пути к нему, чуть не оступается в конце, но успевает схватиться за протянутую руку. Благодарит негромко и ругается на прошедший час назад дождь. Хес слушает невнимательно, у него в голове тепло от чужой ладони, которую необходимо запомнить в каждой детали. Вова всё пытается вытянуть хоть слово, не выходит, он злится и шлёпает по заднице. Хес дёргается в возмущении, стреляет злым взглядом. — Какого хуя? — Что за ветер у тебя в голове? Ты меня слушаешь вообще? — Нет… — фыркает Хесус. — Я о жизни думаю и как вообще докатился до такого. — Вот уж интересно, и мне давай расскажи. — бормочет Вова и резко хватается за его локоть, перепрыгивая лужу. — Ебучие лужи!.. Ну? Давай, я же выслушаю в отличие от некоторых. — Да ничего. Забей. — Вот так всегда. Пожилой страдалец. Денег нет? Так нехуй их так тратить. — Причём тут деньги? Я какой-то меркантильный еблан по-твоему? — Ещё какой. — Вова смеётся, ловя на себе сердитый взгляд. — Ладно! Если бы ты серьёзно говорил, я бы тоже тогда. — С тобой серьёзно не получается, долбаёб. — ворчит Хесус и вздыхает, впервые обращая внимание, как вокруг красиво, осенние рыжие, красные и жёлтые деревья, листья под ногами, длинная пустая парковая дорожка, почему-то до этого он не видел всего этого. Хес поворачивает голову, задумчиво смотрит на Вову и вздыхает ещё более тяжко. — Ой, ну давай! Говори. Давай, все планы бросим и пойдём, бухнём, и ты мне всё расскажешь? — вскрикивает неожиданно Братишкин, взмахнув руками. — Нечего мне рассказывать. — Да ты всегда так отвечаешь, уже полгода хуй знает в каком состоянии ходишь. Будто у тебя каждую неделю кто-то умирает, а ты всё молчишь. — Не говори ерунды. Всё у меня нормально. — Ну конечно. Я тебе ведь не чужой, никому не скажу, если расскажешь, что тебя тревожит, или ты мне не доверяешь? Пойдём. — Вова хватает его за руку и тянет в сторону лавочки. Хесус едва успевает дёрнуть его на себя, не позволяя сесть на лавку. — Дурак? Тут всё мокрое, куда ты садишься? Братишкин слишком близко оказывается, обиженно сопит, положив подбородок на его плечо, и обнимает одной рукой. — Ты мне доверяешь? — Доверяю, Вов. — Тогда почему не рассказываешь? — Есть тайны, которые лучше не раскрывать. — отвечает Хесус, на мгновение утыкается носом в его висок и отстраняется. — Нет таких тайн. Если ты кого-то убил, я хочу знать. — Придурок, что ли? — Ну всё, самые страшные тайны закончились, осталась лишь твоя. Хесус поверить не может, что Братишкин считает себя таким гениальным и улыбается будто решил проблемы человечества. Проблему Хеса только он может решить, но потерять вот такие мимолётные моменты куда больнее, чем всё остальное. *** Братишкин ещё пытается раскрыть что-то, спрашивает неожиданно, будто Хес бы ответил, не задумываясь; допытывается настойчивее, пока они не разругиваются, не разговаривая потом по несколько дней; пытается узнать через кого-то другого, из-за чего ссорятся они ещё яростнее. Вова хочет знать, что скрывает Хесус, но, когда тот его напрямую спрашивает зачем, ответа у него нет. Потому что даже очевидное «Я волнуюсь» неуместно между ними, ты же мой друг, друзьям не всё можно рассказать, мой парень, но ненастоящий ведь. Если Хес не хочет рассказывать, Вова не имеет права спрашивать больше одного-двух раз, но спрашивает уже с десяток. *** Хесус взгляда оторвать не может от счастливо улыбающегося лица Братишкина. Как он дёргает носом и шмыгает, смеётся, как кусает губы, но, когда их накрывают губы его возлюбленной, Хес приходит в себя и отворачивается. Нет никаких причин оставаться здесь, сегодня тяжелее чем обычно, сегодня слишком тесно в толпе, маленькое помещение нагревается от чужого дыхания. Внутри Хеса холод и виски его не растапливает, лёд всё прочнее. Он чуть не падает лицом в пол, когда Братишкин резко виснет у него на шее, обхватив одной рукой. — Ну чего ты тут тухнешь? — спрашивает улыбчиво. — Домой собираюсь. — Что? Так рано? Почему? — Ой, только не начинай. Хуйня эти ваши афтепати, скукота. — ворчит Хесус и наконец вырывается из объятий. — Так давай веселиться вместе. — предлагает Вова и дёргает его за руку. — Нет, веселись лучше со своей женщиной, не оставляй даму одну. — Но… — Я пойду. — настаивает Хесус и выдёргивает свою руку из его ладони. С каждым днём смотреть на чужое счастье всё тяжелее, никогда не было легко, но сейчас в осеннюю тоску особенно. Сейчас одиночество чувствуется особенно сильно, потому ли, что он остался в квартире совсем один или просто стал запущенным настолько, что может лишь страдать, ныть и злиться. *** Братишкин приваливается к стене, ноги не держат, руки дрожат, он закрывает глаза и задерживает дыхание. Хесус смотрит с жалостью и это невыносимо. — Отойди, не надо. — пытается оттолкнуть, но руки не слушаются, и Вова бьётся об стену затылком в бессилии. — Да не дёргайся, нужно снять, она вся грязная. — Хесус отстраняет его руки и собственными не слишком послушными пальцами пытается расстегнуть воротник его рубашки. — Да, я сам. — Стой ты, блять. Вова слушается, фыркнув, наблюдает, пьяно качаясь, за его сосредоточенным лицом. Хесус поднять на него глаза не решается, смотришь лишь на свои руки и бесконечную вереницу чёртовых пуговиц. — Только ты у меня остался. — произносит Вова, выбивая из колеи. — Не говори так, это не конец света. — Хесус буквально силой заставляет свой голос не дрожать, поджимает губы. — Всё наладится. — Такой как она больше нет, а она меня… — Заткнись. — Я знаю, знаю, что сам напортачил, но я так старался, чтобы в этот раз всё было идеально. — Идеально не существует, это невозможно. — отвечает Хес, преодолевая последние пуговицы. — Ты же идеален. — смеётся Братишкин. — Не такой уж и идеальный. — Хесус сжимает края чужой рубашки и почти испуганно заглядывает ему в глаза, его тут же сносит волной, плескающейся в них грусти. Вова только головой качает и отворачивается. Хес стаскивает рубашку с его плеч, заставляя оторваться немного от стены, задыхается от перегара и горячего дыхания в самую шею. Но лишь снимает с парня перепачканную рубашку медленно, жадно разглядывая ключицы, плечи, особо не скрытые майкой, так близко, что ему будет достаточно немного наклониться, чтобы коснуться губами. Хесус бросает её на пол и хватается за пояс его штанов, но Вова хватает его за запястья. — Дальше, я правда сам могу. — убеждает Братишкин и крепче хватается за него, когда Хесус упрямо всовывает пальцы под брюки и расстёгивает пуговицу. — Хес! Перестань. Хесу приходится отпустить, отступить назад и сжать руки в кулаки, чтобы они перестали делать, что им вздумается. Только посмотреть, что под ними хочется всё равно, узнать верна ли его теория о том, почему ширинка Вовиных штанов чуть выпирает. Но вместо этого он отправляет Братишкина в спальню, чтобы тот там проспался и как всегда ушёл утром. У его парня больше нет девушки, но это ничего не меняет, просто Хесус теперь должен стараться ещё сильнее, чтобы скрывать свои чувства и желания. Улыбаться, главное улыбаться, не забывать, что это лишь притворство. Вся их жизнь выдуманная, описанная посторонними людьми, чувства подсмотрены с экрана, утрированны, преувеличены, ненастоящие отношения и сюжетки их любовной линии поломаны. *** У Вовы волосы мягкие, ладони тёплые и объятия крепкие; он ворчит, когда Хес за него снова платит; улыбается и смеётся в голос над шутками, которые называет несмешными; говорит, что Хесус его парень, чмокает его в щёку в шутку перед огромным количеством зрителей на стриме. А Хес улыбается и говорит, что выебал его перед стримом и поэтому он такой довольный. Они смеются, пихаются и продолжают притворяться. И будут притворяться, пока одному из них не надоест. Первому снова, как и раньше надоедает Хесусу. Его снова раздирают чувства, снова гложет одиночество, он мёрзнет в минус десять и греет руки в своих карманах, но мёрзнет от этого лишь сильнее. *** Новогодняя суета накрывает так неожиданно, как снег на голову, который пошёл наконец-то лишь на прошлой неделе. Хлопушки, обосранные сугробы, слякоть и грязь. Речь с экрана, бой курантов, в просторном помещении все друзья и близкие. Хесус обводит их взглядом, стоя за их спинами, на сердце немного теплее, а потом Братишкин останавливается рядом, улыбается и протягивает бокал. — Вов, можно я исполню одну традицию на новый год? — спрашивает Хесус, наклонившись к его уху, тихо, чтобы никто не услышал. — Конечно, зачем вообще спрашивать? — хмыкает ничего не подозревающий Вова. — Только поторопись, уже восемь. Хесус кивает, осторожно касается его щеки и наклоняется, прижимаясь к мягким губам. В ушах звонкие голоса кричат «Двенадцать!», «Ура!» и «С новым годом!», а Хес скользит языком между Вовиных губ. Вова роняет свой бокал и хватается двумя руками за его плечи, не отталкивает, приоткрывает рот и закрывает плотно глаза. Хесус всё ещё придерживает нежно его за подбородок, обхватывает второй рукой поперёк спины и кажется наклоняет свой бокал, проливая содержимое на пол. — С новым годом. — шепчет, отстраняясь, Хесус, гладит пальцами его по лицу и прижимается лбом ко лбу. Вова поверхностно дышит, ещё глаза не открывает, а когда открывает смотрит не в его, а вниз и на его губы, мечется взглядом. — Охуенный похоже выйдет год. — всё же отвечает Братишкин, нервно хмыкнув. Хесус наконец отстраняется, потерянно оглядывается, вокруг тишина и все смотрят куда угодно, но не на них. Заметили, такое хуй не заметишь, но говорить об этом и что-то объяснять, сейчас совершенно не хочется. Вова цапает его неожиданно за руку и тащит вон из комнаты. Хес прощается со своим сердцем, дружбой с Вовой и немного с жизнью, пока гипнотизирует его затылок, идя по коридору. Дверь спальни хлопает, воздух из лёгких выбивает об стену, Хес по ней чуть не скатывается на пол, но Братишкин прижимается к нему вплотную впивается поцелуем в губы и упасть не позволяет, только в омут, бездну с головой. Теперь губы Вовы у него получается распробовать ещё лучше, они тёплые, мягкие, сладкие от шампанского, а язык горячий, руки касаются откровенно под одеждой. Хесус стаскивает свою кофту, и они снова сливаются в поцелуе. Он чуть не раздирает спину об крашенную жёсткую бетонную стену, пока Вова скользит губами по его груди, но потом он дёргает Хеса за собой снова и бросает на постель, забирается следом, сверху, стаскивает с себя толстовку и наклоняется, поцелуи всё горячее. Хесу страшно отчего-то и, боясь, что реальность растает как наваждение или сладкий сон, он касается осторожно обнажённой кожи Братишкина, проводит руками по спине, прижимает к себе, ведёт одной по животу вверх, тискает пальцами соски, и его стояк становится совсем каменным, когда Вова стонет ему в рот. Братишкин отрывается от его губ и прижимается сразу к груди, кусает в отместку сосок, играет с ним языком, и высвобождает его член, потом сразу следом и свой. Они слишком напряжены и нетерпеливы, чтобы сделать что-то ещё, обхватывает их вместе, целуются и дрочат. Сходят с ума и кончают бурно. Хесус долго ещё лежит, уткнувшись носом в его макушку, вдыхает Вовин запах и греется в его объятиях. Братишкин весь тёплый и родной, спасает от одиночества по-настоящему без притворства. И они будто всегда были самыми настоящими, а не притворными, или стали такими и даже не заметили когда. Никто не удивляется, ни поцелую двух вечно спорящих стримеров, ни их поспешному исчезновению сразу после и уж тем более ни появлению потом со смущёнными улыбками, красными лицами и сытыми довольными глазами, держащимися неловко за руки и объявляющими хорошие новости. Хесус даже не успел загадать желание на новый год, как оно исполнилось моментально, как по волшебству, и смотреть на счастливого Братишкина, заставляет пустоту внутри него заполняться чем-то огненным и светлым, счастье в чистом виде.