Звезда в темноте

      Медленный выдох. Вдох. Открыть глаза. Взглянуть на свое трясущееся отражение и сильнее сжать поручень. Проклятье — все дрожит. Чонгук пытается успокоиться, но в глазах темнеет, а белый свет лифта начинает раздражать. Смешно: во скольких волнительных ситуациях он был, сколько авторитетных людей встречал, но именно сейчас переживает, как школьник перед первым свиданием.       Чон распрямляется и поправляет галстук. Серый костюм сидит идеально, белая рубашка освежает лицо, а уложенные волосы добавляют престижа. Он бы выглядел безупречно, если бы не этот взгляд загнанного животного: распахнутые глаза, расширенные зрачки, паника. А ведь он сам напросился. Пора прийти в себя.       Когда дверь лифта раскрывается, Чонгук покидает его как ни в чем не бывало. Все в его поведении излучает уверенность: походка, взгляд, приветливость. Он подходит к ресепшену, но не успевает обратиться к девушке, как его уже ловит молоденький стажер и, кланяясь на один раз больше, чем следует, проводит в выделенную комнату.       — Мы подумали, что вам будет удобнее в этой переговорной, — бормочет он, направляясь по длинному светлому коридору. — Она довольно необычна, но зато намного уютнее типичных помещений для презентаций и собраний. Но если что-то понадобится, не стесняйтесь обращаться.       — Благодарю, — улыбается Чонгук и проходит в небольшую залитую солнцем комнату. Перед панорамным окном стоят два кресла, между ними располагается крошечный столик, куда можно поставить разве только пару чашек кофе, под потолком висит обращенный к белой стене проектор, а по правую руку лежат пуфы. Отличное место для просмотра кино с друзьями.       Чонгук подходит к одному из кресел и присаживается, доставая из портфеля телефон и записную книжку. Теперь остается только ждать. Чон смотрит на город, наблюдает за медленно проплывающими облаками, но руки снова начинают дрожать, и он обхватывает одну другой.       Что за черт? Успокойся уже!       А потом дверь приоткрывается, и Чонгук подскакивает на месте. Сердце делает кульбит в груди и начинает стучать так, словно его задача — быть услышанным всеми вокруг. Чонгук же слышит только знакомый голос.       Спина распрямляется, пальцы невольно теребят пуговицу, а глаза прирастают к приоткрытой двери, в которую все еще никто не спешит зайти.       — Да, закажи мне салат и апельсиновый сок, — доносится из коридора, а потом все словно останавливается. — Прошу прощения, что…       Чимин замирает на пороге, не отпуская ручку двери и не сводя растерянных глаз с Чонгука. В этих карих омутах плещется столько разнообразных эмоций, что Чонгук невольно встает со стула и делает шаг навстречу.       Как же долго он его не видел… Кажется, прошла целая жизнь. И все те случаи, когда Чимин появлялся на экране или давал интервью на радио, видятся чем-то ненастоящим, словно из придуманного кем-то рассказа. А сам он — вот — стоит перед Чонгуком впервые за много лет и почти не напоминает того паренька, что вышагивал по крыше в старых громоздких ботинках. Чимин ли это вообще?       — Чонгук? — звучит растерянный, ласковый голос, и Чон словно падает в теплую воду. Да. Это Чимин.       — Привет, — неловко произносит он, лишь где-то на подкорке отмечая, насколько непрофессионально и постыдно звучит.       — Ты… Ты берешь у меня интервью? — уточняет Пак, откашливаясь, и собирается. Он отпускает ручку двери, распрямляется и натягивает улыбку. Что-то внутри Чона больно обрывается.       — Да. Чон Чонгук из журнала «Отражение», — протягивает вперед руку он, и Чимин на пару секунд теряется, а потом все же пожимает. Настолько быстро и уверенно, что Чонгук даже не успевает задуматься. Есть что-то излишне формальное в этом действии.       — Что ж, рад тебя видеть, — улыбается ослепительно Чимин и присаживается в кресло, а Чонгук не может отвести глаз. Одетый в брюки и рубашку цвета слоновой кости, со светлыми волосами, дорогущими часами и серьгами в ушах, Чимин ошеломляет. Что за черт?.. Чонгук же видел его на фотографиях, даже фильмы с ним смотрел, так что не должен удивляться, но в жизни Пак совершенно другой. Словно его харизма и магнетизм выкручены на максимум. Честно признаться, подобной энергетикой обладают многие звезды, но здесь что-то иное: еще немного, и, Чонгуку кажется, Чимин начнет сиять. И Чон не может не сравнивать его с тем, кого знал много лет назад.       А знал ли вообще? Ощущение, что перед ним другой человек.       — Значит, стал журналистом…       — А ты актером, — усмехается неловко Чонгук, садясь напротив.       — Виновен, — игриво пожимает плечами Пак, смотря Чонгуку куда-то в район груди. — Что ж, начнем?       Улыбка спадает с лица Чона, но он, кивнув, тянется к телефону и включает запись. Сердце продолжает отбивать не меньше сотни ударов в минуту, но теперь подобное поведение кажется еще большей глупостью. Очевидно, Чимин его чувств не разделяет. Наверное, Чонгук остался в его памяти лишь детским другом, с которым приятно перекинуться парой фраз, но жизнь которого в настоящее время совершенно не интересует.       И от этого больно.       От этого, блин, чертовски больно.       — В ближайшее время состоится премьера вашего нового фильма, при создании которого вам удалось поработать со множеством талантливых и знаменитых людей. Многие говорят, что данная роль для вас — эксперимент. Волнуетесь ли вы о том, как люди примут эту историю?       — Конечно, — откидываясь на спинку стула и кладя ногу на ногу, отвечает Чимин, — волнение всегда есть. Но я верю в то, что наши старания не останутся незамеченными. Для меня было огромной честью поработать с таким количеством живых легенд, и, видя их талант, то, насколько увлеченно они работали, я не могу сомневаться в успехе.       — А что эта роль значит для вас? Трудно ли было решиться на такой шаг, ведь прежде вы играли исключительно положительных персонажей?       — Сухван — очень необычная и интересная личность, и мне, как актеру, было интересно бросить себе такой вызов. Конечно, поначалу было непросто, но…       Чимин продолжает говорить, увлеченно рассказывая о герое и процессе съемок, но Чонгук не слышит: все, что он может, это бесстыдно рассматривать Пака, пытаясь отыскать отголоски человека, который был ему дорог. Кажется, если найдет и зацепится, это поможет вытянуть наружу хоть кроху прошлых отношений. Поможет Чимину вспомнить.       — Вы становитесь все более востребованным, работая сутки напролет. Как же вы отдыхаете?       — Я люблю свою работу, поэтому мне не требуется отдых от нее. Но хобби у меня все же есть: увлекаюсь спортом, рисованием и компьютерными играми. На последнее времени у меня, и правда, почти нет, но на бег я выделяю его каждое утро. К счастью, моя девушка разделяет это увлечение, так что мы бегаем вместе.       Чонгук застывает. Конечно, он слышал про то, что Чимин встречается со своей коллегой (два года назад фотографии их милашничества в кафе были на всех новостных порталах), но не думал, что Пак сам затронет эту тему.       — Значит, у вас все серьезно? — вырывается не самый корректный вопрос, но Чон не может сдержаться. И Пак это явно замечает. Прищурившись, он придвигается ближе и улыбается хитрой демонической улыбкой.       Совсем другой человек… И почему-то от такого Чимина по спине Чонгука бегут мурашки.       — А это уже личный вопрос, вам не кажется?       — Я могу задать еще более личный, — усмехается Чон, и Чимин отвечает тем же. — Кажется, в вашей жизни есть все, о чем только можно мечтать: успех, любовь, богатство. Что для вас счастье?       — Возможность делать то, что я люблю.       — Вам трудно было ее получить? — хмурится Чонгук. Обычно так отвечают те, кто долго шел к успеху. В жизни Чимина же не было ничего подобного: его прорыв случился в девятнадцать, и с тех пор карьера шла только в гору.       — Нет. Но я рад, что у меня была такая возможность. У многих людей нет подобной роскоши. Я счастливчик. Мне по-настоящему повезло, что я могу заниматься этой чудесной профессией.       — И в чем же заключается ваше везенье?       Чонгук вспоминает первую роль Чимина. Сказать, что он получил ее из-за внешности или связей, не осмелится никто. Даже совершенно не близкий к творчеству человек поймет, что Пак выцарапал ее упорством и талантом. И так же пришел к славе и званию секс-символа. Он сделал себя сам. Из полноватого неловкого мальчишки превратил себя в того, от кого невозможно оторвать глаз. Сидел на диетах, занимался в спортзале, изучал моду, этикет, искусство. И развивался как актер. Постоянно, неустанно развивался, хотя его игра даже в первом фильме пробирала до костей. Чонгук до сих пор помнит тот пронзительный крик, те слезы и отчаяние в глазах невольного наркомана, которого играл Чимин. И где же тут везение?       — В том, что у меня на пути не возникло серьезных преград? В том, что я смог преодолеть те, что были. Наверное, так, — слегка смущенно посмеивается Чимин, одаривая Чонгука очаровательной улыбкой. Точнее, одаривает он ей не его, а просто улыбается так, как умеет, как его научили, как надо, дабы произвести правильное впечатление.       — Я думаю, что с вашим упорством вы бы преодолели любые, — не удерживается Чон, и Чимин опускает глаза.       — Вы слишком любезны, — выдает Пак очередную принятую фразу, и Чонгук морщится.       — А вы слишком скромны, — парирует он вежливо, но некая язвительность не укрывается от внимания актера.       — Разве скромность — порок? — поводит он головой, всматриваясь в интервьюера. Наконец-то — смотрит. Пульс Чонгука снова учащается, и он продолжает с еще большей прытью. Настойчиво отходит от уместной темы и скатывается в непрофессионализм.       — Нет, но неуверенность в себе — да.       — Вы думаете, я не уверен в себе? — Брови Чимина ползут вверх, а руки сжимаются на колене.       — Я не знаю. Я пытаюсь понять, то ли вы лукавите, то ли обманываетесь, — честно отвечает Чонгук и замечает, как маска Чимина начинает трещать. Он неловко ерзает в кресле, а взгляд утыкается в пол.       — А я думаю, что вы предвзяты: ищете то, что хотите видеть. Но разочарую вас: не найдете, — парирует уязвленно Чимин, и Чонгук понимает, что он защищается. Выстраивает между ними еще более толстую стену, но вместо того, чтобы остановить его, Чонгук готовит то, чем постарается ее пробить.       — Возможно, я ищу долю искренности.       — Я не искренен? — Чимин распахивает рот и пораженно усмехается. — Думаю, на этом можно закончить.       Пак встает с кресла и направляется к выходу.       — Чимин, подожди… — бросает все формальности Чон и встает следом. Ему безумно хочется закончить этот фарс. Он отказывается верить, что прежде самый близкий ему человек, теперь — далекий чужак.       — О чем нам говорить? — разворачивается взволнованно Пак. Его невозмутимость быстро растворяется, оставляя ради приличия лишь хрупкие следы. — Ты думаешь, я лгу. А может, просто хочешь видеть то, чего нет?       — Что, например?       — Тебя так заинтересовал разговор о моей девушке… — отвечает самоуверенно Чимин, и внутри Чонгука что-то опускается. Пак смотрит с некой насмешкой, словно подловил, и Чон хмурится. Ему совсем не нравится это ощущение беспощадного холода, которым его окатывает Пак.       — Что заставило тебя так думать? — спрашивает, как можно невозмутимее, Чонгук.       — Твое лицо меня заставило так думать! — отвечает Чимин, и Чонгук морщится от противного снисхождения, которое исходит от бывшего друга. — Прости, но я уже не семнадцатилетний ребенок, который не понимает, что делает и чего хочет. Я взрослый мужчина, и больше не живу в фантазиях.       «И все наши прежние отношения, переживания, мечты — лишь детские глупости, в которые ты наивно веришь», — додумывает слова Пака Чон, и злость электрическим разрядом пробегает по телу. Чонгуку хочется изменить прошлое и не прийти на эту встречу, чтобы не марать память о дорогом друге.       — Если ты намекаешь… — начинает он раздраженно, но Чимин перебивает.       — Я ни на что не намекаю! Я не знаю, что ты думаешь обо мне и чего хочешь. И, честное слово, мне совершенно неинтересно.       Вот так — просто — Чимин открестился от всего, что было. От их радостей, от их горестей — от всего. И Чонгуку хочется разозлиться и послать этого напыщенного мерзавца подальше. Но боль заглушает остальные эмоции, и сердце последний раз тянется к другу.       — Чимин…       — Господин Пак, — поправляет актер, и Чонгук покорно опускает голову. Все бесполезно. Дурацкая была затея. Он был идиотом. Наивным, безумным глупцом.       — Прошу прощения, господин Пак, — не смотря Чимину в глаза, бормочет Чонгук. — Вы абсолютно правы. На этом действительно стоит закончить.       А потом Чонгук первым открывает дверь, слегка задевая Чимина, и стремительно покидает помещение. Он спешит по длинным коридорам, мельком кивает на прощание вскочившему с места стажеру и девушке на ресепшене, а потом, игнорируя их обращения, выходит на лестничную клетку.       Ему хочется бежать. Бежать подальше и побыстрее от своего позора и от своей глупой надежды. От волнения, от ожидания, от разочарования. От воспоминаний, которые хочется наждачкой стереть из разума. Ну и дурак же он… Ну и дурак…       Чон спускается на первый этаж и, не открывая дверь в холл, останавливается. Руки трясутся, поэтому он сжимает их в кулаки. Ноги подкашиваются, поэтому он опирается на стену. Глаза слезятся, поэтому он стискивает зубы и злится на себя.       Ну и пошло все к черту!       От прежнего Чимина не осталось ничего. Ни следа от того парня, что стремглав бежал к нему по лужам.       Тогда было пасмурно от недавно прошедшего дождя. Комары облепляли тело, капли падали с листьев, везде было мокро. Но Чонгук не обращал внимания. Все в его груди бурлило от рвущихся наружу рыданий, но он не позволял им взять верх. Он сидел на сырой крыше двухэтажного заброшенного дома, дрожа от холода в одной футболке, и смотрел на низенький орешник, который они с Чимином посадили два года назад. Теперь он уже никогда не сможет попробовать его плоды…       Они только что попрощались. По-мужски пожали друг другу руки, по-дружески обнялись и пообещали обязательно созваниваться, а потом разошлись. Потому что выбора у них не было. Чимин переезжал в Сеул, Чонгук оставался в Пусане. И ничего из того, что они могли придумать, не было способно их снова сблизить. Но Чонгук был рад, искренне рад за своего дорогого друга, чья мечта наконец осуществилась. Он от всей души надеялся, что у Чимина все будет хорошо.       А он… Он и дальше будет отколупывать старую краску и пытаться не рыдать. Если бы еще дышать получалось…       — Гук! — голос донесся, словно призрачное эхо, и сначала не хотелось верить. «Кажется», — подумал Чонгук, но сердце уже подскочило куда-то к горлу, а ноги сами понесли прочь с крыши. — Гук!       Насколько мог быстро, Чонгук слетел по лестнице и снова оказался на улице, отчаянно ища глазами источник звука. Он побежал вперед: по дороге, что уводила к ближайшим домам, и наконец заметил Чимина. Внутри что-то оборвалось, и слезы вырвались наружу.       Пак бежал устало, попадая в лужи, пачкая новые светлые брюки, моча туфли, но смотря только вперед. И Чонгук помчался навстречу. Понесся, желая только одного — обнять. Пусть в последний раз, пусть лишь на несколько секунд, но все же обнять и просто сказать пару важных слов.       Они буквально столкнулись на середине проселочной дороги, в окружении полей и жужжащих насекомых. Налетели друг на друга и заключили в объятья, рыдая без стеснения и крепче прижимая к себе. И слов почему-то не было. Хотелось надышаться, насмотреться, натрогаться — запомнить на долгие годы вперед, но они оба понимали, что не смогут. Что не хватит. Никогда не хватит этого мгновенья.       — Я буду так скучать по тебе! — пропищал, наконец, Гук, и Чимин крепче притянул его за шею, утыкаясь носом в волосы и стараясь восстановить дыхание. Не получалось. Накатывала проклятая истерика.       — Я никогда тебя не забуду, слышишь? — проговорил Чимин, отстраняясь и целуя мокрые щеки. — Никогда. И мы обязательно снова встретимся. Я все сделаю, чтобы так и было.       — Я тоже, — кивнул Чонгук, закрывая глаза. Поцелуи Чимина, его запах и тепло заставляли сердце трепетать, а тело таять, словно масло. Меньше всего на свете ему хотелось отпускать. Меньше всего. — Не знаю, как я буду без тебя.       — Ты справишься, — вытирая слезы, Чимин заглянул в глаза друга и грустно улыбнулся. — Мы оба справимся. И обязательно встретимся. Обязательно.       — Чимин… — протянул Гук, позволяя новой порции слез скатиться по лицу, и настойчиво обнял. Ему было больше нечего терять. И пусть, что мальчишки не должны так себя вести: Гук никогда себе не простит, если не скажет. — Я очень люблю тебя.       Пак всхлипнул, укорительно ударяя Чонгука по лопатке, и сильнее притянул, чуть ли ни душа. Ближе было уже некуда, но им по-прежнему казалось, что между ними пропасть. Проклятая, расширяющаяся с каждой секундой пропасть. И больше всего в жизни хотелось ее сократить.       — И я. И я очень.       Но пора было возвращаться в реальность. Чтобы совсем не раскиснуть, чтобы суметь отпустить, поэтому Чимин отстранился и попытался оторвать от себя отчаянно цепляющегося Чонгука.       — Прости, хорошо? — прошептал Пак, снова целуя Гука в щеку, но тот вдруг, вместо того, чтобы отдалиться, приник к его губам. Прижался жадно, робко, но невероятно искренне, и не отпускал.       Не отталкивал и Чимин. Не было в тот момент ни у кого из них ни сил, ни желания отступить, и Пак ответил, запуская руку в волосы и вдыхая. Слезы снова побежали из глаз.       Они отпустили друг друга секунд через десять, и Чимин смущенно потупил взгляд, краснея и теряя дар речи. Чонгук же смотрел смело, ища ответы и преподнося свое сердце на ладони.       — Не забывай меня, ладно? — всхлипнув, прошептал Чимин и взял Гука за руки, цепляясь так, словно их разрывали.       — Ни за что. Ни за что! — качал головой Чонгук, не веря в то, что слышал. Забыть? Это было невозможно. Как он мог забыть своего лучшего друга, свою первую любовь?       Не мог.       И не смог. Наивно веря в глупые мечты, которые однажды ему подарил скромный мальчик.       Куда же ты делся, Чимин?