Об утраченном и забытом

Прожектора бара бьют в глаза, ослепляя. Казалось, его органы чувств отрубились за ненадобностью. Как старый компьютер без подзарядки. А у него подзарядка была - в виде текущего алкоголя по венам. Ноа тянет в себя вонючий дым, расслабляясь окончательно. Он дерет глотку и уходит в легкие, чтобы после отравить весь организм. Но ему так нравится, ему это нужно. Чёртова никотиновая зависимость. Текила жжет, оседая в пищеводе, она остается в голове легким туманом. Он кружит внутри оттенками серого, цветом этого вечера разукрашивает настроение. И ему хреново. Это чувство жрет внутренности, дерет своими изогнутыми когтями, дышит могильным смрадом. Он буквально чувствует аромат гнили. Тот забивает ноздри, а его тошнит. Но этот порыв глушится смузи из крепкого шота, крепкими сиськами и еще одной сигаретой, неясно, которой по счету. Он не знает. Ничего уже не знает, черт возьми (ты запутался, парень, признай). На выходе из помещения грязный воздух большого города не успокаивает, лишь сильнее загоняет в угол, морочит, пьянит. Перед взглядом все еще зависла на стоп-кадре картина с маленькой девочкой, что оказалась дочерью той мрази, что он убил. Разодрал, словно пес, жаждущий крови. Словно какое-то дикое животное. Тогда был лишь ублюдок и острый меч. Ноа долго не думал, он просто резал и резал, пока не устранил цель. А потом… потом была она. Малышка лет трех. Она плакала. Плакала и смотрела. А он ушел, чтобы не видеть, чтобы убрать от себя эту дрянь, нелепость, стереть заразу, что называют чувствами. Её, блять, не должно быть в нем. Это абсурд. - Эй, придурок, какого хрена? – Девица рядом. Да, та самая, что он час назад драл в туалете. А дальше все, дальше поволока из вискаря, запитого джином. Дальше массивный кулак на животе, боль в челюсти и снова кулак. И вот он вгоняет носок ботинка под ребра идиоту, что влез не туда и не в то время. Зря, парень, лучше бы ты шел мимо. Ты и твоя шлюха (знаешь, она отлично работает ртом). Полиция приезжает неожиданно. Он, конечно, монстр, но не настолько, к тому же без меча или огнестрела рыпаться смысла нет. Решетка, такая привычная и лавочка под задницей. Что ж, он влип. И в этот раз, видимо, надолго. Вылезет, конечно, но что сказать клиенту? У него заказ на четверг. Блядское дерьмо.

***

В секционной оглушительно тикают часы, словно в назидание повешенные над дверью. Скучающим взглядом Вивьен бежит по страницам детектива, который ей подсунула лаборантка, в холодильника мирно лежат трупы. На сегодня все было сделано, а она любит читать в мертвой тишине. Вдруг дверь распахивается, внося в удивительно умиротворенную комнату хаос жизни и реальности. - Бейкер, опять ничем не занята, – девушка неторопливо переводит взгляд голубых глаз на влетевшего сержанта, парень явно взволнован, а значит, сейчас может быть что-то интересное. - Не ори, мертвецов разбудишь, – лениво тянет, перелистывая страницу и снова опускает скучающий взгляд на буквы, не спешащие складываться в слова. - Там твоего брата в обезьянник привезли, – потерянно произносит мужчина и выходит, не собираясь вдаваться в какие-либо подробности. Она замирает, сжимая тонкими пальцами книгу, так, что белеют костяшки. Хороша шутка, сейчас все дружно посмеются, когда Вив выскочит в офис бешеной гарпией, плюясь ядом. Эти ребята чего только не придумают, лишь бы вытащить её из подвала, наверное, их пугает её искреннее желание проводить время наедине с собой, мыслями и мертвецами, а не трещать со сплетниками местного разлива. Девушка небрежно бросает на плечи медицинский халат и покидает уютное насиженное место. Сходить, посмотреть на их наглые рожи явно стоит, а затем распять за очередную неудачную байку. Как-то раз один сотрудник улегся на стол в секционной и накрылся простыней, изображая из себя труп, несложно додумать, что было дальше. Парень получил по голове железным поддоном для инструментов, к слову, все пришлось обеззараживать заново, а страдальца отправить на больничный. Она поднялась в офис, но на лицах коллег увидела все ту же растерянность и странное сочувствие. Молча ломанулась к камерам, в которых держали временных и, там, черт возьми, реально был он! Девушка медленно подошла к решетке, однако, держась на расстоянии, – все как учили, у задержанного не должно быть возможности просунуть руки и дотянуться до тебя. Она не видела его столько лет, кажется, вся та любовь, что испытывала, лопнула мыльным пузырем. Возник внезапно, под удар её репутацию ставит. Нет, она, конечно, не даст его посадить и вытащит из этого позорного места, но сначала... - Что натворил, подрался? – ледяные глаза прожигают насквозь, спокойный и размеренный тон не похож на теплые семейные приветствия. - От тебя несет, как от бомжа. Он искренне сейчас желал бы оказаться подальше от этого места, пропитанного чужим страхом. Ноа чуял его лучше любой гончей. Страх пах особенно, густо забивая ноздри, до тошнотворного привкуса в горле. Тиканье настенных часов вызывало дрожь раздражения. Оно отбивало ритм сердца на подкорке мозга, отзываясь набатом в висках. Знакомый голос заставил плотно сцепить челюсти и шумно втянуть воздух. Черт. Почему? Он узнал его. Маленькая сучка пришла в его жизнь вновь и, будто, в прошлом, читает морали. Херов мамочкин ангелок. Он бы оторвал её белесые крылья вместе с хрупкими лопатками. Он бы извалял её в дерьме. В том, в котором увяз сам, увяз, словно болотный утопленник. Чистая девочка, сотканная из принципов. Он бы хотел, чтобы она разбилась, чтобы пришлось клеить, сшивать по частям эти осколки, калеча пальцы о рваные швы. Он хочет быть ей нужным. Но не может. Хера с два она позволит. - Какое милое приветствие, сестрица. Я тоже рад тебя видеть. - Она не изменилась, будто и не было этих лет порознь. Держится только теперь отстранено. А ему больно от гримасы на красивом лице. - А что не устраивает? Думаю, здесь довольно мило, не находишь? - Как брошенные вскользь слова школьных времен. Прямо, как в них. Теперь он на своём месте, не так ли? Смеётся тихо, повернув голову вправо, смотрит снизу вверх с типичным прищуром. Его ведёт. Слишком долго держался, слишком все не вовремя. А она все стоит, во взгляде он читает превосходство и лёгкое презрение. Почему оно там, малышка? Он бы сказал, объяснил, но она не должна пачкать себя. Только не им. Не дело - трогать руками, Ноа оторвет конечности любому, кто, сука, посмеет. Это не твоё, блять, парень. Не твое гребанное противоречие. Его затопило в кровавой ванне, она лишь наполняется (ты не успеешь закрыть кран). Он воняет, этот аромат шлейфит куда лучше любых брендовых духов. Ты чуешь это, детка? Скоро твой брат осядет на дно (осадок не отмоешь). Будешь собирать пепел. Собирать то, что останется. Чудом, не иначе, она заставляет себя оставаться спокойной, когда душу рвет гребанный ураган, стойко держит лицо, позволяет ему наблюдать лишь безразличие, превосходство, надменность. Руки лежат на груди, чтобы не видно было, как она с силой сжимает кулаки. Всегда на высоте, родители любили её больше, получала оценки лучше. Её жизнь была идеальной - прямой красной ковровой дорожкой и блеском софитов. Так подумать - если бы их любили одинаково, стремилась бы она развиваться, прыгнуть еще выше? Стремилась бы утереть ему нос? Стояла бы сейчас здесь, ощущая всепоглощающую пустоту внутри? - Смена кончилась, ты поедешь со мной и давай без глупостей. Буду ждать на улице, надо кое-что уладить, – голос слегка смягчился, но не настолько, чтобы перестать казаться той сукой, которой привыкла представать перед другими. Она шагает назад, развернувшись на каблуках, идет прочь, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди, как бледнеет лицо. Её мутит. Нет, не от ненависти, от груза всех воспоминаний, которые, словно тяжелый мешок, упали на голову, разбивая к хренам затылок, с хрустом ломая черепную коробку, рассыпая белые осколки по полу. Вивьен гнется, прикрыв рот ладонью, опираясь на стену одной рукой, плечи трясет нервная дрожь. В офис она движется с нечитабельным лицом, но с все еще зажатыми в тиски кулаками, в походке чувствуется напряжение, кажется, люди затихли, наблюдая за ней. Смолкли непрекращающееся звонки и бесконечная болтовня, на нее смотрят чужие глаза: осуждающие, насмешливые, как в школе, когда была просто зубрилой. А не такая идеальная, да? - Забираешь? – тяжелая рука старшего детектива опускается на плечо, вырывая из мысленных галлюцинаций. Звуки врезаются в голову неожиданно роем диких пчел. - Да, освободите его. Можно как-то замять? – голос не дрожит, она знает, что никому не нужны здесь проблемы, её имя на хорошем счету - девочка никогда не позволяла себе лишнего. Мужчина кивнул, направляясь к камерам. Вивьен спускается в подвал, обжигающий холодом и привычным одиночеством. Гасит свет, оставляет рабочий халат. Она ждёт его у машины, блестящей ярко-красными боками в свете вечерних фонарей. Стоит спиной к крыльцу полицейского участка, словно боится увидеть. То, как он спокойно движется своей вальяжной походкой, как губы тянутся в улыбке, как прячет руки в карманы джинс и теперь может приблизиться к ней так близко, как ему захочется. Но ведь не посмеет, так? Перезвон колоколов её голосом душит. Он чувствует тонкие пальчики на своей шее. Они сжимаются, замыкая петлю. Но это не петля, не часть виселицы. Это - удавка. И она ведёт нашкодившего пса вон из приюта. Не позволяет усыпить (не будешь жалеть, малышка?). А дворняга следует за хозяйкой, скаля клыки - лезвия в опасной близости. Она не останавливается (не передумаешь?). И его это бесит. Вся она бесит. Улица встречает запахом озона и свежими лужами. Они отражают пасмурное небо, что он видит над собой. А впереди ждёт она. Напряжённая, кажется, он может разглядеть обреченность в этой позе. Спиной стоит, девочка. Дышишь ли ты, вообще, или же решила скончаться от недостатка кислорода в легких? Он не будет просто ждать летального исхода, ты же знаешь. Просто не сможет. - Отличная игрушка, хвалю, - говорит тихо, почти в самое ухо, обдавая дыханием. Машина, действительно, неплоха. Он хочет стереть с авто слой краски, как и помаду с пухлых, плотно сжатых губ (она тебе не идёт, знаешь?). Что-то не так. Это точно. К привычному тонкому аромату примешивается смрадная вонь. Чего боится? Неужели его? Её выдержка похвальна, но не может скрыть всего. А она прячет усердно, зарывает в земляную яму. И пока девочка не знает, что он раскопал это убежище массивными лапами, погружая сточенные когти в рыхлую почву. Что он уже извалялся в её чистоте изрядно, обелив сальную шкуру. Что он уже видел то, что не стоило. То, что не было никогда для него. То, что их, возможно, погубит. Склеп застарелых обид дал трещину, он сыплется. Пальцы аккуратно сжимают талию, разворачивая девичье тело на себя. Он чувствует её тепло даже сквозь слой одежды. Взгляд в глаза, ладонь тут же исчезает, а сам Ноа отходит на шаг. И, все же, стоит чуть ближе, чем положено. Ухмыляется довольно, чуть шире, чем обычно. Все чуть-чуть идёт по пизде. В темных стеклах она видела надвигающуюся бурю воспоминаний, которую так усердно закапывала в себе, навешивала замки, плотно обматывая тяжелыми цепями, никому не говорила. Это табу. А теперь все вмиг разрушилось, словно песчаный замок неожиданным рокочущим прибоем. И её океаном был он – страшным, глубоким, но таким манящим, погрузись в этот омут, всплыть не успеешь. Они были одним целым, хоть и пытались всю жизнь отрицать свою связь. Черное и белое, серый волк и белый заяц в вечной погоне друг за другом и когда его клыки почти впиваются в её шкуру, он останавливается, рычит, скалит острые зубы, брызжа слюной, гонит других хищников от своей добычи, но так и не может сожрать. А ей остается лишь подчиниться его игре, вновь и вновь подпитывая азарт. - Садись в машину, – грубит, огрызается. Она не реагирует на прикосновения, хотя и чувствует дрожь, Ноа был непозволительно близко, она отвыкла. От него пахнет алкоголем, клубами, чужими девками, куревом, но только не домом, это был не тот брат, что вечно орал «свали из моей комнаты, дура!», это был не её Ноа. Так когда тебя, милый братик, успел сожрать этот здоровый мужик с грубыми руками и напряженными скулами? Она щелкает кнопкой, и автомобиль, издав тихий звук, моргает фарами, открываясь. В салоне пахнет ванилью, немного сигаретами и новой кожей. Там нет ничего, ни единой бумажки или хоть какой-то вещи, которая лежала бы не на месте, даже на ключах нет брелка, все строгое, обезличенное. Малышка держится, храбрится - он видит, как тяжело ей даётся гримасса безразличия, но не делает ничего, чтобы это исправить. Зачем чинить сломанное, если можно испоганить ещё сильнее? Ты же этого ждёшь, дорогая. Ждёшь, что он вырвет ещё бьющееся сердечко из твоей груди. Залезет куда-то под ребра грязными руками, чтобы разобрать на запчасти. - Какие мы грозные, - смеётся. Опять. Ноа вальяжно садится на соседнее переднее, положив кисть на подлокотник. Дорогие часы отливают серебром, будто подсвеченные. Он говорит всем видом - я жив и без тебя. Я, блять, справляюсь (нет, детка, не справляется, он разлагается изнутри, гниёт, скоро выползут черви). Вызывай чёртову скорую. Взгляд скользит по её профилю, волосам. Смять бы их пальцами, зарыться носом и вдыхать-вдыхать-вдыхать. Чтобы потеряться в ней, забыть о том, какое же он, собственно, дерьмо. Наверное, она чувствует этот взгляд - прямой, откровенный. Так нельзя смотреть на свою сестру, так, нельзя, парень. Но он смотрит, не может оторваться. Он жрёт её, залезает под кожу, течёт по венам змеиным ядом. Мотор мягко рычит и седан плавно трогается по мокрым улицам. Вивьен ведет аккуратно, не превышает, хотя ей так и хочется выжать в пол. Тебя это бесит, да? Она не смотрит на него даже краем глаза, приводя свою голову в привычный педантичный порядок, тихо включая радио и совершенно забывая, что рядом сидит её брат. Тот, с кем она провела все свое относительно радужное детство, мужчина, невольно ставший для нее примером на фоне отца-хлюпика, которым ловко помыкала мать. Мужчина, усложнивший все возможные взаимоотношения с другими представителями сильного пола. Это ты сделал меня такой, полюбуйся. - Детка, я хожу быстрее, чем ты едешь, - скалится. Злобно, по звериному. Ну, кусай в ответ, девочка, не жалей. Её образ в голове не делится на чёрное или белое. Он не имеет ясного цвета (зато переливается так ярко, что можно ослепнуть, надень солнечные очки). Ему портить хочется. Ножом без заточки вывести на этом теле, как знак для других - не трогай, блять, чужое. И он бы вывел, до шрамов вгоняя тупое лезвие. Но нельзя забрать то, что не имеет физической формы. А она для него - нематериальна. Появляется лишь для того, чтобы устроить шторм и исчезает, испаряется, оставляя в душе полную разруху. Оставляет после себя дым отравленный, что заменяет кислород. А он дышит им. Он им задыхается. Дорога извивается пересечением тонких улиц, хрупкие ручки ловко скользят по рулю, вписываясь в каждый, давно выученный поворот. - Ну так и шел бы пешком, – сквозь зубы цедит, выворачивая машину в темные недра подземной парковки, вставая на привычное место, глуша мотор. Он задерживается на мягком сидении авто чуть дольше, чем нужно. Выдыхает шумно, встает и хлопает дверью. Глаза останавливаются на длинных ногах, затянутых в капрон. Она идет спереди с гордо поднятой головой, покачивая бедрами. Сложно отвести взгляд, а он и не пытается. Ноа не привык поступать правильно. Он не знает, как это. Научить не выйдет. Это другие твои залетные делают, как лучше. А он для себя, все вечно - для себя. Она не ждет его, в движениях чувствуется поспешность – привычный расклад дел нарушен, в ящике на кухне скучает вино. Идет быстро, будто вот-вот сорвётся на бег. В лифте тесно, рядом с ним - невыносимо, её трясёт от желания вцепиться в ткань куртки, кричать, проклинать, бить слабыми кулаками крепкую грудь и плакать от бессилия, сдобренного кислым отчаянием. Ведь Ноа на том уровне, которого ей никогда не достичь, он её якорь и спасательный круг одновременно. Как такое, вообще, может быть возможно? Как можно ненавидеть и любить его настолько безумно? И эта гребаная тишина вокруг, в которой, казалось, она отчетливо слышит стук его сердца, тяжелое дыхание. Не поворачивайся, не смей, он не должен смотреть в блестящие влажные глаза. В кабине воздух тяжелеет. Он опирается на стенку, осматривая женскую спину. Выросла девочка. Выросла и отрастила коготки. Если бы он представил её раньше, то попал бы в цель: от угловатого подростка мало что осталось - красивое лицо с надменной маской и налетом превосходства, плотно сжатые губы, ухоженные ручки с тонкими-тонкими запястьями (он мог бы обхватить своей ладонью оба, еще место останется). Теперь не ребенок, теперь, почти, как взрослая. Створки раскрываются, звонким голосом робота извещая номер этажа. Она осознает - еще немного и назад не воротишься: повернуть ключ, зайти, пустить этого знакомого незнакомца и закрыть дверь, обессилено прижимаясь спиной к холодному металлу - единственной защите от внешнего мира, и вдруг заплакать, напоминая – она не железная, наказать своими слезами, заставить хоть на секунду почувствовать все то, что творится внутри. Она ведь почти забыла, вычеркнула, уничтожила, сожгла мосты и не собиралась назад, а он ввалился без приглашения, лишая хоть малейшего шанса жить так, как научилась сама. Без него. - Доволен? – кричит девочка, роняя слезы. Они текут, собираясь на подбородке, падают на блузку, пропитывая солью нежную ткань. Ей больше не нужно держаться. В повышенном тоне жжется обида, гнев, стыд, боль, смузи из чувств, которое он, наверняка, выпьет без остатка, даже не поморщившись - Доволен собой? Она плачет. Снова плачет. По твоей вине, будто не знаешь. А он замирает, напряженно вглядываясь в знакомые черты. Не теряется, как, возможно она привыкла, он - не другие (сколько из них было на тебе и в тебе, милая?). Но не чует чужого запаха. Там только её собственный. Добавляет свой, смешивает, не разбавляя. Подхватывает девчонку на руки, прижимает крепче, практически до боли стискивая ценную ношу. Разувается на ходу, откидывая чищенные ботинки в сторону. Босыми ступнями по остывшему полу, в ванную. Отпускает только в душевой, удерживая за талию, включает воду. Льет на них обоих. Льет ледяными струями. Ноа смеется, убирая пальцами со лба сестры мокрые пряди. - Вот теперь доволен, - не удержавшись, наклоняется, касаясь шершавыми треснувшими губами не-поцелуем уголка рта, прижимает к себе, заставляя уткнуться в уже влажную насквозь футболку. - Развела тут сырость. Ему кажется, что тахикардия сейчас доведет до сердечного приступа. И пусть. Глупый орган разрывает грудную клетку. Наверное, она слышит. Ему, впрочем, плевать. Ему срать на то, что она подумает. Ведь ему это нужно. Он почти счастлив, даже если знает, что его не выберут. Только не его. От Вивьен пахнет чем-то сладким, от нее солнцем веет раскаленным (не обожгись). Пальцами замерзшими по хрупким плечам, чтобы не отпускать, впаять в себя намертво. - Знаешь, я скучал, - бормочет в макушку задумчиво, чуть нагибаясь, ведь девочка до сих пор не достает даже до шеи. - Так что помолчи немного. - Ноа честен. С него пылью сыплется эта не-любовь больная. Он не привык притворяться. Он не привык проигрывать. Извинений не будет. Просить прощения не станет. Нет такой функции, она не встроена. Сейчас они другие, в тишине одинокой студии - двое, никто не увидит, никто не осудит. Злые языки не проникнут сквозь толщу ледяного бетона, здесь безопасно, но и спрятаться теперь невозможно. Вивьен ревет, размазывая дорогую тушь по щекам. Она чертовски устала от эмоционального напряжения, преследующего её весь вечер. Всегда плакала только с ним, доверяла, врываясь шустрым ураганом в комнату, а он сидел, гладил по лохматой макушке и обещал разобраться. Со всеми невзгодами, болью, обидчиками. Кому же станешь бить морду теперь? Его руки - родные, не смотря на то, что она усердно пытается этого не замечать, вскрикивает возмущенно, предпринимая жалкие попытки вырваться их сокрушительных объятий, это - последний рубеж, точка невозврата, которая была усердно стерта и Вив не понимает, хочет она этого или нет. Словно есть какой-то смысл сопротивляться, все равно возьмет то, что желает и сделает так, как хочет, что бы она там не кричала и какие бы рамки морали их не сковывали. За закрытой дверью квартиры царят новые правила, другие, их, по которым жили всю жизнь. В крепких мужских руках совсем не страшно, он держит крепко, как самое дорогое на свете. - Ты идиот, - шепчет, закрывая глаза, дрожа от холода и истерики всем своим хрупким телом, вытягиваясь, вставая на носочки, обхватывая руками его шею, словно забывая, что он - брат, прижимаясь к широкой груди, еле дыша. Она знает - он не хочет видеть её ни с кем. Но не станет объяснять, не станет пускать слишком глубоко в дебри травм и разочарований. Ему не нужно знать, что нет ещё того мужчины, который смог бы затмить разрушительную харизму, даже когда его рядом не было, стоило лишь закрыть глаза - видела его лицо. В кошмарах, в любовниках, в дурмане. Бежала, пряталась, но стереть не могла. - Я тоже... - замолчала покорно, вцепившись руками в мокрую ткань на спине, наконец, ощущая то тепло, которого в её жизни не было уже неприлично давно, погасшее солнце снова разгоралось с новой силой, напоминая, что она всё ещё жива, всё ещё дышит, все ещё может что-то чувствовать. Делай что хочешь, забирай все, что сможешь унести, давай, разрушай, принеси снова этот хаос, раскидай вещи по комнате, кричи, угрожай, залезь в самое сердце, сожми его своими крепкими руками, наслаждаясь от бешеной пляски пульса, а она обещает рассыпаться в твоих руках на мириады звезд каждый раз, рождая новую вселенную этих безумных отношений. Ее истерика - колыбельная, усыпившая злобного пса. Его шторм затих, перерождаясь спокойствием. У него глаза синие-синие с ресницами угольными, синяки практически черные от недосыпа, флер агонии, вечное брожение спирта вместо крови и шкура сброшенная. Он пахнет духами женскими, алкоголем, табачным дымом, добротно сбавленным металлом чужой крови. Он пахнет её слезами несчастливыми, забытыми воспоминаниями, такими древними, что плесневелым налетом покрыты. У него волосы темные взъерошены, ткань футболки к телу прилипла второй кожей. И девочка прилипла, вросла в него, осталась. Они делают вид, что в порядке. Что шансы есть. Построят замок из песка, укрепят глиной и, будут надеяться, что не смоет ближайшей волной. И он сдается на время. Минутой позже позволяет расслабиться, отпустить сраных бабочек с крыльями жжеными (чувствуешь, пахнет паленым?). Это уже не бабочки, это высохшие мотыльки трупами опадают к ее ногам. Они вспыхивают ярче факела в мрачной атмосфере и тухнут, чтобы быть смытыми в водопроводный сток. Он выключает воду, замечая мелкие мурашки на девочке. Мерзнет, молчит, как попросил. Выносит её в комнату так же без слов, так же - на руках. - Раздевайся, простынешь, - хмурится недовольно, оглядывая женскую фигуру. Слабая, маленькая, намокшая, волосы паклей висят, тушь на щеках расплылась. Красота, конечно, не оспоришь. Фырчит насмешливо и уходит. Возвращается быстро, по хозяйки обшарив шкафы, складывает на стул футболку с полотенцем. Она смотрит внимательно, нигде надолго не задерживаясь, его это забавляет искренне. Да, малышка, он тоже вырос. Нет больше маленького обиженного мальчика и до ужаса правильной девочки. Есть они. А то, что дальше, ещё предстоит пройти. - Нравится? - Чуть улыбается, ероша влажные волосы пальцами. Ответа, собственно, не ждёт. Интерес не скроешь, его видно и без слов. Снова смеётся (который раз за проведённое вместе время? Ты поставил рекорд), когда девочка отворачивается. Кажется, разверни и увидишь румянец. Он не проверяет. Хорошее настроение и так обеспечено. - Какой же ты придурок, - закатывает глаза, в попытке скрыть смущение. Близость, рвущая на куски, зарождающаяся страсть - неправильная, некрасивая, словно карикатура на то, что люди называют любовью. Вивьен не верила в бога и ада не боялась, когда понимаешь от чего и почему умирают люди, перестаешь верить в сказку, во вскрытой грудине нет души. И розовых мотыльков там тоже нет. Так почему она должна следовать чьим-то придуманным законам, почему должна запирать себя, стыдится, обманывать, почему кто-то решил, что в праве решать за них, что правильно, а что нет? И пусть, если уж свершится страшный суд, они будут гореть в одном котле. - Шмотки свои в стиралку кинь, они все ещё воняют, - бурчит недовольно, хмурит брови так по-детски, вещи не жалко - всего-лишь тряпки, макияж исправим, а что с ними теперь? Не заболели ли чем покрепче, чем просто насморк? Смотрит на него, внимательно, пристально, оглядывая каждый сантиметр обнаженного тела (когда успел?) и резко отворачивается, расстегивая блузку - все ещё смущается, как маленькая, честное слово. Движения слишком неторопливые, словно она вовсе и не хотела раздеваться. - Да, мамочка, - произносит негромко, послушно закидывая мокрые вещи в стиральную машину. Воняет ей, да, наверное. Сколько он, вообще, не менял одежду? Кажется, уже сутки или двое. Естественно, ей не нравится. Он, вообще, не помнит, что она любит. Та малышка была другой. Ту малышку он ненавидел. Это чувство (паленое, гадкое, словно пригоревшее мясо на сковороде, стухшее, ненужное никому) привязано было нитью из стали (не рвётся, только плавится). Ту малышку он мог бы полюбить, но не хотел (хватало видимости). А теперь все, поздно корчить праведного брата. - Не заметил, чтобы с тобой здесь кто-то жил, останусь на время, - говорит, а сам смотрит завороженно, не мигая. - Оставайся, но не води никого. Я много работаю, так что соблазн у тебя будет. - Отвечает серьезно, развешивая вещи на складной сушилке возле окна. Встряхивает головой периодически, убирая с лица назойливые, промокшие пряди. В тесной квартирке не было места для него, но разве она могла просто взять и выгнать? Все равно не уйдет, не оставит в покое, будет жить здесь, как верный сторожевой пес, спать в хозяйской кровати - другой нет. В мгновение девочка скрылась в ванной, стирая остатки истерики, смывая свое строгое, взрослое лицо, яркие губы, глаза, теперь она вновь была той девчонкой, которая только-только закончила школу. С вагоном надежд и амбиций, уехала не прощаясь, как последняя сука, словно её с ним, вообще, ничего не связывало. - Я не вожу в свой дом шлюх, - морщится. Грязь в семью не тащат, грязи в нем самом ушат (куда больше?). Ноа скалится, сжимая-разжимая кулаки. Он хочет вытравить боль и ярость. Но не может, он пытался. И попытки эти успехом не увенчались. Зверь зверем и останется, а ему нравится, он любит эту запертую мразь. Она живёт там, скованная до поры, до времени. Живёт до следующего взрыва. Он любит ее, а она любит гнев и силу, любит кровь на руках и крики. Ей нравится, как орут для неё, разевая рот до треснувших уголков. Она дарит ему свое безумие, топит в нем. Но он всплывает каждый раз, вновь навешивая на клетку стальной замок. Он ставит чайник, сканируя свои эмоции. Заряд кончился, наверное, давно пора. Это была длинная ночь, сложный день, паршивая неделя. Закуривает прямо в помещении, после забывая о сигарете, зажатой между пальцев. А она тлеет. С пеплом в раковину опадают и сомнения. Жалеть не о чем. Жалеть поздно. Он будет заботиться так, как умеет. Будет рядом, пока не решит уйти. Ему жжет руку, Ноа шипит с досады, перехватывая за фильтр. Именно в тот момент девочка заходит. - Не кури здесь, - ловко вырывает сигарету, тянет, выдыхая плотный дым. Он не знал, что она курит. Впрочем, это не его собачье дело, верно? Тонким пальчиком указывает на потолок, быстро затягивается и тушит. Висящий сверху датчик дыма тускло моргает, сигнализируя о своей исправности и готовности залить всю квартиру водой. Усмешка сама искажает девичье лицо: - Есть хочешь, ущербный? Она больше не смотрит на него, прислонившись поясницей к столешнице, задумчиво разглядывает дом напротив в маленькое окошко. Да, у нее есть все - маленькая, но зато своя, квартира, фактически, в центре, машина, хорошая работа, амбиции. А чем он занимался все эти годы? В какую передрягу влип опять, что аж умудрился добраться до столицы? Вряд ли расскажет, но не потому, что не хочет, чтобы она переживала - не доверяет. Вивьен не стремилась лезть в его жизнь, как сварливая мать, и отчитывать за каждую проделку - лишь бы не позорил перед отделом, а там уж пусть делает, что хочет. - Нет, я не голоден, - тянет, в который раз ловя себя на том, что изучает, разглядывает, жрёт. - Мне нужно отдохнуть, детка, иначе твой брат рехнется. - Дарит девочке наглую усмешку в попытке скрыть разбитость. Приближается, осторожно обнимая руками - лапами. - Знала бы ты, как мне это нужно. - От Вивьен веет солнцем. Вивьен живая. Он уют ощутил впервые за хрен знает сколько лет. Ему холодом колет, стужей морозной под сердцем пульсирует, подпитывает тварь спящую. Ему необходимо её тепло. Она делится неожиданно щедро. Он греется. И ему достаточно. Пока достаточно. - Сладких снов, - шепчет, вздрагивая от очередной близости, вздыхая от слов произнесенных и невольно улыбается. Человеческое неравнодушие, капля заботы - ему ведь этого не хватало, да? Иначе бы уже слинял. Странно. Там, за решеткой, казался чужим - диким бродячим псом, которому из жалости кидаешь остатки своего сендвича за обедом. А после, буквально за несколько мгновений, опять стал неотъемлемой частью её мира, словно и не было того долгого разрыва в их общении, словно не было глубокой ямы из недосказанности между ними, успешно создаваемой годами и родителями. Смотрит на него, не скрывая, следит, анализирует - где же она так просчиталась, что вот так просто пустила в свой дом, сердце, в конце-концов. Он ложится в постель и практически сразу вырубается. Достаточно впечатлений, он чертовски устал. Последней мыслью мелькает то, что одежды нет, а, значит, видно все то, что не стоит показывать. Шрамами тело покрытое, свежие раны-царапины, чуть поджившие, синяки-гематомы уродливые. Девочка провожает взглядом, а в глазах вновь эта пустота, зияющая, словно черная дыра, поглощающая зазевавшиеся звезды, нещадно всасывающая все, что происходит вокруг. Бесконечная вселенная внутри маленькой однушки. Вивьен жадно вдыхает оставшийся сигаретный дым - она уже давно пытается бросить, все наркоманы пытаются, даже никотиновые. Получалось чертовски плохо. Ожидаемо. Она тихо, стараясь не шуметь, скользит в ванную, на автомате шарясь в его карманах, но ничего, кроме мелочи там не находит. А что хотела? Наркотики, отрубленные пальцы, пистолет? Запустила машинку - утром повесит. Она всегда делает так перед выходным, когда валится с ног от усталости, когда нет сил ждать. Посидит завтра дома. Выключив везде свет, идет к кровати, останавливается, словно боится лечь на белоснежные простыни рядом. Ну, не на полу же спать, в конце концов, это её дом. Раз уж пустила - нужно терпеть все нарушения с честью, молчи, он устал. Устраивается на краю, рассматривая мужское тело в лучах фонарного света, вяло пробивающегося сквозь неплотно задернутые шторы, опытный взгляд замирает на каждом шраме, констатируя довольно очевидные причины - нож, пуля, гематома от удара тупым предметом, ожог, список можно было бы продолжать вечно и это лишь часть того, что она смогла разглядеть, а ведь зная его, будут появляться новые травмы. Возьми с работы все необходимое, крошка, чтобы зашивать этого зверя каждый раз, когда он будет срывать поводок. Усталость брала верх, утяжеляя веки, приводя все тело в какое-то чрезмерно расслабленное состояние, голова сама опустилась на подушку, пальцы подтянули одеяло, девочка повернулась к нему спиной. Его тяжелые руки сами затащили в объятья. Вивьен вздрогнула, сонно моргая, плотно сжимая губы. Привык обнимать своих шлюх, да?