Об утраченном и забытом

Ноа виски пьет неразбавленный, чистым топливом в себя опрокидывает. Оно жжется, греет обманчиво. Оно лжет. Как солгала девочка не-его-потерянная. Сука с честными глазами хрустальными. П-р-е-е-д-а-л-а. А он, словно пес верный, ждал, ждал её у дома, когда вернется. Ночь – темно, опасно, вдруг, что случится. И случилось, только не то, что он придумал. Руки чужие на плечах – так и хочется вырвать их ублюдку, что посмел. Посмел касаться, смотреть, любить. Посмел присвоить. Листьями олеандра, лиловыми лепестками цветов – прожевывай лучше – звоном в голове, до рези. От розовых бабочек в животе воняет паленым пластиком (пусть сдохнут уже скорее). Он не верит. Не верит, что пустил её в себя, доверился. Но это не любовь, парень. Ошибка системная лишь. Вирус распространяется скоротечно (вынь же иглу из вены, п-е-р-е-с-т-а-н-ь). Ноа одержим. Одержим собственной сестрой, стоит это признать-переварить-выблевать из сердца, в её присутствии сходящего с ума. Он вспоминает блядские пьяные глаза напротив. Его тошнит. Отвернись. Не смотри больше, не пускай. Он задыхается в безумии. Безумие имеет имя, состоящее из шести букв. Оно не безликое. Десять на одного – смешная шутка. Их много. А в нём слишком дохера дерьма, которое нужно выбить. Ноги не держат. Бейкер заносит кулак и опускает в последний момент. Блестит нож в свете фонарей – разрезает футболку-кожу-мышцы. Вроде, не критично. Он падает. Подошвы кроссовок врезаются везде, они повсюду. А он им позволяет. Ему так надо. Асфальт на удивление теплый. Он смутно помнит, что дальше. Улицы. Люди. Дома. Взгляд не ловит фокус, он плывет, размывает. Куда? Не к ней. Куда угодно, но только не к ней. Лучше не думать, не представлять разведенные стройные ноги и ту тварь на ней, в ней. Скрыть ярость, запрятать глубоко до поры, до времени. Кинуть в урну ненужным мусором из себя, вытравить мышьяком, словно вредителя. Сначала остыть, а после уничтожить. У него хорошая память, отменный нюх. Отыщет, изломает, выбросит из жизни девочки. Ему не страшно запачкать руки, они и без того грязные. Вискарь отключает в нем эмоции, а после, и его самого.

***

Две недели спустя. Говорят, нужно уметь прощать, понимать, верить. Говорят, нужно любить полностью, целиком, без остатка. Не оглядываться на прошлое, не думать о будущем. Не сомневаться. Ноа сомневаться не привык. Он напролом идет, напрямую, не сворачивая. Режет заросли кустов колючих рубящими ударами - шипы розовых ветвей цепляются за кожу, они застревают-остаются, проникают в вены и достигают бьющегося, не-замершего (пока) сердца. Оно колотится, отсчитывая-отмеряя жизнь. Она делится на до-после, до того момента, когда шипы достигнут цели, вонзятся, прорастут внутри ядовитым садом из алых-синих-черных цветов. Он исчез на две недели, ровно четырнадцать дней, проведённых порознь. Видеть её глаза было бы невыносимо. Стоило представить только, как из глубин рычала-клацала тварь зубами-отростками острыми, она скребла когтями-бритвами по полу импровизированному, оставляя широкие полосы-борозды на клетке рёбер. Они трескались, с шумом ломаясь. Ноа знал - тварь хотела крови. Её крови на своих руках. Она хотела раздавить, убить, уничтожить, втоптать в грязь, облить кислотой, что вместо слюны капает из пасти зловонной, разбить девочку на сто пятьдесят пять осколков (красивое число, ему нравится) и раскрошить их в пыль. Ноа поворачивает ключ в замке, дверь без звука открывается, впуская. Проходит к кровати прямо в ботинках, садится и морщит лоб. Мужчина выглядит нормальным, живым, но стальной нездоровый блеск в синих-синих глазах говорит о многом. Он смывает налет серый, осевший на душе радугой переменчивой из чувств больных. Бейкер пьёт бабкину бормотуху, она оставляет вонючую сырую дорожку на подбородке и капает вниз, на черную футболку без принта, голубые джинсы, чистое белое постельное белье, оставляя разводы. У него внутри в венах течёт отравой обида лютая, она возвращает ярость холодную, взращивает-кормит сущность бестелесную. Ему хочется, отчаянно хочется верить, что то мираж был, галлюцинация. Но все - ложь (он жрет-давится-подыхает под весом-знанием тяжёлой правды). Девочка - его ангел оказалась падшей. И крылья её воображаемые не из перьев вовсе, это бутафория, дешевка. Они мазутом покрыты, измазаны. Девочка - сумасшествие собирает наскоро корону вручную, вырывая из сердца его прутья колючие. (Не)коронованная принцесса топчет каблуком привязанность ненормальную. Обруч нимбом чёрным опускается на голову светлую. Шипы впиваются в кожу на лбу, оставляя царапины. Они кровоточат, заливая глаза. Они окрашены адским пламенем багряным. Багряный ей не идёт. Спустя несколько часов он слышит скрежет в замочной скважине. Раз-два-три оборота. Раз-два-три - отсчитывает про себя до низкого старта. Дверь распахивается, громко ударяясь о стену. Девушка выглядит паршиво. Собственно, как и должна. Так правильно. Молодец, детка, ломай свой образ правильный в его сознании. Стирай ластиком аккуратным почерком твоё имя. Вырежи наживую (замазкой пройтись не забудь). Он чертит на листе белом отзвуки ваших чувств. Выводит буквы, стачивая грифель карандаша в пыль. Её голосом в голове, вместо фразы произнесенной, хрипят динамики старого радио. Он тянет сигарету, выдыхает, кашляет, давясь. Сбрасывает пепел на пол, выдирая шнур из розетки. И динамики глохнут вместе с её голосом. Но он остаётся в его памяти эхом пыльных сохранившихся воспоминаний.

***

Голова кругом от последствий бурных ночных гуляний, а ведь хотела дома остаться. Опечаленным женщинам просто нельзя давать в руки вино. А теперь Вивьен - босая по холодному асфальту, пошатываясь, пытается хоть немного сосредоточиться на расплывающейся перед глазами картине. В мозгу гуляет неоновая радужная таблетка, щедро залитая алкоголем, пространство искажается, рисуя миллионы несуществующих деталей, бликует, тени вокруг создает, причудливые узоры и видения. Дома ждет пустая кровать, душ и не самые приятные мысли. Ноа исчез, так же резко, как появился. Просто однажды не пришел домой, забрав уже привычный хаос. Она с ума сошла, телефон обрывала, а он не брал, потом и вовсе выключил. Что произошло? Почему? Может, что случилось, кто знает, в какую переделку брата могла занести нелегкая. Но в отделе, больницах и моргах, что прозвонила, никого с их фамилией не числилось. Сердце рвало от обиды, все ведь было хорошо, если то, что между ними происходило, вообще, можно назвать этим словом. Мысли давили, угнетали, в какой-то момент - не выдержала и набрала подруге. И вот... по парковке - без обуви шагает к своей машине, там, за задним колесом припрятаны ключи от дома, чтобы не потерять в процессе бурной ночи. Ей потребовалось приложить усилия, чтобы опуститься на колени и достать, наконец, связку, та, словно перемещалась все дальше, выскальзывая из дрожащих пальцев. Момент с подъемом на лифте бесследно исчез из памяти, Вивьен мерещилось, что она успела задремать, прижавшись лбом к холодной стене. С усилием девушка провернула ключ в замке и ввалилась в квартиру, невольно замерев на пороге, вскрикнула. В рассветном полумраке на кровати сидел он или то галлюцинация? Так или иначе Вив вся выпрямилась, прищурилась, пытаясь сфокусировать зрение на объекте, это точно был он, Ноа она ни с кем перепутать не могла. Сердце застучало быстрее от вида его мрачного лица и резкого запаха какого-то мерзотного алкоголя. - Явился. - Бросает вяло, пробираясь в ванну. Координация подводит и она врезается плечом в дверной косяк, однако, отчего-то не чувствует саднящей боли. Еще не отпустило, а ведь рассчитывала прийти и просто лечь спать, забывшись пьяным сном, но, видимо, планы снова нарушены. Ступни обжигает холодом поддон душевой кабины, горячие струи текут по волосам, платью, лицу под слоем яркого макияжа, обжигая содранные колени. Она даже почти умудрилась уснуть в таком положении. Вивьен уходит, из ванной комнаты доносится звук текущей воды. Он поднимается с постели, приближается, ступая шумно. У кабины останавливается, оглядывая замершую девочку. Колени содраны, по телу синяки. Это он их тебе поставил? А ведь на шее белесой все ещё видны следы его зубов. Не зажило (старался, вонзая клыки глубже, до крови, чтоб отпечаталось, шрамом принадлежности осталось, напоминанием). Ноа рычит, ступая внутрь. Цепляет рукой волосы сырые, сжимает их в кулаке сильно, стискивает. Пальцами другой на шею давит. И смотрит бешено в глаза напротив. Там видит тину болотную и свою погибель. Он тонет, увязая все сильнее. Рот заливает вода вонючая с привкусом хлорки, мешая дышать, лёгкие сгорают в пламени, мышцы судорогой сводит. Он тонет, глядя в её глаза. В них отчего-то пусто. И эта пустота бесит, вымораживает в жилах кровь, она покрывается коркой ледяной. Замирает. Он выдыхает никотиновый туман прямо в её губы. Щедро травит обоих намеренно. Ей кажется, что можно это исправить. Но ты не сможешь, детка. Ведь внутри него нет ничего. Ничего, кроме тонны желчи и твоих битых надежд. - Понравилось? - Зубы щерит белые, шипит ей в рот, не понимая, то-ли вцепиться хочет, терзая до ран кровавых, чтобы слышать стоны болезненные, то-ли прибить на месте, чтоб исчезла и не появлялась никогда больше. Трупы имеют свойство молчать. Ему кажется, что вместо тишины - её голосом в голове звенит гребанный хрусталь, осколками ударяясь о стенки черепа. Они сыплятся из его глаз чёрным пеплом, опадая. Он зубы сжимает до скрежета, чтобы выдохнуть шумно ей в лицо и кричать, от ярости подыхая: - Понравилось с ним трахаться? Ну? Понравилось!? Вивьен смотрит потеряно, неосознанно. Она под чем-то. Ноа знает - она состоит из звеньев серебряных, пятнами чёрными покрытых. Не отмоешь. Её грязь въелась под кожу. Она заразна и болит. Девочка режет его руки до шрамов рубленных. Девочка из серебра больше не состоит. Вокруг лишь тишина, звенящая, всепоглощающая, а в голове туман густой, тяжелый, давящий, расстилается дымкой по пустынной дороге сознания. Она дышит тяжело, чувствуя как тело отпускает приятная истома розовой таблетки, вновь окрашивая мир в цвета графита радиоактивного, мир травит, издевается, смеется над ней, дура. А её тянет блевать. В волосах чувствует его руки, шагов не слышала, так больно сжимают, за что? Она распахивает глаза, кривится от боли резкой и непонятной, чувства возвращаются, тело начинает неистово дрожать, то-ли от страха, то-ли от отходов - она не знает, нет времени разобраться со всем, что резко начало происходить в голове одурманенной. Шевелит губами безмолвно, глотая капли и зачатки истерики, ресницами густыми хлопает. Его лицо снова так близко, что она готова потерять рассудок прямо сейчас, даже не смотря на то, что он явно чем-то недоволен. Шипит, злится, зубы показывает, а она так ждала его, изо дня в день, плакать уже устала, травить себя мыслями черными. Уже такого себе напридумывала, что даже не знала, как в глаза ему будет спокойно смотреть, когда явится. И вот он здесь, рядом, а она робеет, слова произнести не может, обидой колкой поглощенная с ног до головы, ласки хочет, а он обливает её ледяной водой, отрезвляет, вышвыривает из своей жизни запутанной, словно клубок старых ниток. - Ты идиот? Чего делаешь? - Кричит вдруг, пытаясь оттолкнуть, внутри вскипает ярость - так вот, о чем он думал все это время. Вот, что за червь пожирал изнутри, думал, что изменяла, считал, что посмела разрешить кому-то прикоснуться к ней так же грязно, как это делает он. Вивьен вновь кричит, даже не надеясь донести истину, достучаться до сердца обезумевшего. - Ты дебил, Ноа, тупой дебил! Ни с кем я не трахалась! В глаза его смотрит, но не с холодом привычным - она скучала, тосковала по нему, а этот хуйню какую-то опять себе придумал. Ей тепла хочется - зубы свои скалит, собака бешеная. Вот-вот вцепится и разорвет на мелкие лоскутки, как куклу тряпичную. Из рук его рывком вырывается, мокрые пряди на испуганное лицо налипли, тело дрожит, жмется к стене душевой кабинки, словно та стала ей сейчас роднее, чем брат, а потом вдруг замахивается и со всей накопившейся в груди яростью ударяет по лицу ладонью. - Думаешь я способна, да? Думаешь, я шлюха? Какой же ты мудак! Замечает, как он опешил, видит, глаза кровью наливаются, прекрасно понимает, что сама чернилами несмываемыми приговор себе подписала этим ударом. Не знает, как выбирается из душа, вырвав эту странную паузу в их разборках, в комнату бежит, срывая с себя платье мокрое, стоит в одних трусиках, трясется, оборачивается к нему в каком-то пьяном порыве решимости предсмертной. Она хочет объяснить, что сил у неё на других нет, времени, чувств не хватает, она все в него вбухала, через край уже переливается - Смотри! Давай, смотри! Думаешь я принадлежу кому-то, но не тебе? Кричит на всю комнату ультразвуком, а с волос её капли брызжут. Они попадают на его кожу и испаряются мгновенно от повышенной концентрации ненависти в организме. Она искрит, генерируя злобу, выбросами радиации расходится, мутирует из любви, раздражением-гневом воплощается. Ему видеть её не хочется, но не может не смотреть. Взгляд впивается намертво, впитывая мелкие детали: от коленей содранных до неверия-обиды на лице. Чему удивляется, интересно? Его не трогают оправдания её жалкие. Он, блядь, видел, как за руку ее тот хер держал, как улыбалась мягко, лучилась светом, разбазаривала тепло. Твой нимб не вечен, у него есть резервуар-накопитель. Провод для подзарядки утерян, порвался. Рано или поздно, энергию из себя исчерпает, выгорит до отметки в ноль. И там станет темно. Эта темнота разворошит твою душу, девочка. Поглотит, пережует, выплюнет. А жить без души погано, уж он-то знает, какого существовать за счет других, воровать их силу, чувства, огонь лишь с той целью, чтобы согреться на секунды, чтобы ощутить себя живым, не трупом ходячим. Процесс разложения запущен, жми кнопку стоп, пока можешь. - Да, щеночек, я ублюдок, будто ты не знала, - смеётся без веселья, как-то обречённо. Щеку жжет удар её меткий. С силой била, как учил когда-то. Аж голова вбок отклонилась, губу прокусил от неожиданности. Кровь лижет с нижней, наблюдая бессмысленную попытку побега. От него не скрыться, родная, сама знаешь. Не спрятаться, сколько не пытайся. Найдёт, учуяв страх, будет лаять-щёлкать зубами у пяток голых, загоняя добычу. Ему это знакомо, ему это в радость становится, хоть охота и заранее обречена. Ноа смотрит на движения резкие, на панику в синих глазах. Безумие и решимость вокруг неё ураганом вьются. Вещи под ноги бросает. А он идёт медленно, плавно, приближается и хватает цепко за подбородок, поднимая голову. Смотрит сверху вниз со стальным блеском, безжалостно. Тихо-тихо в рот сжатый: - Откуда мне знать, что это был за урод? Или скажешь, показалось? Я не слепой, понимаешь ли. - Смотрит в зрачки её с бездну глубиной. Смотрит прямо. Опускает глаза на бурно вздымающуюся грудь, ухмыляется гадко. - Я не могу знать всех, с кем ты спишь. - Сейчас ему противно до одури. Сейчас ему хочется выблевать весь яд под её ноги. Зачем врет? Жизнь свою спасти хочет? Все равно убить не сможет, все равно жалкий у её ступней лежит. Бьют его, а пёс скулит и лижет руки хозяйке-предателю. Безнадежно уничтоженный, влюблённый глупый мальчишка, помешанный на ней. Он кладёт ей на живот ликорисы красные, заранее оплакивает. Сажает сад из мёртвых призрачных цветов. Она счастье подарила, на уродстве замешанное. Вдыхай-выдыхай его, да не сдохни от передоза. Он дарит камень вместо сердца, кусок угля с выжженным именем своим поверху. У него - битые зеркала во взгляде, засосы свежие темно-багровые с серым отливом у открытых ключиц и пьяные глаза с арктическим похуизмом. У него - больная улыбка приклеенная и девочка-солнце в опаленной изучением клетке рёбер. Он ублюдски шутит-выплевывает: - Хочешь, выебу? Думаю, у меня это выйдет лучше. - Сарказмом мразотным скрывает сущность изломанную, вывернутую с покалеченной сутью. Он вскрывает её нервные клетки, давит, гнет, вываливая все дерьмо накопившееся. Словно говорит: ты спутала, я не тот парень, обычного поищи в тиндере. В воздухе воняет гневом, яростью чистой, пульсирующей, выжигающей изнутри похлеще страсти. Она не знает, как, вообще, что-то объяснить, они всегда так ссорились в детстве, пытаясь друг-другу доказать нечто дурацкое, их разнимали, наказывали, пытались на пальцах показать, что такое дружба. Не имело смысла, однако, тогда Вив не боялась его потерять. И потеряла. Ноа ничего не слышит, не хочет слышать, у него своя правда, пусть исковерканная, надуманная, бредовая, но он видит лишь её, а Вивьен остается задыхаться, кричать, доказывать, отмывать белые крылья от яда обвинений ложных. Шепчет, каждое слово дробя на звуки, медленно-отчетливо, взглядом серьезным прожигая. - Я ни с кем не спала. Ощущение безысходности давит, она хочет взорваться, послать нахер, но не может. Вновь. Их судьбы слишком крепко сплелись, чтобы из-за подобного ломать все заново, вычеркивать друг друга из жизни, стирать ненужным файлом из системы. Он разрушать умеет, а она усердно дыры латает своими нервами, поддерживает зыбкий храм отношений уродливых, старается. Дотрагивается до его запястья, убирает от своего подбородка мягко. Вивьен - грань, его стоп. Целует плечо мужское, прикрыв глаза усталые. Говорит мягко, урчит зверю в ухо, лаской его опаляет безграничной, хоть и ударить снова хочет, убить за все хорошее. - Он мой коллега, просто проводил. Я тебя люблю, понял? - Говорит искренне, как может, нежными нотами в голосе на его воспаленный мозг. Драться - бесполезно, победителя не будет, никто в этой войне не выживет, раны будут смертельные-с жизнью несовместимые, и лишь она может это прекратить. В её руках белый флаг, а на его уже кровь виднеется. Не спастись тут оправданиями глупыми, криками истошными, ударами, лишь своим естеством светлым все остудить. Ступай вновь в его пасть распахнутую, гладь, терпи укусы жестокие, а он уснет у твоих ног, успокоится. Затушить этот пожар, не упрекать, он пусть злится - она ведь прекрасно знала, кто он такой, знала, на что идет, так сожми зубы и терпи. Взгляд бесконечно тоскливый на него поднимает, чувствует как ноги трясутся от усталости, но упорно стоит, руки к нему тянет, обхватывает крепко, лицом в грудь широкую утыкаясь. Ей плевать на его слова обидные, на метки тех, с кем он побывал за эти две недели, за время слепой ярости. - Как хочешь, Ноа. Сам себе в глаза потом смотреть сможешь? Каково это так жить, малышка? Разрывая свою душу, все бросая на жалкий ледяной алтарь, себя убьет - лишь бы он прекратил рычать, лишь бы гнев на милость сменил. Жмется так трепетно, а от него холодом могильным веет, кожу жжет до самых костей, ему плевать на её слова, на чувства безграничные, растопчет и не заметит, а она ждет все чего-то собачонкой верной, на дверь смотрит глазами синими-пустыми. Слезы лить - только это и умеет. В этом вся она, с сердцем нежным, в притворный холод закованным, Вивьен все отринула, чтобы ему дорогу открыть, а Ноа смотрит зверем, капканы на пути ищет упорно, ступает осторожно. А ей нечего ему больше отдать, все уже, до пустых карманов - что могла, ему доверила в руки грубые. Её образ отпечатывается-отражается на сетчатке, виднеется в чёрном зеркале значков. Мертвый свет, мигающего с перебоем фонаря, мерцает - пробивается через открытые окна. Из них дует прохладой ночной, попадая в прокуренные лёгкие, но их не продувая. Он бы хотел таким образом схватить пневмонию и охуеть от болезненных спазмов. Девочка говорит-говорит, а он замирает в пространстве-бесконечности. Фразами со смыслом на периферии. До него доходит сквозь стену ярости удушливой, вони лживого-обманчивого мнения. Но не верит так сразу, не готов снова в омут, не сможет собрать себя по кускам потом. Без того переклеян-перепаян-перешит (достаточно, швы заплаток уже трещат). Вивьен с фамилией одной на двоих (и не только) имеет право его ненавидеть. Вивьен (девочка с яркой улыбкой из поднебесной) могла бы назвать тысячу причин для этого. Вивьен (выженная им лично до поцелуев-почти-насилия, синяков на светлых бёдрах с отпечатками его пальцев) не может быть лишней-ненужной-брошеной. И он не говорит ей слова прощания, он, вообще, не привык прощаться, если при этом не стреляет в упор, прямо в лоб. Чтобы смотреть на дыру в черепе от пули. Она могла бы составить список ублюдских дел брата и своевременно его пополнять (он не забывает тащить всякое дерьмо за её порог). Но она рада, что хоть шлюх своих не тащит, от него в последний год даже не пахнет чужими духами, и она не видит новых полос на спине, шрамами застарелыми покрытой. Он нависает над ней, непроизвольно укладывая ладонь на макушку. Гладит-жмёт волосы влажные, тянет тихо сквозь зубы, шипя: - Выключи режим драма-квин, детка, объясни, блядь, нормально. Подробно, - даёт шанс в который раз, кроя себя матом. Зачем? Да, потому что одна она у него. - И для тебя лучше, если история мне понравится. - Взглядом даёт понять, что ложь различит, за каждое слово обмана кости переломает (по одной, в порядке очереди, начнёт с пальчиков тонких, ручек-веточек). Берет на руки под лопатки колючие, коленки. Она привычно легко умещается там, будто так и надо. Идеальная девочка для неидеального (отбракованного) него. Несёт на постель, ложится полу-сидя, удерживая ношу. У Вив сил на сопротивление не хватит, они ушли в минус, помноженный на два. У неё - круги тёмные под глазами, тушь смазанная чёрная пятнами, остатки помады яркой - от искусанных губ до правой скулы. Он трёт пальцем разводы, но это не имеет смысла, делает, скорее, машинально. Он ждёт. Ожидание в их случае - накаленное, опасное. Оно нагнетает и без того удушливую обстановку. Ноа ведёт взгляд на окно со сраным цветком - не сдох ведь. Поливает, значит, заботится, не забыла. Он прячет разъебанный внутренний мир под громким смехом, таким неуместным сейчас. Но лучше Вив увидит в нем мразоту, чем побитого пса скулящего. Его скулеж нахер никому не сдался - это правда. Он влюблен в девочку с его фамилией. Она стала мечтой, которой не было никогда и, одновременно, фобией неизлечимой. Он склоняет голову, утыкаясь лбом тёплым ей в обнаженную грудь, задевая сырыми прядями соски, сгибаясь в три погибели, до ноющего бока и судороги. Говорит обманчиво-спокойно: - Рассказывай, я жду. - Пальцами обводит синяки-гематомы на белой коже, трогает-давит ссадины подсохшие. И в голове зреет один и тот же вопрос уже не впервые: почему и как так вышло, что девочка-палач вместо того, чтобы стрелять из арбалета в волчью шкуру, его поймала, нацепив стальные кандалы. Она чувствовала его так же хорошо, как биение пульса на сонной артерии, уже успела изучить, ловко орудуя скальпелем по тонкой душе - по полочкам каждый орган раскладывая в банки стеклянные, на каждую заботливо ярлычок повесив с красивым-неразборчивым почерком, чтобы не забыть, что - откуда вытащила. Он остывает, медленно, послушно, ярость скрылась за облаками, теперь Ноа готов конструктивно разговаривать, откидывая из репертуара свои рычащие звериные звуки. А она радуется, как идиотка, не понимает, что в любой момент может вновь сорваться с поводка, гладит руками своими спину широкую, цепляясь ногтями. Слышит, но не понимает, чего он от неё хочет, что она должна объяснить? В голову врезаются события того вечера и она плавно раскрывает губы, готовая уже рассказать, как есть - ведь ничего не было, ничего того, о чем он посмел думать. Чем терзал себя. Но мужчина хватает её в руки, поднимает, Вив послушно обхватывает его шею, вскрикнув от неожиданности, от такой, вроде бы уже привычной, резкости. Он нависает сверху, а она млеет, глаза прикрывает - совсем уже забыла, чего Ноа там хотел услышать, растекается по кровати, расслабляя уставшие мышцы, готовая в сон провалиться глубокий. Вздрагивает от смеха его громкого, рокочущего, но как бы скрыть не пытался - горькие нотки не смазать, ты забыл, милый, что я тебя не первый день знаю. Что ты от меня спрятать пытаешься? Больно тебе? Страшно? Не привык чувствовать что-то кроме ярости, организм отравляющей. Сам себя без ножа режешь мыслями дурацкими, а меня винишь во всех грехах земных - больше ведь некого. Пальцы опускаются в сырые волосы, как только он припадает к её груди, гладит ласково, перебирая пряди - тактильная тяга наркотика накрывает с новой силой, голову кружит, скулы сводит, мозг дурманит. Говорит спокойно, уверенно, медленно, чтобы каждое слово успел переварить - ей незачем врать, это было бы самой идиотской затеей сейчас. - Что рассказывать? Засиделась на работе за отчетами, коллега предложил подвезти, проводил. Я ему нравлюсь, а он мне нет. Она вдруг приподнимается, в плечи его настойчиво толкает, очень хочет, чтобы поддался, и он соглашается, укладывает на спину и садится сверху - нет, это не победа, не демонстрация превосходства, просто абонент снова недоступен, голову туманит порыв терпкий, бедрами двигает нарочно соблазнительно, в игру опасную играет, а в зрачках бездонных игривый огонь бушует. Наклоняется к его лицу, почти касаясь губ, шепчет, обжигая горячим дыханием. - А ты ничего мне рассказать не хочешь? - Поцелуями от скулы к шее напряженной спускается, но не такими, как он привык: нежно, влажно, тягуче-медленно, растворяясь в этом упоительном моменте, чувствуя как по всему телу мурашки пробежали, а внизу живота привычно-приятно затянуло. Он своими поцелуями следы несмываемые оставил, ласками - разводы синие на тонкой коже, её же - уходят куда-то глубже, разрывая сознание, врезаясь в самое сердце чувствами искренними. Он ведом ею, опрокидывается на простыни, укладывая горячие ладони на бедра. Сжимает до белых обескровленных пятен с силой. Шею свою подставляет под пряные поцелуи с запахом зелено-коричневых зёрен аниса. Ему сушняк горло дерет, першит. Ноа судорожно кашляет, вздрагивая. Слушает проповедь и чувствует-чувствует на ментальном уровне, что не врет. Переворачивается резко, опрокидывая девочку, давя сверху своим весом, сцепляет-переплетает их пальцы. Он целует её губы мягкие с привкусом спирта-корицы-соли морской. На этот раз осторожно, медленно, смакуя. Извиняется таким образом, ведь нормальных слов из серии: прости, был неправ - не будет. Мужчина ноги стройные раздвигает, вклиниваясь между. Гладит-ласкает от груди до линии талии - Вивьен прогибается в пояснице. Губами жмется к аквамариновой жилке, оставляя влажный след. Волосы на кулак мотает, заставляя смотреть прямо в глаза тёмные мутные. Проникает языком в её рот, ловя дыхание, имя шепча в полу бреду, вжимаясь ноющим стояком в тонкие сырые трусики. Его бешенство агонией накрывает, шею сводит и пах горит от напряжения. Щетиной отросшей соски розовые царапает, чтобы после втягивать, покусывать до проявившейся красноты на воспаленной плоти. Пальцами ведёт по ребрам, пересчитывая. Давит на впалый живот, где зияет меткой старое жёлтое пятно, почти зажившее. Хрипит - ворчит в солнечное сплетение: - Что ты, блядь, со мной делаешь, - стонет еле слышно, когда девичья нога задевает эрекцию. Все слишком ярко, слишком эмоционально, просто слишком. Джинсы ещё херовы жмут до пятен перед глазами и гуляющему по венам раскаленному желанию. Ноа не знает точно, не отложился момент, когда она стала сосредоточением его мира. Так, будто было всегда. И когда книжки читал мелочи, растягивая буквы, и, когда волосы непослушные намыливал в ванной, смеясь громко, укладывая их пеной в подобии причёски Чиполлино, когда туфли искал, рыская по квартире, а потом тащил тяжёлый рюкзак в школу, удерживая девочку за руку. Как так вышло, что вместо слабого тощего ребёнка перед ним теперь эта девушка? Голову поднимает и смотрит - жрёт её образ. Лежит, доверчиво ноги широко раскинув, глаза закрыла, рот приоткрыт, имя его выстанывает громко, с чувством, стоит проникнуть пальцами внутрь резким движением. Длительно-сладко шепчет сбивчиво что-то неразборчивое. Чертовски сексуальная с разбросанными прядями по подушкам, сжимающая беспорядочно ткань простыней. И злился то не на неё больше, по сути. Он возненавидел того ублюдка рядом. Возненавидел сразу, мгновенно его спину широкую, походку медленную. Это чувство сожрало, поглотило, в каком-то роде раздавило его. К губам возвращается искусанным, нависает сверху, на локти опираясь, произносит чётко, громко, чтоб услышала: - Ты моя, щеночек, слышишь? Моя и ничья больше. Увижу если только, услышу, что кто-то посмел. Убью его. Раздеру, понимаешь? А тебя ремнем высеку, не пожалею, долго заживать будет, - целует в щеку поспешно, кусает язык её, когда снова завладевает ртом. У него кадык дёргается судорожно от ощущения знакомой тёплой тесноты на фалангах. Рычит ей в шею, когда трусики рвет, плавными движениями погружает пальцы в неё и обратно. Скользит подушечкой по клитору, размазывая её собственную влагу. Ждёт, когда сожмет мышцы, когда зайдется в экстазе знакомом в его руках. Ловит вдохи-выдохи. Это уже дважды, дважды, когда сдерживается. Глотает слюну вязкую, склоняясь между разведенных ног длинных, выцеловывает внутреннюю сторону бедра, прикусывая нежную кожу. Он её хотел, неуправляемо, до навязчивых снов-фантазий, от которых просыпался с болящим каменным членом. И вот Вивьен лежит, его вся, а он обводит кончиком языка узелок клитора, добавляя слюну к её влаге, подключает пальцы, меняя темп. Девочка непроизвольно ногами его голову зажимает, впиваясь дрожащими пальцами в волосы. Ртом терзает-мучает, пока её дугой не выгибает, а ногти больно впиваются в кожу на затылке. В тишине комнаты особенно громко звучат её крики и щелчок пряжки ремня, как собачка молнии на ширинке едет вниз. Склоняется, сверху нависает, шепчет негромко: - Какая же ты горячая и сладкая там, щеночек. М-о-к-р-а-я для меня, - тянет довольно, впиваясь в её губы. - Хочу видеть, как ты кончаешь. - И дополнением несказанным - не только на мои пальцы. Его губы сминают её, ласкают шею, трогательные ключицы, оставляя привычные тёмные пятна-отметины. Она жмёт ручками его плечи, когда напряжённый член скользит по промежности, ему греет жаром в районе лопаток. Приподнимает за ягодицы, не в силах терпеть - у него яйца сводит от боли, заполняет одним толчком полностью, до упора. Девочка кричит-всхлипывает, напряжённо сжимая его плоть. Ноа выдыхает сквозь зубы. - Блядь, какого хера, ты такая узкая, - движется тягуче-медленно, прощения просит за резкость. Его тело дрожит на ней, на мощной спине проступил пот. Ему чертовски не хочется сейчас кончить за минуту, а может. Может, мать твою, как мальчишка. Она - другая совсем, не его шлюхи разовые. От одного вида тугих сосков спустить готов, выстанывая ее имя. Поднимает за поясницу, вдалбливаясь неистово, теряя контроль. Он ускользает, а темп становится все быстрее, рывки жёстче, глубже. Девочка сладко кричит ему в рот, а он целует, посасывая нижнюю губу, то кусая. Её ногти оставляют болючие полосы на лопатках, а он с ума сходит от того, что на ней сейчас, в ней находится. Утробно стонет, тычась лбом в её плечо. Стенки плотно член охватывают, ему выть хочется от тесноты-давления. Голову к груди склоняет, царапая зубами белыми соски. Она сокращается внутри, дрожит вдруг в руках, кричит-стонет, глаза закатив. И он срывается следом, после нескольких толчков хаотичных, рычит надсадно, выходит, кончая на живот плоский. Дышит тяжело, хрипит: - Моя девочка, - целует глаза её закрытые, линию скул пальцами чертит. Перекатывается на бок, к себе прижимает, дует в висок воздухом. Его топит нежность, вперемешку с облегчением.

*** Вивьен

Его поцелуй, такой терпкий, словно глоток чистого бурбона, кружит голову, опаляя горло, отправляя руки в прогулку по его плечам и спине. Она согласна вновь оказаться снизу, ощущать его тяжелое тело так близко, сплетать пальцы, сжимая их от подкатывающего возбуждения. Его нежные поцелуи слаще любых дурацких слов прощенья, молчи, лучше молчи, целуй так, дай насладиться порывом ласки, пока снова не накрыло. Она чувствует, как его напряжение переросло во вполне осязаемый стояк, заводится от этого ещё сильнее, ногами обхватывает, в нетерпеливом порыве прижимая Ноа к себе. Каждое прикосновение отдается импульсом во всем теле, цепляя напряженные нервы, заставляя тело вздрагивать от мелких ударов током. Постанывает напряженно от прикосновений к чувствительной груди, с ним все превращалось в пытку приятную, грубый, резкий, но будь он другим - все было бы слишком просто. Она уже сроднилась с синяками от его прикосновений, тонкая кожа была украшена ими, словно замысловатыми кружевами. На раскрасневшемся лице томное отражение возбуждения - видит, как он смотрит, ловит каждый взгляд, гуляющий по телу обнаженному, все ещё стесняется, но ни капли не сомневается в своих действиях и словах. Они больше не брат и сестра, ни сегодня, ни вчера, ни завтра - нить разорвалась, сплетаясь во что-то большее, пусть где-то неровно, неумело, но, как получилось. Их связывает теперь не только вся жизнь, но и постель, вздохи страстные, возбуждение, граничащее с безумием. Вив вскрикивает, шепчет что-то в полубреду, отдавая свой разум привычной поволоке тумана и ему. Там, за гранью, море бушует, волнами накатывает, а она стоит, подставив лицо соленым брызгам, готовая кинуться в самое жерло бушующей стихии, утонуть-умереть, исчезнуть навсегда в пене морской, лишь бы он был счастлив, лишь бы здесь остался, рядом, навсегда. Сама шепчет, слова теряя в сладких стонах, моргает медленно: - Слышу, твоя. Вивьен быстро потеряла счет времени, когда последняя деталь её скромного гардероба была уничтожена его руками, сегодня нет стоп-слова, оно забылось, как только они оба переступили порог квартирки тесной, а его титанической выдержке можно было смело позавидовать. Так же, как Вив иногда завидовала тем шлюхам, которых он драл, дура, он ведь держался не потому, что легко давалось или не хотелось. Она знает, Ноа не сделает ей больно, не обойдется с ней, как с ними, но все равно не может свести на нет слишком заурядные мысли, ощущая, как по утрам он напряженно прижимается к ней. Все в голове переворачивается от мысли, что сейчас он не будет держать себя в привычной узде и ей хочется чувствовать его в себе, не меньше, чем ему, наконец, переступить грань мучительных ласк. Она закусывает губу, стонет громче от его поцелуев на бедрах, смущенно ждет логичного продолжения, путаясь пальцами в волосах, выгибаясь, сжимая бедра непроизвольно от накатившего оргазма, расслабляясь, проваливаясь на смятую простынь. Ощущение потерянности заполнило голову, она уже не совсем понимает, что он говорит, вяло отвечает на поцелуи, долгожданная разрядка расслабляет, но звук расстегивающегося ремня означает, что раунд ещё не закончен. Бедрами двигает навстречу его дразнящим движениям, пока он не подхватывает её и не входит, в своем стиле - резко, выливая все то напряжение, что висело в воздухе одним движением. Вив вскрикивает, глаза распахнув, шепчет неразборчиво - Ноа, не спеши. - И он слышит, двигается медленно, давая Вив возможность привыкнуть к собственным ощущениям, привыкнуть к нему, к этому странному чувству заполненности. Но в какой-то момент вновь разгорается пожаром, вспыхивает ослепительно, темп меняет так, что Вивьен теряется в стонах-вскриках, спину его царапает, шепчет, пытаясь усмирить, но вряд ли он хоть что-то сейчас слышит. В поцелуях задыхается, чувствуя, что долго не продержится, оргазм второй волной подступает, мышцы сводить начинает. А от стонов его она разгорается все сильнее, спину прогибает, ноги шире разводит, позволяя проникать максимально глубоко. Вырвавшийся вскрик, сопровождаемый дрожью неконтролируемой, спазмами в каждой напряженной мышце, глаза закатились. Он кончает следом, утробно рыча над ухом, а она лишь тяжело дышит, широко рот раскрыв и глаза зажмурив. Бешеное сердце бьется в горле, отдаваясь оглушительным стуком в затылке. А он целует, руки тянет, прижимает, и она сжимается вся в его объятьях, льнет покорно, все ещё мелко вздрагивая, молчит - слова в хаосе потерялись, забылись неожиданно, как и обиды глупые.

***

Ноа знает, что не сможет ей дать то, о чем мечтают многие женщины. У них не может быть нормальной семьи в общепринятом смысле, не может быть детей. Что получится от такого союза - уроды? Он морщит лоб, недовольный течением мысли. Наверное, не стоит думать о подобном сейчас, слишком рано, слишком не вовремя все. Он не жалел о произошедшем, не проклинал себя, позволил случиться чему-то страшному и теперь был счастлив. По-дурацки глупо счастлив, как никогда еще - ни разу. И это обескураживало, выбивало землю из-под ног. Поцелуями невесомыми на висок, шею, лопатки. Он старается не причинить боль, сделать по-другому, ласково. Не так, как обычно. Он старается не сломать девочку хрупкую - нажать чуть сильнее на кожу светлую алебастровую, синие пятна выступают. Она разукрашена ими на манер детской книжки с картинками. Он листает страницы, пока не закончится бумага чистая. Стоит остановиться, потеряться, уткнувшись носом в густые волосы. Она пахнет сигаретым дымом, потом, ванилью. Она пропитана им, собрала на теле его запах, и он смешался с её собственным. Ноа держит в руках её крепко, когда поднимает, несёт обратно в кабину, откуда девочка стремительно убежала, ставит под тёплые струи, сам раздевается полностью. Душ ему тоже необходим. Мылит гель в мочалке душистый, трёт себя, её, моментами отводя взгляд. Она точно не вытянет ещё один раунд. Не сегодня. Выдыхает громко, когда упирается стояком ожидаемым в её бедра, шепчет ласково, тихо: - Не переживай, я тебя не сожру, - кусает в шею, вторя отпечатку-шраму, что когда-то оставил. Обновляет метку, после проводя по ней языком, стирая выступившие капли крови. Кладёт её голову на свою грудь, целует в макушку мокрую намыленную, отфыркивается от попавшего в рот шампуня. Он не знает, можно ли назвать любовью чувства внутри, но это точно нечто большее, чем привычно обжигающий холод. Что странно, он его больше не ощущал, в те моменты, когда она была рядом. Перебирает пряди тяжёлые, промывает, до чистого скрипа между пальцев. Ему нравится то, как она закусывает губу, когда задумалась, как дует на горячий чай, как подбирает под себя колени, сидя на кресле, как щурится, глядя на яркое солнце в окне. - Ты мне нравишься, Вивьен. Пиздец, как нравишься. - И шутит следом: - И, оказывается, наш щеночек та ещё порно звезда, - хохочет громко, до ноющих скул. И целует-целует-целует, придерживая ладонью за поясницу. Его охватывает тупой восторг, он забирается в вены, бьётся сердцем бешено в клетке рёбер. Отрывается, чтобы в глаза посмотреть. В его взгляде за теплом прячется лютая стужа холодная и тварь спящая. Она это знает. Но не бежит. Хотя, стоило бы. Наверное, стоило, пока могла. Это самый счастливый день его жизни, тонет в шальном пьяном безумстве и своём отражении на её радужке. Он не может ею надышаться, нацеловаться, не может перестать трогать. Ему щемит в грудине знакомо-незнакомое нужное. Ему она щемит в костях, когда берет запястья с линиями голубых вен, касается осторожно губами, смотрит внимательно: - У тебя есть на примете фильм? Самое время, как по мне. - Улыбается, привычно щеря клыки. В переплетении человеческих судеб порой можно узреть самые удивительные и странные сочетания, словно работа неумелого алхимика, смешавшего абсолютно неподходящие друг другу компоненты. Мелкие узелки на нитях судьбы, отличающих каждого, как отдельную и сильную личность виднеются так ярко, словно звезды на ночном небе. Узелки, сплетающие две нити вместе, плетя паутину, пересекаясь, образуют неповторимый узор. Она закрывает глаза и видит их - прочные узлы, связавшие их жизни вместе и навсегда, там были и родственные, тянувшиеся с самого их рождения, и чувства, что, зарождаясь, тухли, разматывались, образуя идеальную прямую и сегодня они внесли окончательный штрих в их паутину. Его руки греют теплом, а поцелуи прожигают нежную кожу, опаляют внезапно проснувшейся лаской, пьянят вновь, угоняя разум в удивительные чертоги уставшего подсознания. Она лежит без движения - боится спугнуть внезапно притихшего зверя, не хочет испортить момент, готовая уснуть в объятьях прямо сейчас. Но долгожданные чары морфея развеяны - он куда-то её несет, Вив вяло открывает глаза, машинально хватаясь за шею Ноа, словно из его цепких рук, вообще, можно упасть. Она встает нетвердыми ногами в душе, опираясь спиной о кабинку, пытается проснуться, в чувства хоть немного прийти. После такого колоссального выброса эмоций, сквозь нагнетающую похмельную усталость, девочка собирает свой разум по частям, чувствуя теплую воду, стекающую по обнаженному телу и его тепло рядом. Ноа, словно понимая беспомощное состояние собственной сестры, делает все сам, как в детстве когда-то, но ведь сейчас они совсем не дети, она понимает это, чувствуя его напряженный член, прижавшийся к бедру. Его укус трезвит, она вскрикивает от боли, цепляясь ногтями в его плечи, словно машинально пытаясь сделать больнее. - Не сожрешь, так понадкусываешь, да? - Бубнит недовольно, прижимаясь к широкой груди, вновь затаив дыхание и слушая, как учащенно бьется сердце. А он снова болтает, заставляя Вив вспыхнуть от смущения, она вдруг отодвигается, уставившись на его лицо. Не знает, как реагировать на подобные шутки, нет, юмор не обидный, Вивьен, вообще, не понимает - что это может значить. - Да иди ты, будь я порно звездой - не позволила бы так уродовать свое тело! - Тычет пальцем в шею, указывая на свежее ранение от ласк, на остальные - смысла не было, он и так знает, где все украшения и, наверняка, гордится. Девочка злилась каждый раз, когда сидела на кухне и мазала синяки заживляющей мазью, чтобы это странное творчество, наконец, сошло с её кожи, но, как только заживали одни - тут же появлялись другие, бесконечно. Кто-то дарит девушкам цветы, а кто-то синяки. Хорошо хоть в страстных порывах. Взгляд его прямой ловит и смотрит в ответ, вглядываясь в родные глаза уже который раз, но не ища там ничего, что могло бы испортить все впечатление о сегодняшнем. Она и так слишком хорошо знала, что там на самом деле прячется, ей не нужно было напоминать, но сейчас он был другим, стал другим. - Я... - она растерялась, удивленно хлопая ресницами, Вивьен редко смотрела телевизор, а уж, тем более, творения современного кинематографа - времени на все эти забавы просто не было, да и настроения, зачастую, тоже. - Не знаю, я обычно не смотрю ничего. На работе и детективов, и страшилок хватает. Тем не менее, выбирается вместе с ним из душа, неторопливо вытирается, оставляя полотенце на голове и идет в комнату, оставив шкаф без внимания - одеждой теперь можно пренебречь, поздно стесняться собственной наготы. Она садится на кровать, накрывая ноги одеялом и щелкает пультом, включая телевизор, кто знает, может в этом ящике пандоры еще осталась надежда? Слабо улыбается, а ему тепло от этого выражения на лице уставшем и немножко, совсем чуть-чуть отчего-то грустно. Как сейчас представить, что могло быть иначе, порознь? Их могло не быть здесь в этот день, могло не случиться встречи в участке. Их бы не существовало в единстве одном. Он не может ей петь красиво, обещания давать несбыточные, плести часами длинными сложными фразами или стихи читать с выражением. Зато обнимает, как в последний раз, смотрит с прищуром хитро, озорно и говорит-говорит-говорит. Обо всем и ни о чем, о чуши какой-то незначительной. Так просто и понятно, что не нужна расшифровка, тут нет тайного подтекста. Просто рядом с ней он становится мальчишкой шебутным, необремененным проблемами страшными взрослыми. Ему до сих пор иногда кажется, что все это бред воспаленного сознания, но он сжимает её руку, присаживаясь рядом, сплетает пальцы, убеждаясь, что это не иллюзия, а реальность. Реальность тоже может быть такой вот лёгкой, пушистыми перьями изнутри щекотать, до беспричинного смеха и глупой улыбки во весь рот. Ноа целует место укуса в ответ на её фразу. Идёт следом, вяжет полотенце на пояс. - Ну, тогда выберу я, - не то что бы он был знатоком в этом деле. Не находилось ни времени, ни места, чтобы элементарно посмотреть сериал или кино. Включает первую попавшуюся комедию, не читая названия. Как будто это важно. Совсем нет. Обнимает её, опрокидываясь на постель, утягивая девочку следом. Зарывается носом в волосы и мельком смотрит в мельтешащий экран. Он думал, что привязанность - это лишнее чувство, что нужда в другом человеке разрушит его. Отнюдь. Вивьен собрала битое по частям, склеила. Пока неясно, насколько швы крепкие, но он будет верить, попробует доверять. С ней его сердце билось, ему хотелось жить, запечатлеть каждое, подобное этому дню, мгновение. Он думал о ней настолько часто, насколько сам впадал в прострацию, ловя себя на очередной мысли. Она была у него в голове, лёгких, венах. Везде, куда дотянулась. У них не было чисто и правильно, но оно и не нужно, наверное. Ноа поднимается, возвращается уже в трусах и своей футболкой чистой в руке. - Иди-ка сюда, мелочь, - подтаскивает к себе девушку, на удивление оперативно одевая на неё вещь. Она выглядит в ней нелепо, чёрная ткань доходит почти до колен. - Я не железный, понимаешь? - Щурится, тихо посмеиваясь. - Ты безумно потрясная без одежды, но, думаю, на сегодня хватит. - Пальцами перебирает её волосы, целует мягко в кончик носа, вновь укладывая обоих в горизонтальное. По телевизору шумом тупые шутки, забавные ситуации. Это был фильм про ограбление банка. Спустя минуты он понимает, что сделал не такой уж плохой выбор. На экране шла незнакомая комедия, Вивьен даже не трудилась понять или узнать, что там происходит - просто довольно прикрыла глаза, тая в его объятьях, лишь изредка прислушиваясь к тому, что говорят в телевизоре. Невольные воспоминания, как раньше, по вечерам, тайком от родителей, пока те были на работе, они сидели в просторной гостиной и смотрели всякие ужастики, после которых Вив не могла спать без света ещё, как минимум, неделю. Мама ругалась потом, а девочка придумывала дурацкие оправдания, чтобы выгородить Ноа и родители не отрубили кабельное. Выбором фильмов тогда всегда занимался брат - она доверяла его "взрослому" и крутому вкусу. Как и сейчас, передавала всяческую инициативу в его руки, доверяла не только фильм, но и всю себя, свои чувства трепетные, искренние, тело худое, его поцелуями избитое. С ним нельзя по другому, он - мужчина, он - сильный, а она комочек оголенных нервов, нежное создание, только дотронься - сломается, и с ним она, наконец, чувствует себя в абсолютной безопасности, война окончена, пора сложить оружие и протянуть руки друг-другу в надежде хоть на какое-то светлое будущее. Ну, или его подобие, о каком будущем в их случае могла идти речь. Она вяло сопротивляется, смеется попутно, но все же позволяет ему надеть на себя футболку, раз ему так легче - пускай, в конце-концов она и правда не выдержит ещё раундов их страсти безумной. Он вымотал её не только физически, но и морально, тяжело было плыть на волнах его скачущего настроения, но она была по-детски счастлива, что все произошло именно так, что сейчас с ней рядом нежный и заботливый Ноа, а не тварь дикая-зубы скалящая. Что теперь они настолько близко друг к другу, что, казалось, уже ничто не сможет разлучить их. Вив лишь медленно кивает, щурясь довольно, морщит нос от приятного поцелуя и ложится, удобно устраиваясь на его плече, то и дело проваливаясь в дрёму под звуки закадрового смеха. Наслаждаясь его запахом чистым, теплом уютным, от него больше не пахло дешевым алкоголем и атмосферой тех мест, где он успел побывать за время своей слепой ярости. От него пахло домом, чем-то родным и дорогим, нежностью проснувшейся внезапно, она вдруг приподнимается, касаясь губ мимолетным поцелуем, улыбается, стараясь не вкладывать в такой важный вопрос и толики того печального смысла, что нес он на самом деле. - Кто мы теперь друг другу? Ему щеки щекочут её волосы. Они ещё влажные и липнут к сухой коже. Он улыбается почти незаметно, держит девочку в кольце рук. Ему нравится она в его футболке на голое тело. Нравится целиком, до спокойствия душевного и ровно бьющегося сердца. В кой-то веке, оно не заходится и ему не грозит чёртов инфаркт. Она смешно морщится и дёргается нелепо, когда проваливается в полудрему, он тоже хочет спать, но пока держит организм, заставляя открывать глаза, когда слишком долго моргает. Не помешало бы кофе - двойное, не разбавляя молоком. С ним, конечно, вкуснее, зато без - надёжнее. Но нагружать организм из-за глупого желания продлить мгновение - бред, оно того не стоит, да и любому человеку нужен сон. А он слишком долго не отдыхал нормально. Все эти две недели привычно мучали кошмары. По-хорошему: ему бы к психологу, но ведь не пойдёт, хоть за руку насильно тащи. Безымянная приходила каждую херову ночь. Терзала-мучала-путала. Иногда она имела её образ. Оттого он кричал громко, ворочаясь на кровати, а, когда открывал глаза, не мог шевельнуть и пальцем, видел это наяву, будто на повторе снова, и снова, и снова. Ему почти физически больно, когда её руки касаются лица. Они горят, оставляя жуткие волдыри, заполненные прозрачной жидкостью. Пальчики орудуют тонкой иглой, он дергается, пытаясь закричать, но тут железо вспарывает кожу. Первый шов – её язык слизывает кровь, текущую по подбородку. Второй – его тело парализовано, а из горла доносится приглушенный крик. Третий – и так до бесконечности. Она зашила его рот нитью из нерушимой паутины своих волос. Светло-золотых, как солнце. И это золото окрасилось в алый. Он трясется, не в силах схватить ладонью швы, содрать их в мясо. Она улыбается. Кружит на простынях, ступая босыми ногами, поворачивается к нему на пятках и шипит нечто страшное, злое, пугающее. Она науськивала его против Вивьен, подкидывая яркие картины предательства, а он и верил, идиот ведомый. Морщится от неприятных воспоминаний, от которых всегда кровь в жилах стынет. Это ненормально - видеть подобные сны. Но его и нельзя назвать хорошим человеком. Что есть, то есть. Вечные пьянки, убийства, проблемы с психикой неизбежны. Смотрит на девочку - она проснулась, поднялась на локтях, глядит на него оленьими огромными глазами, наблюдает и тянет свой вопрос негромко. Ноа даже не замечал ничего до этой минуты по причине своей задумчивости. Ему в тишине он кажется фатальным. Зачем спрашивать то, чего никто не знает? Задумчиво чешет висок, закусывая нижнюю губу. - Семья? Не знаю, щеночек. - Гладит скулу её ладонью, пальцами чертит линию губ. - Семья может быть разной. У нас - такая. Разве этого недостаточно? - Она нужна ему, эта девочка. Нужна больше, чем что бы то ни было в этом мире. Он хотел бы извиниться за синяки на теле, но молчит, потому что знает - у неё гематомы не только на коже, но и в районе загнившего сердца. Заразил, принёс свое кладбище в её дом, изранил. Ему больно от того, что может сделать когда-то, чего, вероятно, не избежать. Сегодня обошлось, беды не случилось, но ведь может. Его ответ правильный, словно из строк зачитанного до дыр романа, красиво, трепетно, но Вив не ожидала услышать ничего иного - сама знала ответ такой явный. Ничего лишнего не выдумывает, старается жить всем тем, что есть сейчас, но мысли о завтрашнем дне невольно врываются в голову, словно мартовская гроза, разрезающая недавно спокойный небосклон. Она ложится обратно, задумчиво поглаживая тонкими пальцами его грудь, молчит, переваривает сказанное, словно все это - новость. - Семья. - Плавно тянет губами пересохшими, прикрывая уставшие веки, чувствуя, как тяжелые ресницы ложатся на щеки, смакует это слово, проговаривает в голове. Что такое семья? Она уже не знает, все понятия давно были подменены, ловко, словно шулером, карты вскрылись - ты проиграл. Она бы и хотела смотреть на все это с более простой стороны, не воспринимать всерьез их родственную связь, не размышлять о том, что, не пусти в свою постель, могла бы найти другого мужчину, построить с ним семью (нормальную, понимаете?), родить детей и упиваться всеми теми, привычным женщинам, мелочами. А смогла бы? Разве можно стереть из головы его образ, высеченный на теле кровавым почерком, он букву за буквой усердно выводил, выжигал, чтобы наверняка запомнила. Он был здесь всегда и никуда уходить не собирался, заживал и снова вскрывал рану своими глазами ледяными, разве могла она сопротивляться его характеру, воле безграничной, грубости? Могла, но не хотела, выискав для себя путь в этой жизни, пусть и не самый правильный. Да и плевать. Сейчас, в данный момент, ей плевать, что будет завтра - кто знает, может нервы изорвутся окончательно и она расправит крылья навстречу ледяной асфальтированной улице, такой близкой с карниза их большого окна. А сейчас ей хотелось спать, отдохнуть от всего пережитого, выспаться, может там, во снах, все будет проще, чем в реальности избитой и серой, пусть даже сны её были беспорядочные, искаженные и зачастую она их совершенно не запоминала, просыпаясь утром с полным ощущением смятения и привычной задумчивости - слишком привыкла анализировать все то, что невольно влетело в голову. А когда проснется - разберется со всем, что так терзает душу и сердце, или снова смолчит, утаив от него свои страхи и переживания, которые и так лежат на самой поверхности - только руку протяни и утонешь в мириадах мыслей и хаосе паники, охватывающей разум с силой охотничьего капкана. Словами жжется на языке, он хочет сказать что-то еще, но немеет. Вместо связного текста вырывается шумный выдох. Девочка спит, умостив голову на его плече. Это правильным кажется лишь в конкретную минуту, он знает, что потом не будет просто, не будет, как сейчас. Они впали в кому счастья временную. И у этой комы есть ограничения, она не бесконечна. В единственный миг аппарат жизнеобеспечения отключат извне, обрубят трубки. Он щурит глаза синие, когда гаснет экран телевизора. Гладит волосы светлые растрепанные, задумчиво поглядывая на синяки - отпечатками пальцев на тонких запястьях с прожилками васильковых вен. Ласкает подушечкой большого гиацинтовые пятна осторожно, чтоб не разбудить. Ему бы действительно хотелось не засыпать, не разбиться об острые грани реальности, где ей нужно идти на работу, одевать форму, где ему нужно убивать, тупя клинок о плоть живых или мертвых. Злость брала жуткая, когда вспоминал зрачки чёрные широкие, они настолько огромные, что там можно разглядеть отражение (чем тебе не селфи?). Вещества не ведут ни к чему хорошему, лишь тупят, губят, отравляют, путают и туманят разум. Как так вышло, что его светлая девочка вся покрыта ртутью? Она в ней измазана, кажется, передаётся с поцелуем горьким вкусом и рвотными позывами. Алкогольная зависимость для него диагноз, возможно, непоправимый. Наркотическая, как приговор на плаху - для неё. Наркоманы долго не живут, их срок можно посчитать, измерить на пальцах. Знать бы, что не смертельно, знать бы, как это давно. Он в курсе, к кому можно обратиться за советом, так сказать, мнение бывалого эксперта (проверено, увидено лично). Ноа помнил цвет таблеток, но не знал ни их эффекта, ни вкуса (плюй в окно открытое, не раскусывай). И эта проблема - меньшая из нынешних существующих. Его веки закрываются против воли, когда ты хочешь открыть глаза, но делаешь это уже не на яву. Вагон встречает привычным мерцанием перегарающих ламп и знакомой размытой фигурой напротив. Дверь закрывается, а девочка - видение скалится (успеешь - не успеешь). Он делает рывок, поскальзываясь на ровном месте, группируется и падает у её ног. Босая ступня с множеством порезов ударяет в солнечное сплетение. Он задыхается. Она склоняется рядом, кладёт виском на свои колени и поёт. Долго, грустно. Поёт о любви невозможной, о лебедях с рваными шеями, их испачканных белых перьях и диких зверях, неизвестных ныне. Поёт об утраченном, забытом. Он слушает, затихая, вновь парализованный, не в силах поднять взгляд. Он снова не может увидеть её лицо.