Гнилая клубника, адская бабочка, белая бабочка

Он не хочет приходить сюда, но всё равно приходит. Попросили ведь — а его последние много лет так редко о чём-то просят. Общество душ теперь совсем другое, и Ичиго машинально хватается за мелочи, связывающие его с прошлым, но их мало — слишком мало. Шинигами вокруг такие далёкие, словно незнакомые. У Мацумото та же цепочка на шее, что и двадцать лет назад, но розовый шарф канул в лету, стрижка другая и в её голосе, когда она говорит, меньше расслабленной дурашливости. У Ренджи татушек словно больше стало, но бьёт он по плечу всё так же больно. — Смотрю ты постарел, дружище, земная жизнь не идёт тебе на пользу. — Мне всего лишь тридцать пять, в вашем сообществе душ поди в это время только из яслей выпускают. Получилось смешно — и Ренджи одобрительно ржёт. Шинигами вокруг собираются, строятся по две стороны от Кьёраку, и Ичиго выпрямляется, уткнувшись взглядом в эту висюльку на шее Мацумото. В это что-то из прошлого, лишь бы не замечать, что вокруг слишком много новых лиц, что старые лица изменились, лишь бы не вглядываться, не вспоминать слишком много, не видеть слишком много. Но мир словно смеётся над ним — и когда он на негнущихся ногах идёт за адской бабочкой к открывающимся вратам — сзади его догоняет бесконечно знакомый голос. Голос, который он так старался забыть — и забыл ведь. Но стоит только услышать его, как память услужливо подкидывает калейдоскоп из тысяч красочных картинок прошлого, которое он вычеркнул, забыл, но никогда не забывал. И тьма внутри него, гнилая и пахучая — расползается, вспарывая уродливые шрамы, выплёскивается наружу отвратительной массой, смешивается с выделяемыми так много лет ядовитыми испарениями. — Давно не виделись, Ичиго. Здорово, что мы снова вместе на задании? Как в старые-добрые времена. Вот только Ичиго всем своим существом пытался забыть те «старые-добрые времена», этот голос и это эфемерное чувство от тёплого взгляда, которое прямо сейчас прожигает где-то между лопаток, оплавляет кожу, рассыпает в труху кости, подбираясь к прогнившей черноте внутри. Хотя даже одной малейшей искры бы хватило, чтобы газ, выделявшийся при гниении все эти годы, вспыхнул внутри. Ворота за спиной захлопываются, адская бабочка танцует в темноте, ведёт их обратно в мир живых, как когда-то давным-давно, когда Ичиго и сам ещё был живым. И здесь, в этом коридоре, они словно тоже как когда-то давно, когда во всём мире никого, кроме них, не было.

*

Патруль — дело нешуточное. Кто-то что-то где-то видел, всю территорию разбили на участки и всё, что нужно — просто бродить кругами, надеясь на то, что что-то случится именно на твоей территории. А Ичиго на это надеется всем своим существом. — Не расскажешь ничего? — обиженно тянет Рукия сзади. Ичиго специально прибавляет шаг, когда она хочет поравняться с ним. Наверное, выглядит грубо? Чёрт его знает. Но внутри всё разбушевалось, горит, жжёт комком в горле, щиплет глаза. — Всё по-старому. Казуи в выпускной класс пошёл. Иноуэ постриглась. Отец привет передаёт. — Оо, здорово. Подружку себе не завёл? — Казуи или отец? — Оба, — улыбается. Ичиго даже вот так, даже спиной чувствует её улыбку — и становится ещё некомфортнее, пульс разбежался и стучит в ушах. Ему словно снова пятнадцать. — У Казуи одна цель — побить вашу Ичику. Вряд ли у него есть время на девчонок, когда такой соперник. А отец новый постер с мамой заказал, куда ему подружку заводить. Почему-то оказывается, что когда вот так вот рассказываешь что-то незначительное — совсем не сложно общаться. Они не виделись несколько лет, Ичиго уже, наверное и не помнит, как она выглядит — намеренно выгонял из головы все ненужные мысли. Привык, смирился с такой жизнью, в которой её нет. Потому что хватит уже, давно хватит. Слишком много было раньше, слишком ярко, слишком перебор. Но волею случая (очередного задания) она снова здесь, рядом, спрашивает про семью, рассказывает про свою. И внутри снова ураган — уже и не определить, что именно. Просто хочется чуть больше рассказать, чуть больше услышать. Впитывать каждое слово, раз от них все равно уже никак не отвязаться. Разрыв появляется настолько внезапно, что Ичиго не успевает отреагировать, весь превратившись в ненормальный слух. Не успевает, и влетает всем туловищем в только открывающийся разрыв, машет неловко руками, выпадая в Гарганту. — Ичиго! — кричит сзади Рукия. Вокруг полно Гиллианов, разрыв захлопывается, но Ичиго спиной чувствует её взгляд — конечно же она пошла за ним, разве могла оставить его одного? — Ты в порядке? Конечно же он не в порядке. Он последний придурок — это так нелепо, что даже смешно. Неудобно тебе было в мире живых — вот тебе Гарганта, тут ни дорог, ни света, ничего. Только вы вдвоём и толпа Гиллианов, офигевших от вашего вторжения. Благо тело Ичиго не такое глупое, как сам он — действует машинально, стягивая реяцу, формирует уходящую в темноту тонкую тропу. Теперь хотя бы стоять можно. Они уже тут — с этим ничего не поделать. Они всё равно тут надолго — выход ещё нужно найти. Они всё равно тут вместе — и вряд ли могло бы быть реальным всё это время смотреть в стену. Тем более, что стен здесь и нет. А значит как пластырь — всё равно придётся оторвать. Всё и сразу. Ичиго держит тропу под ногами, и даже не тянется к мечу. Раз: Гиллианы сжимаются стеной, нависают чёрным месивом в чёрной пустоте вокруг. Два: — Бан-кай. В черноте пустоты вокруг белый кажется ещё ярче — слепит глаза, разметавшись вокруг снежной вьюгой. Но Рукия ещё белее и ярче — её свет мягкий и успокаивающий. Ведь даже если вокруг бесконечная темнота, Ичиго достаточно только смотреть в эту белоснежную спину, следовать за этой белоснежной бабочкой. И даже на мгновение можно поверить, что не было этих двадцати лет, и ему снова пятнадцать, и кроме них в этом мире сейчас действительно больше никого-никого нет.

*

— Идиот! — кричит Рукия. Громко кричит, пронзительно, высоко, испуганно. Гиллианы вокруг застыли ледяными изваяниями, взорвались белыми фейерверками, рассыпались мелким крошевом, раскрасив чёрную пустоту вокруг. У Рукии волосы белее снега, лицо, брови, даже ресницы — всё бесконечно белое. Изо рта даже пар идёт, когда она кричит. — Под ноги кто смотреть будет? Взгляд раз за разом возвращается к ней, вглядываясь в мельчайшие детали, впитывая их. Здесь нестерпимо холодно, но внутри Ичиго так тепло. От нелепости ситуации ему бы тоже хотелось кричать, если бы не хотелось остаться в ней навечно. — Провалиться в Гарганту — где это видано? У неё волосы отрасли почти до пояса — собраны в небрежный хвост, медленно рассыпаются хрустальным крошевом, перекрашиваясь из белого в иссиня-чёрный. Струятся по плечу водопадом. У неё глаза раскрашиваются из белого в ярко-фиолетовый. Горят праведным огнём возмущения. Почти незаметная сетка мелких морщинок растянулась под глазами, слегка осунувшееся за годы лицо сделалось не старше, но словно чуть серьёзнее. У неё щёки румянцем горят — тоже не то от холода, не то от возмущения. Вся Рукия — другая, но в то же время такая же как раньше. Как когда-то давно, когда они были рядом, когда она ещё была в его голове и снах, когда он последней видел её, засыпая, и первой видел её, просыпаясь. Когда они были — ну, он был — школьниками, когда он только познавал свою силу и упивался ей. Когда они были близкими друзьями и он упивался их дружбой. До того, как всё пошло куда-то не туда. Пока в какое-то мгновенье жизнь не разделилась на до и после. И пока он не устал жить тем, что было «до» и самым простым решением не показалось вычеркнуть всё это «до», тем более, что поводы видеться почему-то сами собой сошли на нет. Ичиго смотрит и не может насмотреться, слушает и не может наслушаться. Этого так мало за долгие годы порознь — этим не насытиться. Они изменились, они повзрослели, и это невидимой стеной стоит между ними. И вместе с тем, как Рукия возмущённо кричит, Ичиго давит в себе мазохистские порывы и желания. Ударь меня, прикоснись ко мне, оставь на моей щеке и в душе горящий след. Внутри и так всё горит, но плохо горит — там всё старое, гнилое и пропахшее смертью, а в тебе, Рукия, так много жизни. У тебя прекрасная семья, прекрасный муж и прекрасная дочь. У тебя прекрасная жизнь, и я не имею никакого морального права лезть в неё — и не буду. Но хотя бы сейчас размахнись как прежде и дай подзатыльник, ударь, чтобы на теле остался след, чтобы точно знать и быть уверенным, что через пару минут не прозвенит будильник, и всё это не окажется всего лишь очередным из тысяч похожих снов, растворяющихся в предрассветной дымке, не оставляя о себе даже памяти. Хотя бы сейчас позволь поверить, что кроме нас здесь больше никого-никого нет.