Гнилая клубника, адская бабочка, белая бабочка

Они уже давно не дети и не могут заблудиться в лесу на весь день, остаться там на ночь, и испуганно сидеть, прижавшись друг к другу плечом, держаться за руки и ждать, чтобы эта ночь побыстрее закончилась и их побыстрее нашли. Ичиго хочется, чтобы их подольше не находили, но на самом деле им это и не нужно — уверенной дорожки, которую Рукия строит в пустоте — более, чем достаточно, чтобы вывести их обратно в мир живых или в Сообщество душ — куда бы она ни решила. В темноте капитанское хаори Рукии сверкает белым пятном, но для Ичиго она сверкает гораздо ярче — сверкает тем бесконечно снежным, каким сверкало всего пару десятков минут назад. Рукия летит вперёд проводником, адской бабочкой Шинигами — личной белой бабочкой Ичиго, ведя его через пустоту обратно. Хочется кричать: стой, не лети так быстро, не веди меня обратно, ведь мне туда совсем не нужно, я хочу остаться здесь, с тобой, хочу как прежде говорить о возможных подружках отца, говорить про учёбу и задания твоей дочери, говорить о новом увлечении твоего брата. Говорить, говорить, говорить — обо всём и ни о чём, ведь мы так давно не говорили. Ведь когда мы выйдем на свет внешний — окажется, что я тесно связан с миром живых, а у тебя, кроме дочери, ещё и чудесный муж — добрый, верный и любящий: всё, чего можно пожелать. Твоя жизнь идеальна, она такая же белая и чистая, как вся ты, так не лети так быстро вперёд, задержись на мгновение, дай вдохнуть этот морозный воздух, дай прочувствовать мгновение, которое длится всего-ничего, а потом останется в голове навечно, как все мгновения вместе прежде — все, что Ичиго давно затёр в памяти, но снова видит, как сейчас. Но адские бабочки не слышат Шинигами, и белая бабочка ведёт сквозь темноту туда, где с треском распахивается разрыв в мир живых.

*

Луна в ночном небе светит так тускло — ей не тягаться светом с Рукией. — Мне нужно вернуться и доложить обо всём, — полдня пролетело секундой, и он уже скучает по времени в Гарганте только вдвоём. Вокруг неё уже вьётся настоящая адская бабочка, готовая провести в общество душ. А у Ичиго нет повода туда возвращаться — самое время поставить точку в этом ночном сне, полном волнения и жизни. Рукия улыбается, не дождавшись ответа, легко взмахивает рукой, прощаясь. Отворачивается, проходя в распахивающиеся врата, и её отросший хвост, показывающий разрыв во времени, струится шлейфом следом за ней. Хочется протянуть руку, коснуться её волос, почувствовать, что она действительно здесь, вдохнуть запах, задержать дыхание и задохнуться им, умерев с ним внутри. Но он не имеет права, не может, не должен — может только сжать руку в кулак, впиваясь ногтями в кожу — так, чтобы больно, чтобы почувствовать хоть что-то, кроме щемящего чувства в груди. Он снова тонет. Бесконечно тонет в беспросветной тьме, ещё более тёмной, чем тьма Гарганты. Сон прошёл, испарился в дымке за секунду, и Ичиго словно и не помнит уже время, проведённое вместе сегодня, зато это чувство останется с ним надолго. Будет вяло нарывать в желудке, в груди, в кишках, будет пузыриться, лопаться гноем и травить, травить его дальше, забивая запахом гнили нос, глаза, уши, давить со всех сторон, ломать кости, рвать связки, но не добивать. И он хочет и не хочет заканчивать эту бесконечную пытку, потому что она лишний раз доказывает, что когда-то он был жив. Давным-давно, где тепло и уютно, где хлопающая дверца шкафчика, пиликающий телефон шинигами, шуршащие бумаги с уродливыми рисунками, строгий голос и звонкий смех. Ичиго давным-давно забыл все эти звуки, в его мире уже целую вечность только пульсирующая тишина в висках и меланхоличный монотонный шум дождя. Но этот мир неожиданно взрывается громким звоном, в очередной раз рассыпается сверкающими искрами, брызжущими из глаз. Искрами, так сильно похожими на слёзы. Скула горит — ударила от души. — И смотри под ноги, идиот! Ворота за Рукией захлопываются, а Ичиго словно впервые слышит завывания ветра, далёкую болтовню и смех людей, пение птиц, гудки машин. Так много звуков, что он бы потерялся в них, если бы впервые за бесконечность неожиданно не осознал бы себя наконец-то на своём месте, в своём теле. Если бы не снова чувствовал себя чуточку живым, даже если на крохотную миллисекунду. Грудь разрывает, а искры из глаз так и не прекращают сыпаться, растекаясь горящими ручейками по щекам. Лицо горит. И внутри всё горит. И огонь внутри смешивается с ядовитыми испарениями, разжигается, разрастается, поглощая всё вокруг. Выплёскивается с новыми порциями слёз. Больно. Со слезами, с несдерживаемыми рвущимися изнутри криками, из тела выходит пустота, которая пожирала его. Они были вместе всего несколько часов, и ему казалось, что он уже почти забыл их, но даже если это и обернётся всего лишь прекрасным сном, теперь Ичиго не даст ему испариться в утренней дымке. Вцепится в него онемевшими пальцами, отгородит его от плещущейся внутри гнили, заставляя остаться на долгие годы, свернуться уютным калачиком где-то в животе. Ведь он словно снова жив, и скула будет болеть еще неделю так точно, позволяя раз за разом украдкой возвращаться в этот сон, чувствовать его снова, и снова цепляться за прошлое, которого не было. Прошлое, которое он забыл, и которое никогда не забывал.

*

— Классный фингал! Узнаю крепкую руку любимой дочери! — вопит отец, открывая дверь, в которую Ичиго, отвыкнув, стучит. — Рад, что вы, наконец, помирились! Они и не ссорились — просто Ичиго не смог когда-то давно распознать истинную природу своих чувств, пошёл на поводу у чувств Иноуэ, игнорируя собственные. Повернул жизнь туда, куда она повернуть не должна была. Страдал, но не верил сам себе: заглушал неуместные мысли, забывал неудобные воспоминания, затирал ненужные сны. И, незаметно для самого себя, вскормил в себе безысходность, позволил себе утонуть в унынии и ненависти к самому себе, и создал вокруг себя огромную воронку, затянувшую самых близких. Причинил целую кучу боли и Иноуэ, и сыну. Замкнулся, заврался себе и окружающим, порождая только новую боль. Стал монстром, подобным тем, с кем боролся когда-то давным-давно. Стал Пустым, ещё будучи живым. И существовал этим Пустым в своей личной пустой Гарганте. День за днём. Год за годом. Бесконечные пятнадцать лет. А сегодня белая бабочка сложила в этой пустоте тропинку, и Ичиго не смог не последовать за ней, загипнотизированный её бесконечно ярким и добрым светом. Вышел по этой тропинке наружу, и здесь, с этой стороны, обнаружился целый мир, в котором оказалось, что всё ещё существуют звуки. В котором всё ещё существует сам Ичиго. И в этом мире не случилось Конца Света, не произошло ничего непоправимого. В этом мире Иноуэ будет в порядке и Казуи будет в порядке. И даже Ичиго теперь будет в порядке, лелея то, чего не заслужил: будет ворочаться ночами в кровати, то и дело задевая болезненно пульсирующей щекой подушку и вспоминать сегодняшний день — первый день его новой жизни по эту сторону Пустоты. Грудная клетка разрывается, кислород кружит голову, ведь Ичиго долгие годы до этого нормально не дышал. И ему словно снова пятнадцать и внутри плещет энтузиазмом и вдохновением. Хочется бежать горы сворачивать, пустых мочить, мир спасать — всего хочется. В кои-то веки хочется. Давно он не чувствовал себя настолько живым. Давно так не хотелось этим живым быть.

*

Оказывается, после всепожирающего огня, после дождя из ядовитых слёз, если пустить немного свежего воздуха в лёгкие, то внутренности могут ожить. Даже бесконечно мёртвые, прелые, гнилые. Оказывается, ветерок может задуть раны, высушить нарывы, выветрить смрадный запах. Оказывается, если вдохнуть полной грудью и разогнать режущую глаза темноту, то внутри окажется целый мир, заполненный миллиардами светлых воспоминаний. И Ичиго вдыхает, вдыхает, вдыхает. Зажмуривается до звёзд под веками и упоённо разглядывает ещё совсем недавно скрытую туманом гнили правду. Внутри него столько всего: и оно всё живое и настоящее, как сам Ичиго сейчас. Там и совсем недавние воспоминания: там семейный ужин пару недель назад и усталая, но тёплая улыбка Инуэ, и хохот Казуки. Там семья, которая дорога Ичиго и всегда будет дорога. Семья, которую он хоть и тянул за собой в водоворот все эти годы, но несмотря на это, бесконечно драгоценная и часто по-настоящему счастливая. Пусть не полностью, пусть болезненно, но совсем не лживо. Там, внутри Ичиго, миллиарды воспоминаний, тысячи лиц, сотни товарищей, десятки друзей, семья и та, кого он так старался забыть, но никогда не хотел забывать по-настоящему. Рукия — его воспоминание, товарищ, друг, семья. Рукия — белоснежная бабочка, тепло светящая в непроглядной темноте десятки лет назад, давно, сейчас. И Ичиго сейчас так хочется помнить их прошлое, долгие дни вместе, громкие крики и смех, тилинькание мобильника шинигами, тихое сопение ночами и успокаивающий стук сердца, которое Ичиго мог слышать всем своим существом порой, когда они сидели близко-близко, случайно коснувшись плечами, да так и оставшись так. Потому что так было правильно. Настолько правильно, что Ичиго даже когда-то казалось, что в эти моменты у них одно сердце на двоих. Поэтому, когда он перестал чувствовать плечо Рукии, своё сердце в груди с течением времени просто разучилось биться само. Устало, затихло, затухло. Замерло, не разгоняя кровь, не разгоняя воздух внутри, позволяя темноте и пустоте крепко-накрепко опутать всё внутри, накрыть слоями пыли, которой Ичиго припорашивал прошлое. Поэтому сейчас, когда оно снова забилось, Ичиго хочет позволить ему биться дольше. Трепетать от свежего воздуха и мягкого света, который Ичиго поглотил сегодня и сохранит в себе.