Кушания
11 июня 2024 г., 08:43
Ажурный купол листвы покачивался, позволяя лучам солнца дотянуться до лица витязя. Шуршание ветвей, щебет птиц. Демир осторожно поправил поленце в костре. В котелке начинала закипать вода. Уха обещала выйти наваристой и ароматной. Рядом мирно дремал отец. Вот только Рода куда-то запропастилась. Тяжёлые шаги и недовольное бурчание заставили улыбнуться.
— Чем же ты с утра недоволен, друже? — прищурившись, Демир обернулся.
— Вздорная баба, — Велибор бросил на землю тушу тетерева, откинул за спину ещё не тронутые сединой пряди. — Сестрица твоя. Как ни подойди, что ни скажи — всё не так, всё не по душе… От бездетности оно.
— Али от твоей глупости, — прохрипел Аким, перевернувшись на другой бок.
Демир рассмеялся, вытянул из мешка луковицу. Парой движений стянул с лука шелуху и бросил в котелок.
— Велибор, коли ты жениться надумал, то найди себе простую девку. Чего ты к Роде прилип, аки лист банный? Она воин, она ведунья. Такие у оконца сидеть, о любимом вздыхая, не станут.
— Мне без надобности простая… Сердцу не прикажешь, — Велибор опустился на бревно, потёр бороду. — Батый, дозволишь мне дочь твою замуж взять?
— Я-то? — вздохнул Аким, понимая, что молодёжь спокойно поспать не даст. — Я-то дозволю. А вот Родушка может не согласиться на то. А заставлять я её не стану, знай.
Демир помешал закипающий бульон. Вся эта любовная путаница между сестрой и лучшим другом казалась до невозможного смешной. Рода была строга и нежна одновременно, она ласкала Велибора, а потом гнала палками. Велибор потешно страдал и сох по несговорчивой девке. Всё это молодой Демир находил глупой и смешной игрой.
— Будь мужиком, друже, — широко улыбнувшись, Демир хлопнул Велибора по плечу. — Прояви волю мужицкую, пущай выбирает — либо за тебя замуж идёт, либо ты в другую дружину уйдёшь.
Аким устало провёл рукой по векам, глупость сына поражала не меньше, чем упрямство ученика.
— Во главах ваших ветры гуляют, — прохрипел он. — Ум посему в них не задерживается. Надобно вас на войну какую загнать, дабы о глупостях думать времени не было. Хорош нам караваны пасти.
Велибор пристально смотрел на друга, накручивая на палец ус.
— А Рода тебе точно неродная сестра? — нахмурился он. — Мысли-то у вас одни. А может, вы сговорились с ней, дабы надо мной потешиться?
— Чего? — пробурчал Демир, бросив в котелок щепоть соли.
— Рода меня поленоваться позвала, — выдал Велибор.
Аким от такой затеи дочери закашлялся. Демир непонимающе уставился на друга.
— Чего?
— Чего-чего? — передразнил Велибор. — На бой меня вызвала. Говорит, коли победишь меня, то пойду за тебя замуж… А коли не победишь, уйдёшь из дружины.
— Соглашайся, — улыбнулся Демир, навалившись на плечи друга. — Проиграть бабе будет позорно.
— Дурачьё, — подытожил Аким, поднимаясь с лежанки. — Отказывайся, то дурная затея. Видно, ты совсем уж Родушку измучил своей любовью.
— Батый, я вызов уже принял, — признался ученик. — Посему не серчай, коли придётся мне дружину твою оставить.
— Боги, — взмолился воевода, — за что мне такие ученики бестолковые? Остолбни, остолбни! Великие Боги, дайте сил мне, дабы всю глупость ихнюю вынести… Так, Велибор, коли вы с Родой поленоваться станете, я вас обоих взашей из дружины выгоню. Передай ей.
— Дочь погонишь? — удивился Демир, недоверчиво взглянув на отца.
— Да! — гаркнул воевода. — Извели, уж сил нет!
Мир застыл. Казалось, даже голос отца повис в воздухе, неслышно вибрируя. Солнце перестало греть, языки пламени замерли под котелком. Всё поблёкло, словно незримое марево укрыло сущее. Холод пробежал по спине Демира. Он ухватил друга за плечо, тряхнул. Но Велибор остался неподвижным, словно истукан. Демир вскочил, сжал широкие плечи отца, но и он не ответил. Страх сковал витязя. Тишина давила на уши, болью отзывалась в голове. Демир пустился по лесу, выбежал к дружинным братьям. Каждый застыл при своём занятии. Кто-то расчёсывал коням гривы, кто-то затачивал мечи. Купцы замерли над обозами с товаром. Шатры являли вмятины от прикосновения ветра. Всё замерло, даже птицы в небе.
Осознание, что он находится в плену сна, прорезалось через пелену межмирья. Демир попытался пробудиться, но ничего не выходило.
«Неужто Рода о таком колдовстве говаривала? Неужто отец через такой сон умер?» — думал витязь, крутясь на месте.
Тихое журчание воды робко коснулось слуха. Ноги сами понесли к реке.
— Рода! — крикнул Демир, переходя на бег.
И мир ожил… Купцы сорвались с мест, взвились чёрными змеями, обвили могучие руки. Дружинные братья навалились на плечи. Рыча, Демир колотил чудищ, но руки вязли в смоляной жиже.
— Рода! — взвыл витязь, сбросив со спины шипящий клубок.
Перепрыгнув поваленных чудищ, побежал к реке. Змеи слились в бесформенную чёрную массу, растеклись по земле. Медленно за спиной витязя из смоляного озера поднялся дракон. Обернувшись, Демир застыл в ужасе. Рваные крылья закрывали солнце, седые усы тянулись от клыкастой морды к чешуйчатой длинной шее. Жилы раскалённым металлом покрывали тело змея, поблёскивали на когтистых лапах. Засучив рукава, Демир приготовился к схватке.
Распахнутая пасть нависла над витязем. Ухватив змея за ус, Демир подпрыгнул, заскочил чудищу на спину. Рванув ус, заставил дракона взреветь. Витязь ударил кулаком по широкой кожистой голове, ещё и ещё. Змей извивался и шипел, хлопал крыльями, выбивал хвостом комья земли. Но человек вцепился в него, словно клещ, изводя и мучая. Обхватив ногами змеиную шею, Демир изо всех сил пытался душить чудище, но с каждой минутой ощущал, как силы покидают его. Странное чувство, словно весь он уже принадлежал колдуну, таял, как снег под весенними лучами, иссякал, словно день. Демир схватился за ус дракона двумя руками, спрыгнул с шеи и побежал к реке. Широкая лапа уронила на витязя тень, грозясь раздавить, как букашку. Колени подгибались, ноги не слушались, а река не приближалась.
«Неужто всё, Родушка?» — подумал Демир.
Загнутые когти уже коснулись волос витязя, когда шумный поток воды, взвившись, ударил в лапищу дракона. Колдун попятился, таща за собой шипастый хвост. Поток бурлил, принимая очертания женского тела. Лунвэй прекрасно знал, кто это. Оттого резко припомнилась боль и заныли ослепший глаз и парализованные пальцы. Склеп жрицы с божественным эфиром, конечно же, продлевают его жизнь и питают силой, но не делают колдуна бессмертным. К тому же где дева-река, там и слуга Богини смерти. Взвесив всё, дракон замахал крыльями, обратился чёрной тучей и растаял в воздухе, будто и не был.
Родослава приняла свой облик, осмотрелась, припоминая знакомую местность и людей.
— День, когда я оставила дружину? — ухмыльнулась она.
— Немного загодя, — прохрипел Демир, поднимаясь с земли. — То оно убило отца?
— Да, — кивнула Родослава и протянула брату руку. — Идём, надобно тебя спрятать.
***
Мокрая льняная ткань липла к точёным бёдрам, сжимала полную грудь. Девушки резвились в озере, брызгая друг в друга водой. Одна из них, подхватив венок из кувшинок, смеясь, выбежала на берег. Она бежала к Волоту, стараясь опередить подруг. Прохладные стебли легли на голову, студёные капли, сорвавшись с девичей груди, потекли по шее витязя. Волот коснулся гибкого стана, притянул прелестницу к себе. — Всё бы вам, девоньки, резвиться, — улыбнулся он, убирая с красивого лица мокрые прядки. — Полежали бы со мной на бережку, понежились бы на солнышке. — А пущай они купаются, — залепетала молодка, касаясь пальчиками колючей щеки. — Мы же, могучий витязь, найдём чем заняться. — Скучать не станем, — согласился Волот, поглаживая оголённое плечико. Ласковые руки заскользили по груди, мокрые прядки щекотали лицо. Её поцелуи были горячи и сладки, и сложно оторваться от этих прохладных губ. Волот перевернул молодку на спину, задрал рубаху, оголяя девичьи бёдра. Девица застыла, устремив взор в никуда. Её руки мертвецкой хваткой притягивали витязя к себе. Смолкли птицы, прервался девичий смех. Стало пусто и страшно. Волот попытался вырваться, но чем больше усилий прикладывал, тем сильнее увязал в смоле, текущей из девичьего тела. А за спиной из озёрной толщи поднимался чёрный змей. Он медленно приближался к Волоту, вспарывая когтями землю. Усатая морда склонилась над витязем, стараясь рассмотреть его получше единственным зрячим глазом. — Помню тебя, — прохрипел Волот. — Долго ты меня мучал в межмирье… Видно, девичью красоту ценишь, раз выбрал это воспоминание. Змей зашипел, выпуская из пасти клубы дыма. — Мне то воспоминание тоже дорого. Ибо тогда я встретился с… — Волот перевёл взгляд на застывшее девичье лицо, пытаясь вспомнить имя чаровницы. Но имя в памяти не всплывало. — Красивая девка, ласковая. Змей занёс над витязем лапу, и смола стала менее вязкой. Хватка девы слабела. Волот не стал отвергать щедрость судьбы, выкрутился из чёрной жижи, отскочил к озеру. Лапа с грохотом скрыла деву, смолистые капли разлетелись в стороны. — В тот раз ты меня потрепал изрядно, — прохрипел Волот, выхватив из-за сапога нож. — Посему я научился кое-чему. Усатая морда оскалилась в подобии улыбки, гибкое тело скрутилось кольцами, готовясь к атаке. Волот провёл лезвием по запястью, пуская кровь. — Взываю по крови, ступаю ко смерти, — пробасил витязь, вспоров вены на второй руке. — Услышь меня, вестник Мары Великой. На запах мой отпусти волков стаю, снегами укрой мою плоть, да впусти в Навь меня… мати… Дракон вытянулся стрелой, распахнул пасть, выставил лапы. Миг, и он поглотит эту душу. На раздвоенном языке чувствовался вкус живой плоти, в ноздри упрямо лез запах крови. Но клыки обжёг нестерпимый хлад, когти обломались о незримый барьер. Взревев, змей поднялся в воздух и не поверил своему глазу — за спиной витязя стояла слуга Богини смерти. Она обнимала Волота, скрестив руки на широкой груди. — Тебе не можно в Навь, — в серых глазах витязя блеснуло презрение. — А вот мне там рады. Женщина медленно сняла с пояса серп, рассекла воздух. Пространство расползлось, образуя ход. Увлекая витязя за собой, она вошла в извивающийся коридор, и дыра тут же затянулась, не оставив и следа. Дракон опустился на землю. Жилы налились огнём, клубы дыма повалили из ноздрей. Пламя вспыхнуло, охватив всё тело змея. Вспыхнуло и тут же иссякло. Из пепла вышел тщедушный старец. — Будь ты проклята, жрица, — прохрипел он, дёрнув край грязного халата. — Ты и твоя сестра. Пусть сейчас ты не дала мне своего сына, но у тебя же есть дочь. Она послужит мне хорошую службу.***
Ночь. Тёмная, холодная, она поглощала тени, стирала очертания. Деревенька утопала в её черни, замирала, словно ждала явления чего-то зловещего. Изредка вспыхивали факелы, раздавались голоса стражей. Стылый воздух иглами впивался в лёгкие, забирал из тел тепло. Стражи ёжились, тщетно пытались обогреть руки, поднося ладони к факелу. Холодно, скучно. Пойти бы в истопленную избу, завалиться бы на лавку да спать себе спокойно. Но командир поручил стеречь девок. Зачем? Сами не выберутся, а помочь им некому. Утром их затолкают в повозки и отправят в Аримию. Будут прислуживать господам. А если повезёт, то какой-нибудь богач сделает славянскую красавицу своей наложницей. Страж прижался спиной к амбару, прислушался к девичьим всхлипываниям за стеной. Глупые, ещё не знают, как им повезло. Он покосился на товарища — тот уже давно спал, устроившись возле ворот. Скука. Длинная-длинная ночь. Хруст сухой ветки и шорох ничуть не заинтересовал стража. Слишком холодно для любопытства. Страж зевнул. Что-то свистнуло, и боль сковала шею, не дав губам сомкнуться. Кровь потекла по груди, застучала по земле. Ни крикнуть, ни выхватить меч. Из немеющих рук выпал факел, осветив на миг невысокую худую тень. Страж тщетно пытался вытянуть из шеи нож, но силы оставляли его, а разум застилала тьма. Тень прошла мимо содрогающегося воина, приблизилась к спящему. Лезвие быстро и точно вошло в шею, рассекло плоть. Спящий дёрнулся и тут же обмяк. Тень выпрямилась, подобрала с земли факел. Свет коснулся худощавого лица, блеснул в голубых глазах. Истр навалился на засов, сдвинул его. — Эй, девки, — шепнул он в темноту амбара, — поторопитесь. Растирая по щекам слёзы, одна за другой девки вышли из амбара. Заозирались опасливо. Самая молодая из них, увидав убитых стражей, вскрикнула. Любка резко накрыла её рот ладонью. — Тихо, дура, — прошипела женщина. Все замолчали, прислушались — вроде бы ничего. Девки перевели взор на своего спасителя, не узнавая его. — Ты кто? — шепнула одна. — Милка, — ухмыльнулся Истр, вручив ей факел. — Идём к болоту. — Зачем? — девки нерешительности переминались, крутили в руках косы. — Можете остаться, — прохрипел наворопник, ухватив мёртвых стражей за вороты. Оставаться никто не хотел. Девки подхватили стражей за ноги, помогая Истру, и поплелись к болоту. Топь приняла тела с причмокиванием обжорливого чудища. Наворопник бросил их оружие поодаль, дабы Дану было проще найти след своих подопечных. Истр вынул из сумы свой недавний наряд и тоже отправил в трясину. — То, что Милка — не Милка, мы знали, — пролепетала одна из молодок, — а вот то, что ты мужик, даже не догадывались. — Смазливый, — ухмыльнулась вторая. — Я старался. Теперича побросайте по кустам хотя бы платки, — велел он. — Пущай Дан думает, что вы утопились. Девки времени не теряли — платки и передники полетели в мутную воду, цепляясь за коряги и камыш. Любка смотрела на медленно скрывающиеся в воде тела ариман. Словно завороженная, шагнула следом, точно хотела кануть в чёрной бездне. Истр с силой сжал её плечо, оттолкнул. — Любка, умом тронулась? — прохрипел он. — Мой муж да сын мертвы, — женщина отвела взор. — Чего мне тут средь живых делать? — Жив сын твой, — Истр потащил её за собой. — Пошли, девки, времени мало. — Как жив? — Люба поспешила за наворопником. — Я забрал его. На поляне нас ждёт баба-Велена с чадом твоим… Ты прости меня, Любушка, да токмо дал я ему зелье сонное, дабы он плачем не выдал нас. Не ведомо мне, проснётся он опосле того али нет. — Ариманы ему тоже проснуться не дадут, — пролепетала Люба. — Посему бежим, а я Богов молить буду, дабы всё у нас получилось. — Ты куда ведёшь-то нас, милый? — зашептали девки. — Да звать-то тебя как? Али Милкой кликать? — Звать меня Истр. Веду я вас в Кинсай. Теперича, девоньки, помолчите да ноженьками перебирайте пошибче. Где-то вдали раздался волчий вой, протяжный, горький. Девки подобрали подолы и побежали за Истром.***
Умила проснулась от звериного воя, переходящего в злой смех. Вскочила с лавки, выхватив из-под лежанки кинжал. Этот смех. Она слышала его настолько явственно, настолько близко, что сердце не переставало бешено колотиться, разгоняя по венам страх. Тяжело дыша, Умила огляделась — Волот лежал на соседней лавке, неподвижно, словно мертвец. Таким он был, когда спускался в Навь, это Умила хорошо знала. А вот зачем ему туда? Что ж, добудиться его всё равно не выйдет. Брат вернётся в явь сам, когда придёт время. Умила потёрла глаза, сделала два шага к лавке отца. Отец тяжело дышал, а возле него на земляном полу сидя спала нянька. Пряди её волос прилипли к взмокшему лбу, веки подрагивали. Всё это было более чем странно. Робко, боясь навредить ненароком, омуженка коснулась плеча няньки — ток её жизни был слаб, а дыхание поверхностным. Умила закусила губу — в Навь она самостоятельно спуститься не могла. Омуженка вливалась в обряд брата или няньки, или Баровита и только с ними могла опуститься в мир мёртвых. Странствовать меж мирами по собственной воле омуженка не умела. Закрутившись на месте, Умила окинула взглядом избу в поисках поводыря. Но Баровита на месте не оказалось. — Заря, — шепнула девушка и бросилась к двери. Голоса усопших взывали к Баровиту на утренней заре особенно часто. Умила знала это лучше, чем кто бы то ни было. Витязь спал мало, но умел проваливаться глубоко в сон, едва сомкнув глаза. Оттого четырёх часов ему вполне хватало, дабы восстановить силы. Уставившись на алые полосы, расчерчивающие горизонт, омуженка прислушалась. Тишина. Лишь ветер треплет лысеющие ветви и вывешенное бельё. В конюшне фыркнула лошадь, шёпот стал ей коротким ответом, застучали зёрна овса по корыту. Улыбнувшись, Умила побежала к конюшне. Чёрная гибкая тень скользнула по её спине, коснулась шеи. Омуженка остановилась, смахивая с себя нечто незримое. Чей-то пристальный взор следил за девушкой, ощущался кожей. Умила всматривалась в запертые ставни, серые стены домов и хлевов — селение спало, утопая в тиши и спокойствии. Страх сковывал тело омуженки, бегал по позвонкам, сжимал затылок. Умила попятилась, не переставая озираться. Тёплые руки легли на плечи, отчего девушка вскрикнула. — Тише, родимая, — баюкающий шёпот прогнал тревогу, — подымешь всех раньше времени. — Баровит, — прохрипела Умила, — я искала тебя. — Не мёрзни, — витязь увлёк девушку в хлев, скрывая от студёного ветра. Умила обернулась, спеша рассказать о Волоте и няньке, зачем-то погрузившихся в межмирье, но дыхание перехватило. Она смотрела на Баровита, не в силах отвести взор, словно видела впервые. Правильные черты лица, глубоко посаженные глаза цвета мёда, густые волосы, перечёркнутый очельем высокий лоб. Омуженка коснулась его щеки, аккуратно подстриженная бородка кольнула ладонь. — Умила, — позвал Баровит, но девушка погружалась в свои мысли и, казалось, не слышала его. Она оглаживала плечи витязя, каменную грудь, прижималась к нему. Жар растекался по телу, вытесняя мысли и тревоги. Всё, чего хотелось — его прикосновений. Умила поцеловала губы витязя, сжала широкий торс. «Сильное тело, здоровый мужичара… хорошая кровь для моего сосуда» — чужая мысль возникла на грани сознания и сразу померкла, оставшись непонятой. Ласки этой непокорной девы всегда действовали на Баровита опьяняюще. Витязь понимал, что, по совести, нужен обряд с гуляньями и ломящимися от яств столами — всё как у простых людей. Но Умила не была обычной. Сотканная из противоречий, вызовов и сопротивления всему, чему только можно, она шла наперекор обычаям и правилам… и увлекала за собой Баровита. В сладостном беспамятстве витязь рванул шнурок рубахи, оголяя девичьи ключицы. Покрывая поцелуями шею, развязал её пояс, запустил под рубаху руки. Нежная кожа, гибкое тело, жар дыхания — Умила не отталкивала, не пыталась сдержать его порывы. Напротив, она подавалась к нему, ластилась, словно кошка, стаскивала с его плеч рубаху. Повинуясь её желанию, Баровит сбросил рубаху, швырнул на земляной пол. Медальон качнулся на его шее, скупо блеснул выгравированный знак Мары. Умила застыла, рассматривая обращённый вершиной вниз треугольник. Он раскачивался на обнажённой груди, порождая беспричинный страх. «Мир мёртвых, — мысли вспыхивали и мгновенно исчезали. Кому они принадлежали, омуженка не знала. — Слуга Богини. Мне в мир мёртвых нельзя». Дыхание перехватило, холодный пот выступил на лбу. Изнутри что-то длинное и ледяное стянуло девичью грудь, не давая сделать вдох. Баровит остановился, видя оцепенение омуженки. Осторожно коснулся щеки, всматриваясь в широко распахнутые глаза. — Умила. Что с тобой? Слов для Баровита не находилось, панический страх парализовал тело. Желанные, сладостные прикосновения витязя вмиг обратились ледяным хлыстом, раздирающим плоть до костей. В груди закрутился ком, причиняя физическую боль. Оцепенение спало. Умила с силой оттолкнула витязя, подхватила свой пояс и бросилась прочь. — Умила! Страх гнал всё дальше. Казалось, она сейчас добежит до крепостных врат. Что её гонит, Умила не понимала, оттого становилось ещё страшней. Пробегая мимо святилища, омуженка замедлилась, спиной ощущая чьё-то присутствие. Припала к земле, тут же вытянулась стрелой, пропуская преследователя мимо себя. Оказавшись за его спиной, петлёй набросила на шею пояс. Натянув расшитые концы, начала душить. — Умила, — сдавленный хрип не прояснял сознание, лишь усиливал страх. Широкая ладонь ухватила омуженку за шиворот, оторвала от земли. Ощущение полёта заставило сгруппироваться, приготовиться к жёсткому приземлению. Перекувырнувшись, Умила бросилась на преследователя, поднырнула под его руки, коленом ударила в живот. Противник глухо рыкнул, схватил её и бросил на землю. Расчерченное зарёй небо предстало перед Умилой, красно-розовые волны пунцом пронзали облака, золотили чертоги Сварога. Ледяная лента, сжимающая девушку изнутри, исчезла, позволив дышать полной грудью. Сознание прояснялось. Омуженка рассматривала светлеющее небо и не понимала, как оказалась здесь. Тяжесть прижимала тело к земле, горячее дыхание касалось шеи. Умила медленно перевела взгляд на того, кто сидел на ней. — Баровит? — омуженка уже ничего не понимала. Все её воспоминания обрывались на серых безликих домах и лошадином ржании. — А ты думала кто? — прохрипел витязь, ослабляя хватку. — Не знаю. Баровит был в бешенстве. Внешне это никак не проявлялось, но внутри витязя колотило. Вся их любовь заключалась в нескончаемых муках, приступах страсти, резко сменяющихся протестами Умилы или чьими-то вмешательствами. Омуженка то льнула к нему, то отстранялась, отдаваясь слежке за ариманами, охране крепости и вызволению мирян. Сегодня порыв нежности и ласки сменился боем. Рёбра ныли, а горло саднило от недавней попытки удушения. — Умила, послушай меня, — пытаясь сохранять самообладание, заговорил витязь. — Слезь с меня, — перебила девушка. От земли шёл холод, Баровит давил всем весом, что также не доставляло приятных ощущений. Умила попыталась высвободиться, и хватка стала ещё сильнее. — Нет! — гаркнул витязь. Помолчав, попытался успокоиться. — Умила, ты меня уже вызнобила, видят Боги. То ласками пьянишь, то взгляд воротишь. Довольно. Я не каменный… Да не отрок, дабы, на девку глядя, слюной исходить. Либо иди за меня, либо… — Либо что? — оскалилась Умила, чувствуя, как горят от стыда щёки. — Либо веди себя, аки положено. — Это как же? Баровит обречённо вздохнул, поднялся с Умилы, протянул ей руку. Разговор не ладился, как и многие предшествующие. Умила помощью витязя воспользоваться не пожелала, вскочила, отряхивая рубаху. Что так разозлило Баровита, она не понимала, о каких ласках идёт речь — тоже. Но тон его недовольства разбудил в омуженке внутреннего быка. Бык упёрся рогами в ворота и не желал никого слышать. — Это не приходить к мужику в одной рубахе да не сманивать ласками, — строго заговорил витязь, протянув девушке её пояс. — Неужто не понимаешь, что делаешь? — Сдался ты мне, — заливаясь краской, пробурчала Умила. Выхватила из его рук пояс и зашагала к дому. — Могу тебя вообще не касаться… могу даже не говорить с тобой. Баровит покачал головой. Последовал за ней, слушая тихое бурчание. — Видят Боги, доведёшь меня до седин раньше времени.***
— Видят Боги, на тот свет меня сведёте раньше времени! — негодовал Велибор. Злат тяжело вздохнул — обвести воеводу вокруг пальца не удалось. Велибор не был глуп, а посему байка о том, что дозорный за одну ночь иссох да помер, ввела его в бешенство. Воевода рычал на своего старшого, размахивал руками, сжимал кулаки. — Я как есть тебе сказал, — прохрипел Злат, пытаясь отбрехаться. — Он по вратам сполз да обмяк разом. Покамест я лекаря звал, он помер… Велибор схватил Злата за ворот, тряхнул с силой. Дружинники с такого жеста мигом вспомнили про неотложные дела и поспешили исполнять. Двое ухватили бревно, что уж с неделю лежало без надобности у смотровой башни, да потащили его куда-то. — Мужик здоровенный у врат стоял да помер, — прошипел воевода. — По-твоему, такое запросто случается? Ты не врешь мне, да правды не договариваешь. Уставившись на воеводу, словно баран на ворота, Злат хранил молчание. Он и сам не знал, как воспринимать то, что видел. Верить ли своим глазам? И стоит ли вообще докапываться до истины? По сведениям наворопников, ариманы восстановили Кийский острог, укрепили его. К ним подвозят продовольствие и оружие. Неровен час, они явятся сюда — в Полозов — и тогда дружине придётся несладко. Об этом думал Злат. Баба, выпивающая души, проходя мимо крепостей, казалась не такой уж напастью в сравнении с аримийским войском. — Чего молчишь? — пробасил Велибор ему в лицо. Злат не отвечал. — Там баба была, я видел, — голос лучника прозвучал нерешительно. Геровит долго наблюдал за ссорой Злата и воеводы и решил ослушаться наказа друга. — Простоволосая, в платье тёмном. Подошла к воротам, постояла да ушла. Опосле я крик Злата услыхал. Злат недобро зыркнул на друга, но ничего не сказал. Велибор отпустил старшего дружинника, сделал шаг к лучнику. — Баба? Обычная баба? Откуда пришла? — Через реку шла… — Через Невер? — не веря своим ушам, переспросил Велибор. — Через Невер, — подтвердил Геровит. — Сперва подумал, что привиделось. Очи протёр, а баба по воде идти не перестала. Опосле к вратам подошла… Ну а опосле ушла в лес. — Вот те на, — фыркнул Велибор, скрестив руки на груди. — По воде шла, убила стража да пошла дальше. — Батый, да Леший с ней, — Злат вновь попытался убедить воеводу в своей правде. — Нет, стража жалко. Да она ж ушла. Ушла да не возвратилась. Нам ариманы бок подпирают, о них думать надобно. — Думать обо всём надобно! — гаркнул Велибор. — Токмо тогда толк будет! В Кинсай поеду с двумя дружинниками. — А не маловато? — начал было Злат. — Нет! — осёк воевода. — Останешься здесь. Острог храни, аки зеницу ока. Никого к вратам не подпускать, баб, ходящих по воде, — особенно. Боги дадут, я смогу о такой нечисти с Родой перемолвиться. — Так, может, Родослава Акимовна вовсе в Кинсай не прискачет, — прищурился Злат. — Тогда потолковать о нечисти будет не с кем, — пожал плечами Велибор. — Геровит, ты с Битмиром поскачете со мной. Собирайтесь. — Да, батый, — кивнул лучник. Велибор развернулся на каблуках и зашагал к себе в сруб. Злат ухватил друга за локоть, прошипел недовольно: — Кто тебя звал в разговор лезть? — Успокойся, Злат, — высвободив руку, Геровит поправил рукав. — Батый тебе не поверил, спор ваш ни к чему не вёл. Кабы я не рассказал ему про бабу ту, вы б до сей поры бодались. — Умный ты больно, — покачал головой старший дружинник и пошёл к дозорной башне.***
Бескрайняя степь стелилась плешивым покрывалом, являя клоки кустарников и трав. Островки пышной зелени можно было встретить лишь вблизи озёр и рек, коих в Вольной Тархтарии можно было пересчитать по пальцам. Посему от рек тянули рукотворные ручьи, настолько, насколько только было можно. Эти ручьи орошали сухие земли, возрождали их, и вскоре на некогда бесплодной почве вырастали хлопок, лен и рис. Но был в Вольной Тархтарии край, в коем сплелись реки, стремясь к морю. Они даровали пресную воду многим народам, питали дивные сады. Именно в этом узле рек разросся великий град Кушания. Устроившись между Персией и Аримией, Вольная Тархтария преумножала свою мощь и богатство. И большая часть сего богатства оседала именно в Кушании. Окружённый непреступной крепостной стеной, град мог выдержать любую осаду, мог защитить мирный люд. Именно сюда стягивались кочевники, гонимые ступающими по степи хладом и голодом. В Кушании жизнь текла размеренно и радостно. В садах поспевали гранаты и виноград, урюк, персики и инжир. На базарах ломились прилавки от круп, пряностей и тканей. Здесь можно было встретить и греков, и арабов, и ариман — все они привозили на торг товар и скупали привезённую тархтарами пушнину. А после купцы грузили лодьи диковинным товаром и пускались в путь по быстрым рекам. Рекам, кои не только породили прекрасные грады, но и приманили Великий шёлковый путь. А за крепостными стенами петляли ленты дорог, оплетая дворы и ремесленные лавки, торговые ряды и храмы, колодцы и пышные сады. Жемчужиной Кушании был дворец. Гордый каменный великан со сводчатыми потолками, широкими колоннами и ажуром мозаик. С высоких стен гордо взирали на гостей лики государей Аримии, Персии, Византии — в разные лета они были противниками и союзниками этого края. Двое мужчин застыли в изумлении, рассматривая изображения правителей, красоту мозаик и яркость цветов. Приглашённые к князю, они не спешили в богатые палаты, оставались этом зале, чувствуя себя маленькими и уязвимыми перед этими величественными колоннами и изображениями. — Скажи, Яромир, — тихо спросил один из них, — отчего ты отказал Василию? — Стать единым князем всей Тархтарии? — ухмыльнулся в усы второй. Посмотрев на собеседника, Яромир тряхнул золотыми кудрями, улыбнулся широко. — Почто оно мне, брат? — Почто власть над громадными землями? — прищурив карие глаза, брат посмотрел на Яромира. — Власть над народами, над богатыми градами. В Тархтарии есть реки да леса, поля да горы, льды да пески, луга да озёра. Рыба, мясо, шкуры да пушнина, хлеба, каменья, серебро да злато. Тархтария — лакомый кусок… — Да-да, Заремир, — рассмеялся Яромир, хлопнув брата по плечу могучей рукой. — Именно по причине громадной мощи Тархтарии Василий завёл со мной сей разговор. Не верь его льстивым речам, брат! На деле он хотел чего? — Чего? — ещё больше насупился Заремир, скрестив на груди руки. — Он хотел, дабы я взял свою дружину, вас — моих братьев — с вашими дружинами да пошёл войной на Вольную да Древнюю Тархтарии. — Малая Тархтария, почитай, вся во власти твоей, — с осторожностью заговорил Заремир. — Посему Василий нас столь любезно пригласил в свои богатые палаты! Как он рассудил? Я сижу в Киеве, ты — в Корчеве, Олег с Владимиром в Азиатской Тархтарии в Ногхане уселись. Вот уже половина славянских земель. Осталось уболтать, а коли не выйдет, то согнать Тагура, да идти на Катай. — Ну? — тихо спросил Заремир, явно не понимая веселья брата. Яромир рассмеялся в голос, потрепал Заремира по чёрным кудрям, навалился на плечи. — Запомни, братец, люд славянский равно что семья большая, а в семье ссоры ни к чему. В семье в мире жить надобно. Никакие богатства не стоят мирной жизни. То супротив воли Богов наших. Заремир смотрел в голубые глаза князя и не понимал его. Предложение византийского императора казалось здравым. К тому же Василий явно намекал на свою помощь, а это упрощало задачу. С другой стороны, Заремир был рад тому, что Яромир отказался от этого предложения. Если бы Яромир стал Великим Князем Тархтарским, то и Заремиру пришлось бы служить брату. А этого совсем не хотелось. Дубовые врата распахнулись, заскрипели. На голос Яромира вышел высокий смуглый воин с широкой улыбкой. — А, сыновья Святозара! Долго вы ко мне ехали. — Тагур! — Яромир раскрыл объятия, зашагал к хозяину замка. — Сторона твоя далёкая, плыть до тебя по рекам да морю ох как утомительно. Обнявшись, друзья похлопали друг друга по спинам, радуясь встрече. Тагур происходил из славянского княжьего рода, но лишь наполовину являлся славянином. Его мать была единственной дочерью тогдашнего правителя. Когда Тархтарское войско вошло в Кушанию, захватив прилегающие земли, правитель отдал её за князя. От сей красавицы Тагур унаследовал вороные блестящие кудри, жгучие чёрные глаза и золотистый оттенок кожи. — Эх, друже! — прогремел Тагур. — Для твоей дружины уж истоплены бани, накрыты столы да взбиты перины. Для тебя с братом разлиты меды по кубкам. — Заремир, что ж ты аки неродной? Поди к нам, — Яромир протянул брату руку. — Так я и есть неродной, — пробурчал в усы Заремир. Тагур широким шагом проходил коридоры и галереи, увлекая гостей к залу, где уж ломились от яств столы. Братья шли за ним, попутно рассматривая вазы и кружева на стенах. — Заремир, — неожиданно для брата и тихо, дабы не услышал Тагур, сказал Яромир. — Знай, что всегда ты был да останешься моим родным братом. Кто наши матери, неважно, главное — в наших жилах течёт кровь одного отца. — Да-да, — пробурчал Заремир, отводя от старшего брата взор.
