Женщина
20 февраля 2024 г., 07:47
Сумрак клубился в еловых лапах, свисал клоками, стекал по коре. Сизыми иглами по жухлой траве и горбатым пням стелился иней. Смолкли птицы, попрятался в норы зверь. Тонкие хлопья снега кружились в воздухе, сиротливо падали на стылую землю, пропадали в пелене грядущей ночи. Меж шершавых стволов стёкшей с неба чернью бродила безмолвная тень. Она шла, не останавливаясь, не сбавляя шага, не оборачиваясь, не аукая. Её смоляные волосы тянулись к земле, красный шёлк платья кровавыми мазками покрывал тело. Богодея не видела ничего вокруг себя, подчиняясь воле Лунвэя. Чуждая этому миру, отвергнутая Богами. Никто не придёт на помощь, ничто не избавит от мучений.
Ступив на берег реки, Богодея посмотрела на своё отражение — бледный лик, чёрные глаза, лишённые зрачков. Чужая, страшная, отравленная. С истошным криком жрица ударила отражение, ещё и ещё. Вода вмиг ушла из-под руки, река расступилась, пропуская Богодею к острогу.
«Ступай, — возник в голове голос Лунвэя. — Нечего воду мутить».
Жрица сделала шаг. Речное дно глухо причмокнуло под ногой, ил облепил красные сапожки, словно пытался задержать непрошенную гостью, не дать ей добраться до живых. Но острог становился всё ближе, водная гладь смыкалась за спиной, возвращая реке течение. Намокший подол прилипал к сапогам, не давал сделать шаг шире.
Во мраке тонули бревенчатые стены острога. Тускло в одинокой башенке горел факел. Богодея чувствовала дикий голод. Он выжигал тело, болью сковывал живот и грудь. От этого становилось дурно, мысли путались, плыло сознание. Дойдя до острожных врат, жрица постучала. Сочтя звук слишком тихим, ударила в створку смотрового окна сильнее.
Дверца, скрипнув, отворилась. В смотровом окне показался заспанный стражник. Он недоверчиво посмотрел на незнакомку, растёр кулаком глаза и взглянул ещё раз. Одетая не по погоде, простоволосая, бледная. Белые снежинки путались в смоляных волосах, золотое шитье платья тускло поблёскивало в свете факела.
— Заплутала, горемычная? — прохрипел воин, рассматривая женщину.
Родная речь коснулась слуха, от басистого голоса тепло разлилось по груди. Ток жизни ощущался кожей. Стук сердца. Частота дыхания. Богодея подняла на стража взгляд, и он невольно ахнул, увидев её чёрные глаза. Попытку отстраниться от оконца опередила молниеносная хватка жрицы. Богодея сжала ворот кольчуги, притянула воина к себе, с силой впечатав во врата. Она впилась в его губы, чувствуя жар дыхания. Жизненная сила воина сгущалась в глотке, вместе с хрипом текла по языку. Жрица выпивала его душу, словно парное молоко. Дозорный колотил по воротам руками, пытаясь вырваться из хватки, мычал, упирался ногами в землю, но всё тщетно.
— Эй! Что там у тебя? — голос старшего дружинника послышался где-то за спиной.
Мужчина неистово заколотил руками, но незнакомка сильнее вжала его в сворку врат.
Когда Злат подошёл к вратам, дозорный уже медленно сползал на землю. Злат сжал его плечи, повернул к себе и ужаснулся — лицо мужчины было высушено, как рыба на солнце. Серая кожа повисла на костях, из впалых глазниц на старшего дружинника смотрели помутневшие глаза. Злат бросился к оконцу, но вовремя замер на месте.
— Геровит! Что там было? — крикнул он лучнику на башне.
— Да я сам не понял, — ответил лучник. — Баба какая-то подошла, постояла у врат да в лес ушла.
Злат опасливо посмотрел в оконце — ничего, лишь темнота и непроглядный лес.
— Что за нечисть к нам наведалась? — прошептал Злат, закрывая окно.
— Надобно к Родославе кого отправить, — спустившись с башни, затараторил Геровит. — Рассказать ей обо всём. Она ведунья, может, подскажет чего…
— Нам без нечисти забот хватает, — осёк Злат. — Батыю про бабу-нежить ни слова… Про Родославу даже не заикайся. Скажем, что он от хвори неведомой помер.
— Ну, как знаешь, — шепнул лучник, передёрнув плечами.
Злат ухватил мёртвого стража под руки.
— Бери за ноги, давай унесём его.
***
Седыми прядями меж каменных пальцев гор струился водопад. Растекаясь по расщелине, вода огибала валуны, вытачивала в скалистой тверди путь. Мох и кустарники косматыми бровями венчали строгий лик горы, вековые деревья нечёсаными кудрями укрывали каменную голову. В детстве Яньянь подолгу сидела у окна, любуясь этой горой и водопадом. Она видела в творении природы старого, уставшего от жизни мудреца, рассматривающего в отражении свой морщинистый лик. Прошли годы, но образы детства остались прежними. Вздохнув, вдова прошлого императора отошла от окна, обернулась. Её отец и сёстры так и сидели неподвижно с застывшими на лицах недоумением и страхом. Быть может, стоило подготовить их к предстоящему разговору, но у Яньянь не было на то времени, да и желания тоже. Ошарашив родных, она ждала ответа. Колонны из красного дерева тянулись к ярким балкам потолка. Стены, обтянутые нежнейшей вуалью и шёлком, столь же светлы, как и выбеленные лица сестёр. Выполненный в виде громадного круга вход в соседнюю комнату являл резной стол, стоящие на нём серебряное блюдо, наполненное фруктами, и фарфоровые кувшины со сливовым вином — видимо, отец знал о приезде сестёр заранее. Яньянь, как обычно, о их визите никто предупреждать не собирался. Особой любви между сёстрами не было никогда. Всё стало ещё хуже, когда муж средней сестры Илейлан со своими соратниками и старшим сыном попытался свергнуть мужа Яньянь — на тот момент императора Аримии Цзин-цзуна. Тогда Цзин-цзун велел казнить всех участников заговора. Сяо Сивэнь — занимавший должность чэнсяна Аримии ещё при Ши-цзуне и доказавший свою преданность правящей династии — убедил императора в невиновности своей средней дочери. Цзин-цзун помиловал Илейлан. А через полгода умер у стен Кинсая, пытаясь отбить у тархтар кусок земли. После его смерти на престол вернулся Ши-цзун. Он сослал Яньянь в её имение, отнял у неё старшего сына и приблизил ко двору её старшую сестру Хэхань. Хэхань не готовила заговоров против императорской семьи. Напротив, она во всём являла преданность правящей династии. Но тёплых отношений меж ней и Яньянь всё равно не было. Хэхань унаследовала всю хитрость предков и стала не просто политиком, она стала генералом. Через свой первый брак Хэхань получила огромную вотчину и титул циньван провинции Ци. Овдовев, она возглавила армию мужа и успешно расширила свои владения, оторвав внушительную часть земель Киданьского каганата. Был ли впечатлён император такими подвигами? Бесспорно. Второй брак Хэхань лишь усилил её влияние в войске. Видимо, оставив мужа стеречь границы с Киданьским каганатом, она приехала к Ши-цзуну, выпрашивать золота на очередные подвиги. — Я не верю, что вы все разом потеряли дар речи, — устав ждать ответа, Яньянь отошла от окна. Сёстры по-прежнему сидели на ярких подушках дивана, сжимая вееры. Навстречу Яньянь поднялся отец. Сжав узкие кисти дочери, взволнованно всмотрелся в её угольные глаза. — Моя девочка, что же ты такое говоришь? Заговор против императора — это же верная смерть. Мне с трудом удалось оправдать Илейлан. Тебя же я спасти не смогу. — Отец, — прошипела Яньянь, до боли сжав пальцы Сивэня, — по законам Аримии занять престол должна я. Таких примеров в истории империи немало. Я должна быть вдовствующей императрицей при малолетнем сыне. Ши-цзун обманом занял престол. — Этот вопрос нужно было поднимать сразу, а не спустя годы, — с трудом вырвав руки из цепкой хватки дочери, возразил он. — Тогда Ши-цзун не запрещал мне видеть Вэньшуну! Теперь я не могу даже ступить за дворцовые ворота. — Владыка считает, что общение с тобой делает наследного принца слабохарактерным. Пойми, Ши-цзун пытается вырастить из Вэньшуну императора, — Сивэнь тяжело вздохнул, опустился на резной стул. — Твой сын сейчас больше похож на монаха или будущего мыслителя. Он пишет прекрасные картины, сочиняет стихи, рассуждает с мудрецами о сути бытия. Вэньшуну не может толком держать в руках дао, не способен командовать собственными слугами и падает в обморок при виде казни. Такой император не нужен Аримии. Если к власти потянутся другие династии, то твоего сына попросту убьют. Народ за ним не пойдёт, в него не верят. Запомни, Яньянь: умрет Ши-цзун, умрёт и Вэньшуну. — Я этого не допущу, — отрезала Яньянь. — Ты слишком самоуверенна, — нежный голос Хэхань разлился по богато украшенной комнате подобно музыке. — Император правит уже много лет, и империя процветает. Народ не пойдёт за тобой, ибо никто не знает тебя. Ты была женой его сына — и всё. Этого слишком мало, чтобы найти союзников. — Хэхань, я всего лишь хочу вернуть сына! — Я бы отдала всё, чтобы ещё раз увидеть своего сына, — тихий голос Илейлан звучал зловеще. — Его казнили на моих глазах. И ты ничего не сделала, чтобы этого не случилось. — Ты винишь меня? — прищурилась Яньянь. — Да, — хищно оскалилась сестра. — Ты могла убедить Цзин-цзуна в его невиновности! Он же был ещё ребёнком, немногим старше твоего Вэньшуну! Мальчишкой, пошедшим за отцом! Что он мог понимать? Но ты была слишком занята своими беременностями и родами и не хотела отягощать себя лишними волнениями… Зачем ты говоришь о заговоре? Ты подставляешь под удар отца и Хэхань. Они близки к императору и купаются в его ласке. Если они поддержат тебя, то лишатся голов. К тому же Вэньшуну не единственный твой ребёнок. Займись воспитанием дочерей и перестать тянуть свой род в омут крови и войн. Излив всю накопившуюся на сестру злость, Илейлан замолчала. Хэхань осторожно сжала её плечи, пытаясь успокоить. Взгляд отца метался от одной дочери к другой — дар всё усложнять они явно унаследовали от матери. Нет, господин Сяо не был идеален, его слабость к женской красоте и ласке венчала список пороков и могла тягаться разве что с жаждой власти. Однако вражда меж младшей и старшими дочерями угнетала его, терзала старческое сердце. И ничего поправить он не мог. — Я убедила Цзин-цзуна в твоей непричастности, — помолчав, заговорила Яньянь. — Я сказала ему, что ты пыталась сохранить беременность и поэтому отлучилась в провинцию Ци к знахарке. Я даже нашла такую повитуху, которая уже не помнила, какая из сестёр Сяо рожала с её помощью, но охотно подтвердила, что это была ты. Эта женщина сказала Цзин-цзуну, что ты родила мёртвого ребёнка и после родов ещё неделю промучилась в лихорадке в её доме. Ты не знала, что творит в твоё отсутствие муж и на что он толкает вашего сына. Лицо Илейлан вытянулось в удивлении. Хэхань крепче сжала плечи сестры, словно боялась, что та кинется на младшую. — Я убедила мужа в твоей невиновности, хотя знала, что ты была во главе заговора. Я сделала это не из любви к тебе. Твоё предательство очернило бы весь наш род. Император не пожалел бы нашего отца и казнил его или отправил в тюрьму. Меня и моих детей тоже могла ждать ссылка в какую-нибудь бедную провинцию. Поэтому я спасла тебя. Теперь я хочу, чтобы ты отплатила мне за это. — Мне не нужна твоя помощь! — завизжала Илейлан, бросив в младшую сестру веер. — Я ничего тебе не должна! Ты убила моего сына! Ты убила моего мужа! Веер глухо ударился о натёртый воском пол, закрутился, раскрывая вышитых на красном шёлке птиц. — Тише-тише, — причитала Хэхань, удерживая сестру подле себя. — Мне надоело ваше лицемерие, — пнув веер сестры, Яньянь ухмыльнулась. — Вы лижете сапоги императора, выпрашивая лакомый кусок с его стола. Хэхань, ты говоришь, что Ши-цзун ведёт империю к процветанию. Но это же ложь. Ши-цзун начал очередную войну с Тархтарией. И чего он добился? Генерал Бей сжёг маленький речной порт, но тархтары смогли его вернуть. Ещё Бей захватил несколько селений, где нет ни одного воина, и уселся у стен Кинсая, пытаясь испепелить тархтар взглядом. Прославленный Мун положил треть своего войска, чтобы взять небольшую деревянную крепость. И только брат смог разбить приграничную крепость и жжёт степные города… — Не смей звать его братом! — прошипела Илейлан. — Яньянь, — строго заговорила Хэхань, — не нужно говорить о нём. Сивэнь переменился в лице, поднял с пола веер Илейлан и стал обмахиваться, пытаясь согнать нахлынувший жар. Его единственный сын, коего он так и не смог признать как законного наследника. Сивэнь поклялся умирающей жене, что Юинг не получит и клочка их родовой провинции, не возьмёт ни одной монеты из их сокровищницы. Старость опускалась на плечи главы семейства, и всё сильнее хотелось передать дела наследнику. Но сын официально ему и не сын, а дочери готовы убить друг друга и плевать хотели на его ожидания. — Скажу прямо, — властно заявила Яньянь, — у вас нет выбора, и вы поможете мне. Война с Тархтарией затягивается, и ярких побед в ней пока нет. Зато золота эта война пьёт не меньше, чем рисовое поле воды в летний зной. Так что на твоё войско, Хэхань, у Ши-цзуна ни золота, ни серебра не найдётся. К тому же будь готова, что владыка заберёт часть твоего войска и бросит к тархтарским границам. Отец, ты верно служишь Ши-цзуну много лет, все это знают. Ты купаешься в лучах его величия, но также можешь и утонуть в его поражении. Ведь император забирает на войну всех молодых мужчин, направляет к границам мастеров. Рано или поздно народ восстанет. Твоя голова полетит вслед за головой Ши-цзуна. И ты правильно сказал, другие династии не оставят Вэньшуну в живых. Поэтому я не могу заняться воспитанием дочерей и закрыть на всё глаза. — Ты можешь делать что хочешь, — поднявшись с дивана, равнодушно проговорила Илейлан. — Я не буду в этом участвовать. Сестра стремительно вышла из комнаты, затерялась в вуали ширм и тени коридоров. — Яньянь, — Хэхань выпрямилась, поправила широкий шёлковый пояс, — не нужно спешить. Успокойся и помалкивай. Жди, когда Ши-цзун оступится. В конце концов, он уже немолод, и смерть может вспомнить о нём в любой момент. Когда это случится, тогда и поговорим. Хэхань поспешила за сестрой, попутно приглаживая высокую причёску и кисточки на серебряных цзи. — Хэхань права, — заговорил отец, не переставая обмахиваться веером, — нужно ждать удобного момента. Но когда он наступит, ты должна быть готова. Я скажу владыке, что отправляю тебя с Хэхань в провинцию Ци, чтобы ты не мешала Вэньшуну. Ты должна тайно прибыть в крепость Елжга и поговорить с Юингом. Яньянь подошла к отцу, опустилась на колени. Взяв его руку, поднесла к губам — она знала, что будет именно так.***
— Я знал, что будет именно так, — вздохнул генерал Мун, перетягивая чистой хлопковой лентой раны сына. — Юинг всегда подле императора, но никому о нём ничего не известно. Я лишь знаю, что он ученик Бея. Наше родство с правящей династией всегда плодило полчища завистников. То, что ты смог избежать смерти — чистая удача. Боджинг поморщился, то ли от боли, то ли от слов отца. Всё, что случилось с ним в Ерге и после, младший Мун выпалил родителю, едва зайдя в шатёр. Стало легче. Намного легче. — Нам нужна победа, сынок, — продолжал генерал. — Пусть даже небольшая, но победа. Мы взяли Кийскую крепость, теперь нужно пойти на Святилище. Но оно укреплено очень хорошо… И нам на него не хватит сил. — А господин Бей нам не поможет? — робко спросил сын. — Бей жаждет своих побед. Грандиозных побед. Он попытается взять Кинсай. А если у него не получится, то он доложит императору, что не смог сделать этого из-за того, что я не разобрался с крепостью-Святилищем. — И как же нам быть? — Не знаю, — горько улыбнулся старший Мун. — Мне должен был помочь Лунвэй. Но этот старик канул, и вестей от него нет. Боджинг едва открыл рот, как в шатёр ворвался слуга. Заикаясь и размахивая руками, он подлетел к генералу. — Мой господин, там… там ужас… это хуапигуй… Она ищет вас. Отец с сыном переглянулись. — Объясни толком, — потребовал генерал. — Она ищет вас… она убила человека голыми руками… двух. Она требует встречи с вами. — Вы обязаны защищать своих господ! — гневно воскликнул Боджинг. Слуга закрутил головой, тараща глаза. — Нет, господин, её никто не сможет остановить. Генерал, выходите… от неё не спрятаться.***
Богодея вышла к пепелищу. Выжженная трава, обугленные деревья. Жрица чувствовала запах жжёного человеческого мяса и крови, пропитавшей почву. Свежий частокол тянулся из чёрной от пепла земли, уродливый и кривой, явно сделанный наспех. «Иди, — голос Лунвэя пронзил сознание. — Найди Муна». Богодея прошипела от злости, но противиться не посмела. Меж зубьев частокола мелькнула голова дозорного. Жрица подошла к воротам, провела рукой по шершавым доскам. Стражник навалился на засов, возбуждённый появлением одинокой женщины возле их лагеря. — Эй, ты что делаешь? — пробасил соратник, придавив засов рукой. — Там женщина, — глупо улыбаясь, прошептал дозорный. — Тархтарка. Видимо, не знает, что мы заняли это место. Думает, вышла к своим. Вот нам развлечение. — А как же генерал? — шепнул товарищ, убрав руку с засова. — Он с сыном сюсюкается. Мы сейчас эту женщину затащим в дальний шатёр, кляп в зубы и порезвимся с ней по очереди. Генерал и не заметит. — Ха, — обрадовался воин, наваливаясь на ворота, — давай тогда побыстрее её впустим. Богодея вошла в аримийский лагерь, неспешно, величественно. Створки врат быстро захлопнулись за её спиной. Жрица всмотрелась в ночное, усыпанное звёздами небо. Где-то там, во сварге восседают великие Боги, кои теперь слепы и глухи к ней… Странная речь людей не интересовала Богодею, она вырвалась из раздумий, лишь когда кто-то схватил её за руку и потащил куда-то. Женщина остановилась, словно вросла в землю, взглянула на воина, сжимающего её руку. Мерзкого вида, маленького росточка, щуплый, он орал что-то на своём языке. Второй воин подошёл к ней и вцепился в волосы. Жрица схватила первого за шею, одним движением свернула позвонки, словно в её руках была глупая курица. По кистям жрицы из обмякающего тела поползли незримые нити души. Испив его до дна, Богодея бросила тело на землю. Второй едва ослабил хватку, но, опомнившись, вновь вцепился в волосы и плечи. Богодея схватила его за ворот халата и, перебросив через себя, с силой впечатала в землю. Сочтя, что этого будет мало, она ударила его ногой в грудь. Рёбра хрустнули под широким каблуком сапога, несчастный застонал и обмяк. По ноге жрицы взвились нити души, питая бессмертное тело. Богодея обвела взглядом столпившихся воинов, обнаживших мечи, похватавших копья. «Вы все, — пронеслись чужие мысли в головах ариман, — жалкий сброд. Ваши души вонючие и скудные и не способны утолить мою жажду. Любой, кто подойдёт ко мне — умрёт. Я пришла к человеку по имени Мун. Немедленно приведите его». Аримийцы переглянулись, отступили на шаг. Лучники выпустили в незнакомку стрелы. Стальные наконечники впились в тело женщины, но она при этом не издала и звука. Спокойно, с полным безразличием на красивом лице, Богодея вытянула из себя стрелы, бросила к ногам. «Мне нужен Мун», — вновь пронеслось в мыслях воинов. Ариманы зашептались, закрутились. Один из воинов сорвался с места. Напуганный увиденным, поражённый чужим голосом в своей голове, он бежал к шатру генерала со всех ног.***
Генерал Мун долгие минуты стоял неподвижно. Рассматривая женщину, он не понимал, что перед ним и как этот чёртов старик Лунвэй смог заставить порождение иных миров служить ему. Высокая, стройная женщина, словно выточенная из мрамора искусным мастером или сошедшая с картин великого художника, смотрела на него чёрными, незрячими глазами. Прекрасное лицо, в коем не было изъяна, пушистые ресницы, густые длинные волосы — она была прекрасна. Шёлковое богатое платье покрыто порезами от оружия. Через эти дыры было хорошо видно её светлую кожу. Чарующая красота. Пугающая сила. — Ты Белая Богиня? — спросил Мун. «Я не понимаю твоей речи, но могу читать мысли». От чужого голоса в собственной голове Мун вздрогнул, едва подавив желание сделать пару шагов назад. «Ты Белая Богиня? — подумал он. — Одна из древних Богов, что дали людям ремёсла?» «Да, — в мыслях вновь вспыхнул мелодичный голос. — Но сейчас я в плену Луна и вынуждена подчиняться его воле. Он велит служить тебе». «Я ждал от Лунвэя помощи, — признался генерал, — но даже представить себе не мог, что его помощь будет такой». Богодея молчала, рассматривая Муна. «Как твоё имя?» — спросил генерал. «Зови меня Сы». Мун передёрнул плечами. Помедлив, повернулся к подчинённым. — Разверните для госпожи отдельный шатёр. Думаю, ни у кого не возникнет такого желания, но всё равно скажу: никому не подходить к ней и не касаться её. Ариманы закивали, расступились. Одни были рады вернуться в свои шатры и не видеть хуапигуй, вторые разбежались по постам, третьи — поспешили поставить для нечисти шатёр. Боджинг продолжал стоять за спиной отца и рассматривать пугающую гостью. Он не понимал, кто она и какое отношение имеет к безумному старикашке. Казалось, отец совершенно её не боится, и это удивляло Боджинга. «Располагайся, госпожа, — генерал указал на людей, устанавливающих шатёр. — Я ценю помощь Лунвэя. У тархтар тоже есть такая воительница. Она забрала жизни многих моих воинов». «И что же ты хочешь?» «Убей её».***
Солнечный свет бликами рассыпался по мечам, выставленным перед деревянным изваянием Перуна. Пламя священного огня бесновалось у жертвенника. На жертвеннике стояли кувшины с медами и квасом, пышный каравай и чаша с бычьей кровью. Жрецы тянули молитвы, отчеканивая каждое слово ударом в бубен. Они взывали к Перуну, являли ему молодых мужей, кои, достигнув двадцати одного лета, могли нести ответ за семью, за весь род. Мужи стояли на коленях перед священным огнём, взывая вместе с жрецами к Перуну. Родослава обходила святилище по кругу, гортанно вытягивая слова молитв. Её взгляд был устремлён в иной мир — мир Богов. Она зрила их светлые лики, внемлила их воле и просила о исполнении своих желаний. Токи Прави пронзали тело богатырши, согревая божественным теплом. Та благодать разливалась по чреслам, питала дух и сердце, серебром блестела в светло-серых глазах. Подернутые сединой русые косы плотно собраны в узел на затылке — ничто не скрывало правильных черт её лица, ни одна прядка не бросала тени на гордый лик. Широкоплечая, высокая и статная, Рода выделялась из всех женщин, при этом не теряя и крупицы чарующей красоты. Всё в её взглядах и движениях выдавало любимицу Богов. Один из жрецов замолчал; помедлив, отложил бубен. Выпрямился и последовал за Родославой. Положив морщинистую руку на её плечо, велел остановиться. Рода поклонилась старцу, сохраняя молчание, ожидала его слов. — Дочь Перуна, — голос старца, подобно шелесту листвы, звучал успокаивающе, — Великий Отец услышал твою мольбу. Он даёт твому сыну своё благословение. Марун может пройти обряд да стать мужем. — Благодарю тебя, отче, — улыбнулась Родослава, ничуть не удивлённая решением Богов. — Будь в обряде матерью этим мужам, — попросил жрец. Кивнув, Родослава направилась к девкам, стоящим в стороне. В этом обряде у них была короткая роль, посему они жались к каменным глыбам, стесняясь своего присутствия. Из всех девок лишь двоих не смущало происходящее — Калина, едва схоронившая меньшого брата, утопала в тоске и душевной боли, утратив интерес ко всему, что её окружало; Умила, сжав меч Баровита, раскачивалась у священного пламени, шепча заговоры. Родослава прошла мимо них. На плоском камне стояла обрядовая пища. В глиняной кисельнице поблёскивал кисель. Рода взяла крынку и полила густой кисель молоком, жестом подозвала брата. Передав Демиру ендову с мёдом, замерла в ожидании. — Перуне, Всесильный батюшка, — пробасил жрец, подняв посох к небу. По вырезанным рунам и зарубкам пробежал солнечный луч. Казалось, что письмена ожили, задрожали на посохе. Жрец продолжал, внемля незримым токам: — Обрати свой взор светлый на сиих мужей. Сошла юношеская спесь с их глав, обрели они мудрость, доказали делами благими верность Богам Великим. Проявись, Отче, в сынах сих. Пусть очи Твои станут их очами, Дух Твой укрепит их души, Сила Твоя питает их плоть. Веди их, Перуне, по Земле-Матери, не оставь в час недобрый да ниспошли на них благодать Свою в час радости! Да будет так! — Слава Тебе, Великий Перуне! — вторили старцу новоиспечённые мужи. Их было шестеро. По своему ремеслу лишь двое были воинами. Да, кузнец, кожевник, плотник и горшечник теперь тоже учились держать в руках меч, но это лишь на время войны. Марун сел поодаль от Баровита, являя тем самым свою обиду на брата. Узнав, что Баровит сватается к Умиле, да ещё и получил на то согласие Демира, наворопник пришёл в ярость. Он считал, что усыновлённые дети должны быть братьями кровным детям усыновителя. Демир пытался объяснить, что Баровит остаётся сыном своих родителей, что он не пожелал отказаться от той, предавшей его семьи, но Марун был непреклонен. Посему дулся на Баровита, словно малое дитя. Каркун опустился на каменную глыбу, раскрыл клюв в немом смехе, словно мог читать мысли Маруна и находил их крайне забавными. Чёрные перья отливали синевой в солнечном свете, глаза блестели, выдавая присутствие древнего духа в маленьком теле. — Матери тепло сохраните в сердцах, — вонзив в землю посох, продолжал жрец, — ибо оно есть любовь. Не забывайте о ней, любите жену свою да чад своих, да не предайте семью свою… Родослава подняла кисельницу, вложила в неё ложку и пошла к мужам. Каждый зачерпнул кисель и молоко. — Заботьтесь о достатке в домах своих, о ладе в семьях. Помните слова отцовы, силу да строгость отцову… Демир поднёс к каждому мужу ендову с медовухой, позволив впервые в жизни вкусить хмельной напиток. Умила не видела происходящего, не воспринимала. Она взывала к Богам, очерчивая подушечками пальцев руны на клинке Баровита. — Кровь моя, — шептала она, проведя пальцем по лезвию. Капля крови выступила на коже. Умила покрыла кровью первую руну. — Услышь меня, Великая Матерь, найди по крови, запечатай в клинке часть силы моей. Пусть сей меч не покинет руки, не сломается клинок, пусть каждый взмах его питается силой моей. Убереги, Макошь-Матерь, воина, о коем молю тебя. Пребудь с ним, укрой пологом своим… Баровит не слышал её слов. Он неотрывно смотрел на Умилу, любуясь её красотой. Пребывая в глубоком трансе, Умила слегка покачивалась, водя расслабленными руками по мечу. Черты её лица были мягкими, плавными, исчез строгий взгляд, как и воинская выправка. Она казалась простой девушкой, молящейся Богам о здравии своей семьи. Баровит утверждался в мысли, что её путь не может быть воинским. Она создана, как и все женщины, для семьи. И он должен защитить Умилу, какой бы сильной она ни была. Желание обладать ею усиливалось с каждым днём, билось в груди, разгоняя кровь. Гнев Маруна, его слова не нашли в Баровите отклика, не изменили решения. Баровит желал Умилу, как изнеможённый желает воды. С принятием дара Нави он чувствовал, как возросла его сила. Сила переполняла витязя, питая каждую клеточку тела. Мёртвые не лезли гурьбой в его голову каждую зарю, а лишь спокойно ждали своего черёда взывать к живым. Теперь Баровит сможет защитить всех, победить любого врага, посему Умиле ни к чему брать в руки сабли… — Будьте жёнам опорой, защитниками, — наставлял жрец. Погружённый в раздумья, Баровит не сразу заметил, как девки по очереди принимали из рук Родославы мечи и подносили их мужам, целуя щёки. Калина неспешно подошла к Маруну, вручила ему меч, робко прикоснулась к щеке губами. Всегда безразличный к происходящему Марун едва уловимо улыбнулся, румянец разлился по его щекам. Баровит ухмыльнулся — такого поцелуя витязю явно будет мало. Умила поднялась с колен, обогнула священный огонь, продолжая читать молитву. Она шла, словно в тумане, очертания Яви расплывались, уступая токам Прави. Умила опустилась напротив Баровита, протянула ему меч. — Сила моя будет питать твой меч, покуда я живу на этом свете… да опосле смерти моей сей меч не иссякнет. Баровит коснулся её щеки, провёл нежно по шее. Бережно притянув к себе, поцеловал приоткрытые губы. Умила не отвечала, утопая в гласах Прави. — Ты будешь моей, — шепнул Баровит. — Я вымолю тебя у Богов. Не понимая его слов, Умила выпрямилась и вернулась к Родославе. Баровит перевёл взгляд на няньку, и холодок пробежал по его спине. Богатырша хищно улыбалась, читая его мысли и желания. Она видела в стремлениях витязя нечто такое, что можно удачно использовать. То, что можно «выгодно продать».***
Крик младенца заглушал женские мольбы. Дома, застывшие в воспоминаниях утраченной свободы, отбрасывали тень на столпившийся люд. Ариманы волокли девок к хлеву под причитания старух. Мужиков в селении не осталось, лишь старики да мальчишки, кои едва оторвались от материнской груди. Всех, кто мог оказать сопротивление ариманам, уже давно предали смерти. Оттого гнёт врага усиливался ежеденно, ибо каждый ариман хорошо осознавал собственную безнаказанность. Трое воинов вытолкали из дома молодую женщину, прижимающую к груди орущего младенца. Она умоляла оставить её, но никого это не трогало. Истр, как и столпившиеся бабки, стоял поодаль, молчаливо наблюдая за происходящим. За неделю пребывания в этом селении он мало что узнал об ариманах — основные силы их расположились в Ордосе; ариманы стягивают в захваченные остроги плотников и кузнецов; опустошают амбары и сундуки мирян. Сегодня Истр узнал ещё и то, что ариманы уводят в рабство девок и отроков. Смотреть на это было больно, однако сделать он ничего не мог. От собственного бессилия скрипели зубы, хрустели сжатые кулаки. Но что он мог один? К тому же его задача — вернуться к князю с важными сведениями, а не толпой девок. «Что бы сделала мати, кабы была здесь?» — подумал Истр и отвёл взор от рыдающих девок. «В деле воинском разум должен владеть над сердцем», — вспыхнул в памяти голос богатырши. Истр прерывисто выдохнул, ссутулился ещё сильнее, словно желал раствориться в воздухе или провалиться под стылую землю. Ариманы толкали женщину, находя её отчаяние забавным. Несчастная крепче прижимала ребёнка к груди, пытаясь укрыть от рук мучителей. Командир Дан подошёл к ней, внимательно рассматривая заплаканное лицо. Воины расступились, замолчали. — Оставь меня, прошу, — всхлипнула женщина. — Вы убили моего мужа, пожалейте же моего сына. Дан ухмыльнулся, сжал подбородок женщины. — Глупая, — прохрипел он. Поддев узел, стянул цветастый платок, покрывавший её голову. — Холжоша… Тебе выпала чест, ты поедешь в Аримию. У тебя будет новый муж… новый хозяин. Дан перевёл взгляд на не смолкающего младенца. Почуяв неладное, мать попыталась повернуться к командиру спиной, но двое воинов сжали её плечи. Дан вцепился в крохотное тельце ребёнка, вырывая его из материнских рук. — Отдай! — взревела женщина, пытаясь вырваться из рук ариман. — Отдай! — Почто? — хладнокровно спросил Дан, держа младенца за ноги. — Ты лжодишь есчё. Командир подошёл к свинарнику и бросил в грязь ребёнка. Крик женщины перерос в дикий ор. Она извивалась, пиналась и выла. Ариманы били её в живот, пытаясь хоть как-то унять. Накинув верёвки, поволокли к сараю к таким же несчастным девкам. Дан важно следовал за ними, обводя горделивым взором причитающих старух. Он точно видел среди них Милку, когда подходил к подопечным, но сейчас её в толпе не было. Свинья, поднявшись из навозной жижи, осторожно приближалась к орущему ребёнку. Малыш барахтался в одеяле, упирался в холодную грязь ручонками и ножками, поднимал голову, глядя перед собой. Это существо раздражало свинью, а голод влёк к лёгкой добыче. Ускорив шаг, животное приблизилось к малышу, раскрыло пасть. Удар сапога в голову заставил свинью позабыть обо всём и озаботиться лишь собственным спасением. С пронзительным визгом она рванула в угол свинарника и слилась с мраком сырых стен. Истр поднял младенца, замотал в передник и со всех ног бросился к дому бабы-Велены. Когда Велена увидела Истра с перепачканным в грязи и навозе ребёнком, то пришла в ужас. Малыш не переставал орать, а ариманы жили в соседнем дворе, и любой шум мог навлечь их гнев на несчастную старуху. — Успокой его, — гаркнул на оторопевшую бабу Истр. — Как же? — ахнула старуха, озираясь по сторонам. Рыкнув, Истр подошёл к печи, схватил с лежанки покрывало и бросил на лавку. — Воды нагрей, — прохрипел он. — Так есть у меня, — спохватилась баба, сжимая ухват. Велена вытащила из печи чугунок с водой — недавно поставила, стряпать собиралась. Перелив воду в ушат да разбавив холодной из бочки, баба забрала младенца у Истра. Оказавшись в тёплой воде, тот подутих. Истр расстелил покрывало, стащил с верёвки чистый рушник. Из сундука выудил свою суму, закопошился в ней. Когда Велена смыла с несчастного ребёнка грязь и обтёрла его, Истр уже капал какую-то жидкость из пузырька на корку хлеба. — То Любкин сын? — спросила она, заворачивая мальчонку в свой платок. — Не ведаю, как её кличут, — пожал печами наворопник. Мальчик, ёжась от холода, вновь начал кричать. Велена поспешила укутать его в покрывало, прижала к себе. Истр положил корку в чистую ткань и сунул ребёнку в рот. Малыш присосался к узелку, замолчал. — Что ты дал ему? — насторожилась Велена. — Снадобье. Оно силы даёт, боль унимает. Я ему самую малость капнул, не навредит… не должно навредить. — Великие Боги, что же мы с ним делать-то будем? Истр, не моргая, смотрел на младенца, хмурил брови, пытаясь разобрать мысли по полочкам. — Наш воевода — баба, — сказал он, отчего Велена округлила глаза. — Богатырша. Каждый её уважает да побаивается. Она учила унимать сердце да думать холодно, расчётливо. Не ведаю, что меня потянуло к этому чаду, сердце али разум. Да токмо загостился я тут, мне к князю воротаться надобно. — Просто уйдёшь? Дан искать тебя станет. А коли разузнает всё? — Мне надобно так устроить, что не разузнает. — Эвоно как, — пробурчала старуха, покачивая ребёнка. — Сделай меня покраше, — подойдя к кадке с водой, Истр посмотрел на своё отражение. — Я ведовством не владею, — ухмыльнулась старуха, — так что оморочить не получится. Как тебя ни умой, ни расчеши, ни одень, всё одно — мужик мужиком… Хотя тому проклятущему ариману в тебе что-то приглянулось.***
Командир Дан хмурился, приглаживал тонкие усы и покачивался вперёд-назад. Прошла неделя с тех пор, как бесследно пропал Ван. Этот пройдоха был второсортным воином, находившим радость лишь в еде, хмеле и девках. Он был трусоват и оружием владел не лучше других, но Ван знал славянскую речь, и этот навык именно сейчас был полезен. Ван пропадал и раньше, обычно он упивался хмелем и бродил по окрестностям, отсыпался в кустах и возвращался. Поэтому первые два дня его никто не искал. — Я нашёл его пояс и дао на болоте, — докладывал подчинённый, протягивая командиру грязный пояс и меч. — Уже достаточно холодно, — пробормотал Дан, приглаживая усы, — болото не опасно. — Не-е-ет, — закрутил головой аримиец, — болото тонкой корочкой льда покрылось и только выглядит безопасно. Достаточно наступить, и лёд сразу ломается. Утонуть сейчас даже проще, чем летом. Летом топь видно. — Что же потянуло Вана на болото? — гаркнул командир. — Не знаю, господин, — коснувшись лбом пола, затараторил воин, — не знаю… Ещё трое пропали… — Когда?! — пришёл в ярость Дан. — Три дня назад один и двое вчера, — не отрывая лба от пола, отчитался воин. — Сегодня утром нашли сапог одного из них на болоте. — Что всех туда тянет?! — рычал от негодования командир, поднимаясь с лавки. — Не знаю, — прошептал в пол аримиец. Дан утёр рукавом пот со лба, поправил края халата на груди. Солнечные лучи пробивались сквозь бычий пузырь, натянутый на оконную раму. Сегодняшний день был непривычно светел, мороз отступил, словно давал людям передышку. Там, за окном, прогуливалась женщина. Рассмотреть через пузырь её черты лица Дан не мог, но точно знал, кто это. Откровенно говоря, командир чудовищно устал от походов и боёв, от обустройства новых застав и непослушания подопечных. Хотелось уже осесть где-то. Взять в жёны молодую девку да и зажить спокойно. Выращивать редис, развести кур, нянькать детишек, скучать по воинской службе, но не возвращаться к ней. Но Дан хорошо понимал, что пока война с Тархтарией не кончится, никто его никуда не отпустит. А так хотелось глотка мирной жизни. Решив, что можно немного отдохнуть, Дан пригладил усы и бородку, прошёл мимо сидящего на полу подопечного и толкнул дверь. Свет ударил в глаза, ослепил на миг. Дан зашагал к гостье, пытаясь разглядеть её получше. Девушка стыдливо отводила взгляд, теребила ручку корзинки и при всём своём стеснении была мила и привлекательна. — Здлжава буд, Мылка, — улыбнулся Дан, подходя ближе. Милка отчего-то передёрнула плечами, но тут же просияла. — Здрав будь, молодец, — пытаясь придать певучесть голосу, пропищал Истр. — Как холжоша ты сегодня, — Дан коснулся выбившихся из-под платка золотистых волос «девушки». «Видят Боги, — подумал Истр, натягивая на лицо улыбку, — мне теперича боязно встретить аримийскую девку. Коли мужик в понёве краше, чем ихние бабы, то немудрено, что они нашенских воруют». — Почто плжишла ко мне? Соскучалас? — Господин Дан, — пролепетала прелестница, отводя взор, — куда вы наших девок уведёте? Ван улыбнулся, провёл тыльной стороной ладони по щеке девушки. — Не бойся, тебя никто не тлжонет. Ты под моей защитой. — А они? — Истр отстранился от руки Дана, всмотрелся в его глаза. Дану это изменение в поведении молодки понравилось. Находя перемены в настроении женщины забавными и милыми, командир скрестил на груди руки. — Тебе жал их? Не надо. Их отвезут в импелжию. Такие девки очен ценятся в моих клжаях. Они станут наложницами господ. Это сытая жизн. Дети от талхталак красивы, они любимы отцами, а таких дочелжей можно выгодно отдат замуж. Милка молчала, сверля его взглядом. Этот острый, въедливый взгляд несколько смутил Дана. — Ты умна, — командир сжал её плечо, второй рукой коснулся подбородка. — В тебе ест что-то мужское. Истр замер, руки похолодели. Неужели он раскрыт? Что делать? А, собственно, на что он надеялся? Неужели думал, что сойдёт за девку, лишь сбрив усы и бороду? — У тебя мужской стелжен, — продолжал ариман, сжимая подбородок и наклоняя лицо Истра к себе. «Стрежень есть… девкам он нравится», — думал Истр, пытаясь унять страх перед грядущим разоблачением. — Мне нлжавятся силные женщины, — прошептал Дан. Пока Истр размышлял, раскрыт он или нет, командир приблизился к наворопнику. Истр почувствовал тепло чужого дыхания, затем последовало прикосновение — Дан целовал его губы. Недоумение сменилось отвращением. Истр едва сдержал рвотный спазм. Губы неприятно холодило от чужой слюны, хотелось немедленно утереть их… а лучше вымыть. Затем захотелось хорошенечко врезать ариману, выплеснуть весь гнев и отвращение на его узкоглазое лицо. «Коли наворопник притворяется кем-то, — голос Роды возник из глубин памяти, напугал не меньше, чем слова Дана, — то должон притворяться до последнего». Истр подавил вихрь чувств, замер. Дабы удержаться от расправы, опустил глаза. — Ты останешься со мной, — шептал Дан, рассматривая вспыхнувший на «девичьих» щека румянец. — Будешь моей. Запах аримана, казалось, прикипел к лицу наворопника. Рука тянулась к губам, дабы утереть их. Но Истр должен был играть свою роль. Роль влюблённой девки. Голову сковал холод, разум пытался унять колотящееся сердце. — Женой? — выдохнул Истр. Дан застыл в изумлении, явно не ожидая такого вопроса. — Женишься на мне? — ухмыльнулся Истр, подняв на командира взгляд. Впервые Истр осознал, что чувствует молодка, у коей против воли вырвали поцелуй. Что же они чувствуют, когда дело не заканчивается поцелуями? Мерзость, грязь, заползающая под кожу. Какова цена за такое действо? Жизнь обидчика? Или статус жены? — Что же ты молчишь? Ты рвёшь мне сердце, господин. Дан не знал, как объяснить бабе, что он оказывает ей огромную честь, делая своей наложницей. Что ариман не может жениться на взятой в плен чужеродной девке. Как объяснить ей, дабы не обидеть и взять молодое тело полюбовно? Дан был из тех редких воинов, кто не видел в изнасиловании женщины ничего притягательного. Крики отчаяния и мольбы рвали его душу. Другое дело извивающаяся плоть, жадно отдающая пыл любви, щедрая на ласки, и стоны наслаждения. Вряд ли всё это случится, если он сейчас скажет Милке, что её удел — раздвигать ноги по его желанию. — Моя Мылка, — зашептал Дан, оглаживая плечи «девушки». — Здес ты будешь моей женщиной. Хочешь, я назову тебя женой? Мой долг — стелжечь новые земли импелжатолжа. Я останус здес, а ты останешься со мной. — А коли тебя отправят обратно? — Истр ухватился за призрачную нить, пытаясь вытянуть больше. — Почто? — ухмыльнулся Дан. — В импелжии на каждом клочке земли по сотне человек, лишние там без надобности. Я останус хранит новые границы. — А вот переведут тебя в другие края. Что со мной станет? Много ли таких сёл, кои теперича аримийскими стали? Уведут меня в полон. — Все селения от Олждоса до Кинсая заняты нашими войсками, — прижав к себе девушку, зашептал командир. — Импелжия разрастается, ничто не сможет остановит нашего Владыку. Мы разделим эти земли, будем хозяевами этих земел. Не бойся, я никуда не уйду. Истр молчал, пытаясь стерпеть прикосновения аримана. Мысли роились в голове, цеплялись звеньями, вытягивались в цепь. «По словам воеводы кинсайской дружины, между Ордосом да Кинсаем десяток селений. Многие из них ещё после окончания прошлой войны стали смешанными, в них уживались тархтары с ариманами. Теперича все они заняты аримийским войском, — думал Истр, не замечая поглаживания Дана. — Так они легко перезимуют. Сёла находятся друг к другу близко, так можно делать вылазки к Кинсаю, не боясь заморозить войско… У нас же две крепости, малый острожек да пара сотен вёрст до ближайшего града. Скверно». Вынырнуть из раздумий заставил голос командира. Дан отстранил от себя Истра, вновь провёл пальцами по щеке. — Тепелжича ты мне скажи, милая. Куда пропадают мои воины? Истр вновь испытал страх быть раскрытым. Почему об этом спрашивают именно его? Не потому ли, что Дан знает, что Истр убивает его людей, а затем топит тела в болоте? — Кикиморы, — наворопник выдал первое, что пришло в голову. Да, он продумывал изначально байку о том, куда пропадают ариманы. Так учила Родослава. Но всё равно не был готов к такому расспросу. — Они весной да осенью зазывают люд. Летом не лютуют, да перед тем аки заснуть — наедаются. А по весне их голод велик, посему никого не щадят. — Ты думаеш, я повелжу? — ухмыльнулся Дан, всматриваясь в голубые глаза «девушки». — То правда, — спокойно проговорил Истр. — Они ночами сладкоголосо поют, оморачивают. От гласов ихних не можно укрыться, коли к кромке леса подойти. Гласы разумом завладевают да манят в топь. Дан провёл рукой по волосам и платку девушки, сжал затылок и поцеловал лоб. Её наивность и робость, резкость черт лица и высокий, по сравнению с его собственным, рост очень нравились командиру. Было в этой молодке что-то необычное. — Не ходи к лесу, Мылка, — шепнул он, отстраняясь, — не слушай нечист. Я волнуюс за тебя. — Благодарствую за заботу, — натянуто улыбнулся Истр, пытаясь побороть соблазн выбить этому ариману пару-тройку зубов. — Я побегу, а то меня бабушка хватится. — Беги, — разжимая объятия, кивнул ариман. — Завтлжа поутлжу навести меня. — Ага, — кивнул Истр, готовясь перейти на бег. Путь до бабкиного дома наворопник преодолел за считанные минуты, голова грозилась разорваться от теснящихся в ней мыслей. Сердце колотило по рёбрам тяжёлым молотом. «Великие Боги, только бы никто из братьев не узнал о моём позоре… Мати, ты видишь меня? Что ты скажешь? Я ношу бабье платье да сманиваю мужиков. Довольна ли ты мной? Моими умениями? Смотри, аки я хорош — Дан уж меня в койку тянуть готов». От последней мысли Истр передёрнул плечами, сплюнул на землю и стал рьяно тереть губы и щёки. Приступ тошноты вновь подкатился к горлу, стоило вспомнить поцелуй капитана. «Всё, срок вышел. Сегодняшняя ночь решит всё».
