Again

Она вернулась. Она часто возвращалась. Может раз в день, может больше. Она была милой, и ее волосы были светлыми и мягкими. Большие круглые глаза, ласковые и широко раскрытые. Когда она говорила с ним, она всегда говорила тихо, как будто пела. Она всегда стояла у кровати, и сегодняшний день не был исключением. Она снова заговорила с ним. — Клахадор… Он ничего ей не ответил. — Куро? Его руки вцепились в простыни. — Клахадор. Он все еще смотрел вниз, не в силах ничего сказать. Он чувствовал, как она хмурится, но не мог поднять глаза. Больше она никогда не говорила. В конце концов, он посмотрел на неё, но слова не пришли к нему. Она хотела, чтобы он что-то сказал? Он не знал. Он покачал головой. Она смотрела вниз с каким-то разочарованием на лице. Была не только она. Там также был мужчина некоторое время, почти все дни. Пожилой, настороженный, хмурый. Он всегда был одет в костюм и галстук. На голове у него были бараньи рога. Он был дворецким. Она всегда одевалась в красивый сарафан. Она была кем-то важным. С ним всегда разговаривали нежно, тихо. Иногда его называли Клахадор. Он не знал, почему его иногда так называли. Он едва осознал, когда они назвали его «Куро». Это было не сука. Или шлюха. Или котёнок. Котёнок. Это смутило его. Почему? Почему это остановилось? Они никогда не прикасались к нему. Сначала он подумал, что это очередное наказание. Но прошли дни, недели с тех пор, как кто-то хоть раз схватил его. Ему давали еды, но он не ел. Её не скармливали ему, не впихивали насильно в глотку. Он пачкал простыни несколько раз, пока каждые несколько часов не приходил дворецкий и не велел ему встать с постели и сходить в туалет. Они узнали, что он хорошо реагировал на приказы. Если ему говорили есть, он ел. Если ему говорили не пачкать постель и пользоваться туалетом, он делал это. Если его помещали в ванну и просили умыться, он это делал. Но когда они ушли, его оставили в комнате, и он превратился в ничто. Он остался в постели. Он не отходил от кровати. Он скорчился на простынях, дрожа от страха, стоило кому-то открыть дверь. Что-то пошло не так. Он не знал, что, но что-то пошло не так. Теперь его тюрьма была другой. На его шее не было ошейника. На его запястьях были повязки, а не ограничители. Они одели его в одежду, но это казалось неправильным. Он никогда не носил одежду. Одежда ему не принадлежала. Шлюхе, годной только для ебли, не нужна была одежда. Он ждал, пока её с него сорвут. Он всё еще был в таком замешательстве. Цепей тоже не было. Никаких наручников. Никаких ограничителей. Тьма больше не овладевала его сознанием, и он не просыпался с ломкой в конечностях. Никто его не насиловал. Его никто не трогал. Никто не заставлял его вставать на колени и не велел принять член себе в глотку. Никто не раздвигал ему ноги и не засовывал вещи ему в задницу, не говорил ему, что ему это должно нравиться. Никто не щупал его член, сильно не щипал его и не говорил ему, что он не кончить, пока ему об этом не скажут. Никто не удерживал его и не тушил сигареты об его голую кожу, оставляя после себя искривленные следы ожогов. Он думал обо всем, что с ним случилось, и задавался вопросом, почему это прекратилось. Он ждал, когда это начнется вновь. Все могло начаться в любой момент, не так ли? В его рту не было постоянной сухости. Горло не болело постоянно. Его губы не были постоянно липкими от секса. Его задница не всегда была наполнена чужой спермой или игрушкой. Почему? Был ли это сон? Было ли это реальностью? Было ли все, что когда-либо происходило с ним, каким-то адским кошмаром? Он собирался вернуться? Ему пришлось бы вернуться. Это была его реальность, и эта передышка от нее не могла быть настоящей. — Клахадор… Она снова произнесла это имя. Она подняла руку, и он отстранился. Это был инстинкт. Это было естественно. Это было единственное, что он умел делать. Она опустила руку, ее движения были медленными. Он услышал, как она глубоко вдохнула и снова выдохнула. — Ладно… ладно… — пробормотала она, произнося и повторяя слова. — Просто поставь его там. Она не разговаривала с ним. Он стоял неподвижно, не в силах даже поднять голову. Человек с бараньими рогами подошел к кровати и снова напрягся, все его тело тряслось, готовясь. Но фигура только отошла в сторону, и раздались легкие, нежные звенящие звуки. Тарелки. Стакан. Человек в чёрном ушел. Она осталась немного дольше. Он смотрел на неё, всё ещё не в силах подобрать слова. — Поешь, пожалуйста. Она ушла. Когда она ушла, он посмотрел, куда поставили поднос. Аккуратные бутерброды из белого хлеба треугольной формы были выстроены рядом друг с другом. Он долго смотрел на еду. — Может быть, мы могли бы вывести его на улицу? Свежий воздух должен быть полезен? — Мисс, всякий раз, когда мы открываем дверь, он съеживается перед нами. — Ты знаешь, что с ним сделали. — Вы знаете, что он сделал с вами. — Ты хочешь сказать, что он это заслужил? — Немногие станут сочувствовать человеку, который пытался их убить. Многим кажется странным, что вы его поддерживаете. — Только посмотри на него. Он не тот. — Он все тот же человек. Возможно, он изменился, но он все тот же человек. Когда он спал, ему снились только кошмары. Поэтому он старался не спать. Вместо этого он часами смотрел на стены. Он наблюдал за светом из окна, тенями облаков и голубизной неба. Он слушал море, наблюдая, как волны разбиваются о берег. Он пытался вспомнить время, когда он был… Но всякий раз, когда он это делал, он только плакал. Он не знал, как он все еще мог плакать. Он посмотрел на свою руку, увидев следы от уколов. Она держит тебя на накротиках. Эта фраза давно укоренилась в его сознании. Он не знал почему, а человека, который сказал ему это, он едва помнил. Он помнил страх и запах дыма, но теперь, когда он был вдали от наркотиков и токсинов в своем организме, его разум очистился. Он по-прежнему уставал большую часть дней, но мог думать. Ему дали время подумать. В этом заключалась разница между этими тюрьмами. Он вспомнил, как попал сюда. Как он был на другом корабле с Соломенной Шляпой, Усоппом и женщиной с темными волосами. Затем он вспомнил, что снова видел ангела. Мальчик с розовыми волосами. Он некоторое время был на другом корабле. Потом он был здесь. Он все еще не был уверен, где это здесь находится. У него было какое-то ощущение, что он был здесь раньше, но он все еще не мог вспомнить когда. Комнаты и стены казались знакомыми, но в то же время чужими. Все было так мило, в пастельных и ярких тонах. Это было красиво. Как она. Здесь жила девушка. Он предположил, что это ее дом. Это означало, что он спал в кровати, которая принадлежала ей. Что он занимает ее место. Это тоже почему-то казалось неправильным. Он не был уверен. Как долго она собиралась позволять ему оставаться там? Погодите. Сколько времени он провел в этой комнате? Ошейник на его шее исчез, как и постоянный звук цепей и кандалов. Он все пытался вспомнить, что было до этого, до этой участи клиентов, страха и темноты. Он все еще не мог. Выглянув в окно, он увидел мягкий свет луны. Однажды ночью его потянуло к ней, и каким-то образом он нашел в себе силы встать с кровати. Пол был холодным для его босых ног, занавески развевались от ветра, отражаясь серебром. Он посмотрел вверх, увидев полумесяц. Разве не было чего-то, что он должен был помнить? Она снова стояла у его кровати. Она была милой. Он всегда думал об этом, когда видел ее. Она улыбнулась. Она что-то сказала ему. — Привет. Нет ответа. — Привет. Глаза подняты, движения рваные. — Эй, сука. — Шлюха. — Мило, да? Он покачал головой. Нет. Она ничего ему не говорила. Он знал это. Он знал это. Он проглотил страх, его тело все еще тряслось. Пальцы теребили листы. Он не мог поднять голову, чтобы посмотреть на нее. Но… Всё было хорошо. Всё было в порядке. Он больше туда не вернётся. Он знал. Это была не та кровать. Это была не та комната. Он был… Он был не там. Она не будет причинять ему боль, пока он не продолжит понимать. Почему? Они делали это до этого. Он помнил. Она попыталась поднять его с кровати. Он поднялся. Он остановился на момент, пытаясь не злить её. Он делал то, что она хотела, чтобы он делал. Он сделал шаг вперёд. — Куро. — Котёнок. — Капитан. Нет. — Нет… пожалуйста. Он был на коленях. Он упал на пол, обнимая её ноги. Его дыхания было прерывистым, его сердце готово было выпрыгнуть. Он вновь вспомнила это слово, единственное слово, котороетон знал. янет. Он повторяет его вновь и вновь, вновь и вновь. Нет. — Клахадор! Его тело дрожало, чувствуя ограничители, которых не было. — Шшш… Шшш… всё в порядке. Всё в порядке. Что это значит? — Я не собираюсь причинять тебе боль. Что? — Я не прикоснусь к тебе, пока ты не скажешь, что всё в порядке. Что? — Обещаю. Больше никто тебя так не тронет. Обещаю? Его желудок болел, будто его рвало, но он ничего не могло выйти. — Я… я это заслужил. Он сделал это, не так ли? — Я не предназначен ни для чего другого. Он не был. — Ты… ты должен был оставить меня там. Это должнр иметь. Иметь смысл. — Шлюха. Слово вырвалось у него изо рта. Она сделала паузу. — Я… шлюха. — сказал он. Шлюха. Дыра. Сучка. Он склонил голову ниже и обхватил себя руками, так как хотел стать меньше. Если бы он стал меньше, то они не смогли бы вновь причинить ему боль, вновь прикоснуться к нему, вновь и вновь разбирать его по кусочкам. Он чувствовал, как его сердце колотится где-то в горле, и все его тело дрожит. Он схватился за голову, заткнул уши, потому что не хотел слышать их смех и крики, их руки по всему телу, ощупывание всего его тела. И все же она не паниковала, как он. Она была спокойна, её голос был нежным и мягким. Почему она всегда была такой нежной? Почему она всегда относилась к нему не так, как он того заслуживал? — Клахадор, всё в порядке. Просто дыши. Она говорила. Он слушал. Она была устойчива. Он не был. Она была добра. Он не заслужил доброты. Он вздохнул. Один дрожащий вдох, за которым следует выдох. Глубокие, отчаянные глотки воздуха. Она была с ним на земле, стоя на коленях. Ее юбка была сложена на полу, пальцы касались земли. Она не должна этого делать. Она не принадлежала земле, как он. Она была слишком красивой, слишком нежной. — Просто дыши. Она повторяла и продолжала повторять. Ее пальцы были растопырены на полу. Рука поднялась, но лишь чтобы заправить светлые пряди волос за ухо. Он вздрогнул, и она замедлила движения. Я не прикоснусь к тебе, пока ты не скажешь, что всё в порядке. Она сказала это. А он… Он… Он хотел, чтобы она… — Могу ли я… Ты можешь… Слова звучали в его голосе хрипло. Чуть выше шепота, почти слов вообще. Она посмотрела на него, наклонив голову в поисках связи. Её глаза были светлыми, большими и ясными. Её взгляд был подобен оконному стеклу для внешнего мира. Она была такой милой, как ангел. — Можешь подержать? Она кивнула. Руки дрожали, когда он протягивал их. Её, маленькая, изящная приподнялась навстречу его. Они держались за руки, а он, невозможно, молчал. Сердцебиение в его горле стихло, а глотки воздуха превратились в медленные, неустойчивые вздохи. — Все в порядке. Сказала она. — Вы в порядке. — повторила она. Он слушал. — Я же говорил вам, мы не можем ему помочь. Мы должны сдать его морским пехотинцам. — Чтобы они просто бросили его в другую тюрьму? Он никак не выживет. — Для таких, как он, другого пути нет. — Ему просто нужно время. Он начал восстанавливать чувство собственного достоинства. Он узнал, что пока он не паникует, она счастливее с ним. Громкие звуки по-прежнему выводили его из себя. Он по-прежнему отказывался выходить из комнаты, но теперь больше времени проводил, глядя на балкон и в окна. Он мог говорить, когда к нему обращались. Он мог отвечать на вопросы, если они не касались ничего о его жизни до или времени заключения. Разговоры по-прежнему были сложными. Он не говорил много слов, и было похоже, что он не мог вспомнить еще много. Простые да. Несколько нет. Он мог покачать головой или кивнуть. Он был склонен колебаться. Он все еще чувствовал, что в любой момент все вернётся на круги своя. Сегодня она снова была у его постели. — Хорошая погода, не так ли? — спросила она. — Да. — сказал он. Он просто должен продолжать радовать ее. Оставляйте её счастливой. Это было нормально. Он мог это делать. Она никогда не делала ему больно. Она повернулась к окну и слегка кивнула. — Ты хочешь выйти? Выйти. Он смотрел. Он не знал, какие слова ей сказать. Казалось, она поняла его замешательство. Её плечи опустились вниз, ее рука потянулась к его, касаясь его пальцев. — Всё в порядке. Мы можем прогуляться на улице. Вместе. — Да. — Он сказал быстро, слишком быстро. И все же её лицо сияло. Она была счастлива. Он сделал её счастливой. Он встал с кровати, ноги были слабы, но стоять он мог. Она протянула ему трость. Он еще не мог быть устойчивым сам по себе. Она шла впереди, а он следовал за ней. Но подойдя к двери, он остановился. Погодите. Он не должен был уходить. Я не могу уйти. Ты врешь. Он закрыл глаза, увидев скрюченную фигуру на полу. Это был не он, это был не он сегодня. — Мне жаль. — сказал он. — Эй, помни. Это я. — Она улыбнулась. Нежно. Он сделал шаг в дверь. Не было немедленного удара хлыстом, который втянул бы его обратно. Никакие голоса не кричали на него, говоря ему, что он сделал что-то не так. Он мог уйти. Приятно пахло. Снаружи. Солнце было ярче, чем он помнил. Повсюду было много цветов. Там была трава. И деревья. И все было так зелёно. Солнечный свет согревал его кожу. Воздух казался чистым, ветер усилился, и он чувствовал его на своей голове сквозь волосы. Она повела его по дорожке. Он шёл с ней, ничего не говоря, но он был счастлив быть там с ней. Но вскоре они наткнулись на старую женщину на дороге. Она стояла сгорбившись, держа на сгибе руки корзину с яблоками. Они слышали, как она приближалась, по тому, как она напевала. Старушка обратилась к нему. — Ах, мистер Клахадор! Вы вернулись! Он был в замешательстве. Он кивнул, не зная, что еще ему делать. Он остановился, его тело тряслось. Кая ответила за него. — О, он тоже рад видеть вас снова, миссис Транниш! В последнее время он немного приболел, поэтому голос у него хриплый. — Ах, ну, я надеюсь, что он скоро поправится! Приятно снова видеть старое лицо! Старушка ушла. Куро отчаянно посмотрел на Кайю. Девушка кивнула в ответ с относительно нейтральным выражением лица. Он почувствовал, что дрожит. Это было самое близкое, что она когда-либо нахмурилась. Он не делал её счастливой. Он не заставлял её… — Было легче сказать им, что ты ушел. Он ничего не сказал. Он посмотрел вниз, пытаясь сосредоточиться только на самой земле. Он ушёл. Это означало, что он был там раньше. Так долго он отталкивал воспоминания, пытаясь вспомнить. Потому что пока он это делал, он думал, что она будет счастливее с ним. Воспоминания не были хорошими. Каким-то образом он знал это. Больше она ничего не сказала. Они продолжили прогулку вместе. — Это более чем отвратительно, более чем позорно, как ты оказываешься жертвой во всей этой неразберихе. Дворецкий сказал ему это. Человек с бараньими рогами хмурился.Отвращение. Он остановился. Он не знал, что сказать, если вообще мог что-то сказать. Он просто ходил по коридорам. Они только что столкнулись друг с другом, а затем эти ядовитые глаза посмотрели на него и сказали такие вещи. Он как будто забыл, как дышать. В груди стало тесно, и в комнате стало холодно. Его окружение начало вращаться, расплываться. Он упал на пол. Он схватился за грудь, желая воздуха, но не зная, как его получить. Ему было жарко, ему было холодно. Края его зрения потемнели. Он чувствовал твёрдый пол на своих коленях. Он вспомнил, что заслужил лежать на полу. Жертва? Он был жертвой? Что это значит? Он не знал. Он не знал, что это значит. Он не знал, что он сделал. Он не мог вспомнить, но дворецкий вспомнил. Человек стоял над ним, глядя вниз на беспорядок, который он был на земле. — Мерри! Что случилось? Она оказалась рядом с ним, внезапно появилась, и он хотел обнять её, но его руки слишком сильно дрожали. — Ничего необычного, просто его обычное падение на пол. — Это не игра, Мерри. Он… он чувствительный, ты знаешь это. — Конечно я знаю. В конце концов рукопожатие нашло её, держась так крепко, как только мог. Но резкие слова Мерри всё ещё причиняли боль, боль пронзала его грудь. Она призвала его дышать, и он сделал это. Он пытался. Его глаза не могли встретиться с человеком с бараньими рогами, но пересохшие губы искали слова, чтобы сказать. Он должен был что-то сказать. — Что… что я сделал? Были ли эти слова его собственными? Он замолчал, дворецкий тоже. Они оба смотрели на него. Он мог почувствовать капли слёз. Как она мог сказать что-то подобное? Когда его слова не имёт значения, когда он всё ещё не заслуживает доброты. Когда этот человек был прав, что он только играл жертву, когда… — Мерри… — сказала она Мерри долго ничего не говорил в ответ. Он боялся, что ничего не ответит. — Ты знаешь, что ты сделал. Мужчина просто ушёл. Его шаги эхом отражались от стен. Они несколько раз ходили в город. Она брала его за покупками. Она брала свою корзину, наполняла ее товарами с рыночных прилавков и мягко подталкивала его следовать за ней. Горожане смотрели на него и улыбались. Он чувствовал на себе их взгляды и ни разу не улыбнулся в ответ. Он не знал, как, если должен был. Он задавался вопросом, было ли неправильно, что он был с ней, пока она была в городе. Выглядел ли он странно? Был ли он слишком медленным? Его сильно трясло? Он слишком боялся задавать вопросы. И она лишь нежно улыбнулась ему, когда он посмотрел на нее неуверенно. Прогулки иногда утомляли, особенно если она долго отсутствовала. Она никогда не просила его нести что-либо, но однажды он поднял руку и вызвался. Её удивление было заметным, и она позволила ему нести корзину. Он продолжал носить её с того дня. Однажды все в городе, казалось, о чём-то говорили. В гавани стояла большая лодка. Морской корабль. Когда они услышали, кто это, он понял, что она смотрит на него с беспокойством. Он не мог сказать ей ничего значимого. — Может быть, ты просто подождешь здесь, за городом. Она предложила. Он кивнул и сделал это, глядя, как она уходит. Прошло несколько мгновений, и он ждал. И тут он увидел приближающихся к нему людей. Группа. Цифры. Он смотрит вниз, зная, что его не заметят. Высокие, шумные, дерзкие и… Морские пехотинцы. — Ой, я тебя знаю. — Ты котёнок. — Привет, хорошенький котёнок. — Почему бы нам не повеселиться. Это происходит слишком быстро. Он не кричит. Он не может бороться. Он не уверен, как это делать. Когда его схватили за руку и потащили прочь, он не знал, что еще ему делать. Клиенты. Свет покинул его глаза. Это было оно. Это было то, что он снова заслужил. Он снова устал. Его мысли были где-то в другом месте. Где-нибудь еще. Тебя трахнут, и это все, на что ты годен. Они удерживали его. Трава была грубым одеялом на его спине. В ушах звенел их болезненный смех. Он не боролся с этим. Он позволил этому случиться. Его можно было использовать, вот и все. Они стянули его штаны, сорвав с него ткань. Это имело смысл. Это имело ужасный смысл. Его тело помнило. Руки побежали вверх по его животу и бедрам, исследуя, желая, нарушая. Им было жарко. Ему стало жарко. Он начал хныкать, но чья-то рука закрывает ему рот, пальцы исследуют его и проникают внутрь. Он видит силуэт солнца над мужчиной. И тут он вспоминает. Он дышит кровью. Он на коленях. Над ним фигура. Соломенная шляпа. Тёмные глаза. Злой. Ненавистный. Он ранен. Он ранен. Их окружают тела. Он знает, что с его командой покончено. Мечник с тремя мечами стоит в стороне. И этот ублюдок, идиот… Усопп. Усопп его имя. Он тоже там. Они все смотрят на него. Усопп. У них есть все основания его ненавидеть. Они делают. Губы коснулись его собственных. Язык вплетается в его рот, проталкиваясь мимо языка. Это не поцелуй. Это пожирание. Он хочет хныкать. Он хочет умолять, но его горло сжимается, а голос застревает где-то в горле. Во рту онемело. Руки все еще держат его, и он все еще сильно трясется. — Он тихий. — Ты бы предпочел, чтобы он кричал? — Он не особо сопротивляется. — Это потому, что ему это нравится. — Да, это потому, что он хорошая шлюха, которая знает свое место. — А теперь раздвинь мне ноги, шлюшка. Рука тянется к пространству между его ногами. Конечности касаются внутренней стороны его бедер, заставляя его вздрагивать, заставляя его дрожать. Он раздвигает ноги, как ему говорят, даже когда они разводят их ногой. Он слушает, потому что это всё, что он может сделать, всё, что он знает. Они правы. Он шлюха. Шлюха. *Сначала он не понимает, что это за маленькая коробочка, которую он ей дает. Он длинный и прямоугольный, и он прекрасно ложится в его руки. Милый бант и веревочка связывают его вместе. Она смущенно улыбается ему. Длинные светлые локоны ниспадают ей на плечи. Её улыбка всегда нежна, всегда доверчива к нему. Она не должна доверять ему. Открыв его, он находит пару простых очков в металлической оправе. — Что вы думаете? — спрашивает она. Он кивает головой, лжет. — Они замечательные. — говорит он.* Было ли это действительно ложью? Он не знает. Воспоминания всплывают на поверхность, ошеломленные между размытыми фигурами и слезящимися глазами. Рот опустился ниже, оставив следы под подбородком и на шее. Его собираются съесть заживо. Они ничего не оставят. Руки щиплют его соски, растирая и вытягивая их, заставляя их напрячься. Он чувствителен, его трясет, и он задыхается, когда понимает, что плачет. Он плачет. Ему страшно, но он не может перестать думать о ней. — Кая…- Он шепчет её имя. — К-Кая… Где она была? Разве она не обещала, что с ним больше ничего не случится? Она солгала? Она солгала. Её там не было. Это происходило вновь, а её там не было. — Ах, смотри, он зовет свою девушку. — Да, это мило. Рука начинает с растирания его члена, затем захватывает его яйца и сжимает. Он чувствует тупую силу, толкающую его дергающуюся дырочку. Он слишком напряжён, и он знает это. Его даже не подготовили. Будет больно, когда они проникнут в него, и им всё равно. Они хотят причинить ему боль. — Клахадор! Как будто мир останавливается, когда он слышит её голос. Это не сон. Почему-то он это знает. Это слишком реально. С ней кто-то выше её. Теёмные глаза. В воздухе витает запах дыма. Руки на нём исчезают, а окружающие его тела отстраняются. Он валяется на земле. Крики и суматоха, и он не понимает, что происходит, но вдруг она рядом с ним. На полу валяются осколки стекла и металла, осколки раздавлены под его ногами. Полумесяц висит высоко в небе, когда он смеется, эхом отдавая гнусное кудахтанье в тишине. Тени сливаются с серебряным светом, и жажда крови поднимается высоко в его груди. Лезвия, образующие его пальцы, слегка колеблются, с краев стекает малиновая капля. Тело Мерри тоже лежит под ним, лежащее в темнеющей луже красного цвета. Он закончил. Он покончил с этим. С притворством, с ложью, вот кто он. Он монстр. Она над ним, там, где должна быть луна. Её глаза расширились от беспокойства, и она тянется к нему, но он отстраняется. Кто кого ненавидит? Голоса до сих пор эхом отдаются на заднем плане. — Все вы, парни! Что, черт возьми, вы делаете? — К-коммандер! Сэр, мы… — Убери их с глаз моих! — Подождите, он же пират! Но вскоре голоса стихают, и он может сосредоточиться только на ней. Её слезящиеся глаза начинают формироваться по краям. Её пушистые светлые волосы, ниспадающие на плечи. Бретельки её платья лежали растрепаны, неровно. Она стоит на коленях в траве рядом с ним, не заботясь о пятнах на своей одежде или складках на ткани. Она бормочет слова, извинения и вещи, которые он едва понимает. — Ты в порядке? Пожалуйста, ответь мне. Его губы дрожат. Он не может ответить. — Пожалуйста, мне очень жаль. Я никогда не должен был покидать тебя. Он знает, что тоже плачет. — Я так виновата. — говорит она. Это было не так, как должно было быть. Его тело все еще отдаляется от неё. Он не может причинить ей вред, и он не может её запачкать. Он монстр, который лжёт, шлюха, которая раздвигает ноги. Она не может ему помочь. Она не должна ему помогать. От него не осталось ничего, что могло бы помочь. Она продолжает: — Все в порядке. Это я. Он глотает. Она не может понять. — Я помню. — тихо говорит он. — Я помню, что я сделал с тобой, с Мерри, со всеми. Она останавливается. Её молчание беспокоит. Она открывает рот, чтобы сказать что-то, но из этого ничего не выходит. Он сделал это сейчас. Она не поможет. Она не должна была помогать. Она оставит его там, в грязи. — Поговорим позже. — Она сказала. — Просто возьми его, малыш. — Что? — Ты меня слышал. Возьми его. — Почему? — Я видел много мужчин в своей жизни, много пиратов. Этот человек совсем не похож на них. — Он…. — Этот бедный ублюдок, он повидал и похуже ада… и он больше туда не вернется. Когда они возвращаются домой, он следует за ней. Но они останавливаются у входа, лунный свет падает серебром на пол. Он смотрит вниз и видит осколки стекла из своих воспоминаний, кровь людей, которых он ранил, следы лезвий от своих рук. Он останавливается, не в силах справиться с тяжестью в груди. Он просто стоит, трясётся. И она видит. Она поворачивается к нему, задавая вопрос, но замолкает: — Они не… Он поднимает голову, понимая, что она имеет в виду: — Ты… появился раньше, чем они… Он не знал, что чувствовать. В тот темный, ужасный момент он подумал, что она бросила его. Он назвал её имя. Он хотел, чтобы она помогла. И тут она появилась. Даже когда он солгал ей, она все равно сдержала свое обещание. — Я ненавидела тебя. — она сказала. Он молчит. Он до сих пор ничего не может ей сказать. — Самое долгое время я ненавидела тебя. Я не должен была тебя жалеть. Когда она сказала, что заставит тебя исчезнуть, я никогда больше не хотел тебя видеть! — Её руки сжимаются в кулаки, глаза слезятся, когда она повышает голос, но она отказывается смотреть на него. Не с этим признанием. Его ноги слабеют с каждым словом, когда до него доходит осознание. Она причина всего. Она причина темноты ночи, которая украла его и бросила в эту комнату, связала его и позволила монстру за монстром опустошать его. Но она не может быть причиной того, что он шлюха, которая умоляла об этом. — Но она не сказала мне, что с тобой будет. — Её голос дрожит. — Тогда… Потом ты вернулся. Ты вернулся таким. И я хотела тебя ненавидеть, но я, я не могла. Он до сих пор не может найти слов, чтобы сказать. Нет ничего, что можно было бы сказать, чтобы сделать это лучше, не так ли? — Мне жаль. — говорит он. — Мне тоже жаль. — отвечает она. Долгая пугающая пауза. Даже если нечего сказать, он ей что-то должен. Он не знает что, но раз он причинил ей столько боли, он должен что-то сделать. — Я… должен уйти. Я только… причиняю тебе боль. Это решение. Должно быть. — Я не хочу, чтобы ты уходил. Она сказала. — Но я… — Я не хочу, чтобы ты уходил. — повторяет она. — Но я сделал тебе больно, я солгал тебе, я… — Он снова сбит с толку и не может объяснить почему. После всего, что он сделал, она сделала, не лучше ли было бы вообще прекратить это? — Тебе сейчас больно. Тебе больно. Что она говорит? — Пострадавшие люди не должны оставаться одни. Что это значит? Он достаточно плакал сегодня. По крайней мере, он так думает. Но когда она поворачивается к нему и ее руки тянутся к его, он понимает, что снова плачет. Он не отстраняется от нее. Дни проходят. Он больше помогает по дому. Уборка, готовка, организация. Теперь он может ходить без трости и редко дрожит. Он до сих пор ходит с ней на рынок минимум раз в неделю. Он любит читать большую часть дней на улице, на балконе, где он может видеть море на горизонте, сверкающую синеву, которая длится вечно. Ему нравится ветер в его волосах, и он позволил им немного отрасти. Иногда она сидит с ним на улице, и они вместе пьют чай. Она учится на врача. Несмотря ни на что, у него все еще бывают моменты… мрачности. Кошмары по-прежнему будут преследовать его. Мерри все еще хмурится. Иногда он до сих пор сомневается, что это его реальность, что однажды он снова проснется в этой обшитой деревянными панелями комнате, пропахшей сексом и сигаретами. Но шрамы давно сошли, а он до сих пор не очнулся. Однажды днем ​​он чистит свои очки для чтения, когда она появляется рядом с ним с маленькой корзиной цветов в руках. Она улыбается, они обмениваются любезностями, а потом она говорит, что хочет отвезти его в какое-нибудь особенное место. Они уходят, и погода идеальная. Прогулка приятная, и он слушает ее напевную мелодию. Он замечает, что она ведет их куда-то не в город и не на рынок. Это в стороне, тише. И тут он видит пару одиноких надгробий вместе. Из своей корзины она достает небольшой букет цветов и кладет их между маленькими надгробиями. Он неловко стоит в стороне, не понимая, зачем она привела его сюда. — Ты ему всегда нравился. — сказала она. Он ничего не говорит в ответ. Он держит руки близко к себе, пытаясь скрыть их дрожь сжатыми кулаками. Он воздерживается от утверждения, что ее отцу всегда нравилась только ложь, которую он говорил. — Мне всегда было интересно, были ли они частью твоего плана, убил ты их или нет. Он поднимает голову, словно собираясь ей ответить, но не может ничего сказать. — Но, в конце концов, это действительно был просто несчастный случай. — Она продолжает, вставая с могил. Она начинает уходить, даже проходя мимо него. — Я рада, что ты вернулся. — её улыбка нежна, когда она поворачивается, чтобы посмотреть на него. Он все еще молчит, кивая ей, и вместе они возвращаются в дом.