Туманная радуга

Каждый день был как в тумане. Одно и то же: просыпаешься, отливаешь, чистишь зубы, смотришь на своё отражение — на это лицо, которое будто бы что-то должно тебе сказать, но молчит. Шинсо смотрит в уставшие фиолетовые глаза и смотрит сквозь них. Было такое уже. Это зеркало, этот угол, этот свет. Или нет?.. Хитоши выходит в общую комнату, где уже сидит Токоями, сверлящий его взглядом. Ну и о чём поговорим сегодня? — Доброе утро, — здоровается Шинсо, присаживаясь рядом на длинный кожаный диван. — Взаимно, — тянет неохотно Токоями, отворачивая взгляд в сторону имитации окна. Окон здесь нет и не будет: здание находится под землёй. На стенах — панели с подсветкой, имитирующие то рассвет, то полдень, то вечер. Неплохо сделано, если не знать, что это ненастоящее. Шинсо знает. Шинсо коряво улыбается, когда видит несущуюся навстречу Кьёку. Ну наконец-то, хоть с кем-то можно поговорить. Может, даже музыку послушаем, если разрешат. Им всем промывают мозги почти каждый день, чтобы эффект был таким же, как у Шиндо Йо — самого покорного из всех. Шиндо был великим творением докторов Гараки и Киоку: старше остальных на полтора-два года, первый из испытуемых, и потому самый обработанный. Каждый вечер после ужина он собирает ребят в общий круг и толкает свои учения: важно слушать маэстро, который вот-вот приедет посмотреть на них. Говорит о том, во что уже давно верит стопроцентно: Все-За-Одного — величайший человек, несущий важную миссию спасения человечества. Каждый день детям дают доступ только к самому жестокому, что есть в мире: фильмы, книги и журналы о войнах, экологических и техногенных катастрофах. Крутят кино про убийц и террористов, убивающих в удовольствие. Всё это лежит аккуратными стопками на журнальном столике в общей комнате — обычные с виду книги, обычные журналы, только страницы внутри пахнут пожарами и расстрелами. Отряд специального назначения, который Сошио с Гараки именовали «Стражами», недоумевает: как же такое могло случиться? Как люди довели себя до такой болезни? Гараки назвал эту болезнь скудоумием. Теперь дети называют её так же. Люди больны. И болезнь эта — скудоумие. Шинсо внимательно наблюдает за самым подозрительным членом их отряда — Шото Тодороки. Тот слишком капризен: как и к Инасе Йоараши, к нему применяли большое количество дозировок. Из-за этого он был самым напичканным здесь. Дети знают, что обязаны каждый день проходить необходимые процедуры и, по ситуации, беседы с Киоку. Нужно, потому что они все — не люди. Специально выращенные существа по человеческому подобию, но не рождённые по-настоящему. Так здесь думают все. Все, кроме Инасы Йоараши. — Нас водят за нос! — его водолазка разорвана в лоскуты. Парень выбегает из процедурного кабинета и несётся по коридору к залу, где обычно проводит время спецотряд. — Ну же, вспомните уже наконец! Ураган поднялся раньше, чем кто-либо успел среагировать. Инаса использует причуду во всю мощь — беспорядок нарастает мгновенно: работники и простые сотрудники разлетаются в стороны, Куроиро с Фумикаге едва успевают скооперироваться и отскочить, пока в них летит журнальный стол. Книги с жуткими обложками разлетаются по комнате, хлопая страницами. Шото бросается к Инасе и пускает в него лёд, который Инаса сразу же дробит своим ветром, не давая замуровать себя. — Думаешь, твой лёд остановит меня?! Вы все… мы все здесь не по своей воле! Вспомните уже! Они с нами что-то делают! Каждый день! По спине бегут мурашки, и волосы на затылке медленно поднимаются, когда Шото замечает выражение лица Инасы: тот смотрит куда-то за него. Парень оборачивается — и презрительно осматривает Сошио Киоку, который держит палец на спусковом крючке пистолета и неодобрительно качает головой, поражая буйного подростка пугающе решительным взглядом, за котором гремучей смесью смешались разочарование и обида. К этому времени на шум подтянулись все участники спецотряда — оглядывают учинённый бардак вопросительно и молча. — В центр зала, — Киоку надвигался на Инасу, выгоняя его из коридора в общую комнату. Как же тут отвратно. Белые стены, белая мебель — всё стерильное, как операционная, только вместо запаха крови здесь пахнет лекарствами и чем-то сладковатым, что Шинсо давно научился ненавидеть. Такое ощущение, что правды попросту не существует, пока они заперты здесь и не видят земли своими глазами. Шинсо давно это заметил. А ещё заметил, что ему тоже не нравится ходить на все эти процедуры, и что мысль о том, что они выращены искусственно, вызывает что-то странное. Сомнение? Это оно? Но Хитоши мог только думать. Однажды он сказал что-то Тодороки… уже не помнит, что именно. Зато помнит, как после этого его сразу же забрали на приём к Киоку. И в голове всегда было шумно. У них всех. Они чувствовали что-то странное — и молчали, боялись. Доктор просит всех детей выстроиться в ряд, а Инасе приказывает оставаться на месте, иначе выстрелит. — Ребята, повторите-ка ваши мантры? К чему вам слушать этого? — он повёл пистолетом в сторону Инасы. — Все. По очереди. Ты первая, Киноко. Девушка с пушистыми тёмно-рыжими волосами послушно произнесла то, что доктор просил повторять и без того каждый день: — Я — Киноко Комори. Мне пятнадцать лет. Я была взращена в нашей Обители истины, чтобы следовать положенной заранее цели — освобождению мира от зла человеческих причуд. Я — часть моей команды. Я помогаю правильным людям. Я буду слушаться своих хозяев. Я буду следовать своей цели до самого конца. — Отлично! Умница! Монома, теперь ты! — Я — Нейто Монома. Мне пятнадцать лет. Я был взращён в нашей Обители истины, чтобы следовать положенной заранее цели — освобождению мира от зла человеческих причуд. Я — часть моей команды. Я помогаю правильным людям. Я буду слушаться своих хозяев. Я буду следовать своей цели до самого конца. Сошио Киоку довольно ухмылялся, даже не удосуживаясь прятать истинных чувств — извращённого наслаждения от этого процесса. Шинсо смотрел на эту улыбку и понимал, что не может её расшифровать. Не надменная — что-то хуже. Что-то, от чего хотелось отвернуться. Шинсо давно заметил, что задумывается о проблемах гораздо глубже и радикальнее других. Постоянно анализировал поведение всех вокруг и очень сильно переживал, как бы снова не сказать лишнего — за что снова станешь напичканным. И всё-таки… быть выращенными здесь? Окей. Допустим. Но… разве мы не должны отличаться от людей? А чем мы вообще отличаемся? Могу ли я задать такой вопрос Сошио? Могу ли я задать его прямо здесь? Чёрт, нет. Они снова что-то сделают. — Следующий, — приказывает доктор, внимательно всматриваясь в Инасу, на висках которого уже выступили первые капли пота, медленно сползающие к скулам. — Я — Кьёка Джиро. Мне пятнадцать лет. Я была взращена в нашей Обители истины, чтобы следовать положенной заранее цели — освобождению мира от зла человеческих причуд. Я — часть моей команды. Я помогаю правильным людям. Я буду слушаться своих хозяев. Я буду следовать своей цели до самого конца. Шинсо невольно переводит взгляд на руки Инасы. В порыве ярости, ещё в кабинете процедур, тот разорвал свою водолазку — и теперь видно всё то, что одежда скрывала. Синяки. Укусы. Следы от ремней. Кожа, которой давно не давали зажить как следует. Шинсо ловит себя на мысли, что перед сном тоже иногда осматривает своё тело — и ужасается, как больно сгибать локти, а места у вен все исколотые, никак не успевают зажить. А что, если нас специально так одевают? Символично обличить стражей в белые одеяния, чтобы выделить чистоту и непорочность среди человеческого разноцветного хаоса, это вполне логично, но… Специально скрыли обзор на наши искалеченные руки и ноги? Или случайность? — Следующий! — Сошио дышит прерывисто. — Я — Шихай Куроиро. Мне пятнадцать лет. Я был взращён в нашей Обители истины, чтобы следовать положенной заранее цели — освобождению мира от зла человеческих причуд. Я — часть моей команды. Я помогаю правильным людям. Я буду слушаться своих хозяев. Я буду следовать своей цели до самого конца. Хитоши стоит последним в шеренге. Ждёт своей очереди. Стоит ли спросить, чем именно мы отличаемся от людей? — Дальше, — Киоку игриво крутит пистолет в руке, не отрывая хищного взгляда от Инасы. Инаса Йоараши хочет использовать причуду — и у него всё получится, если только его поддержат. Он выжидает момента, когда доктор отвлечётся хоть на секунду. Внутри — дикий страх чего-то неизвестного. Не страх боли, не страх наказания. Страх, который старше всего этого — тот самый, что гонит животное прочь от огня ещё до того, как оно поняло, что это огонь. Инстинкт самосохранения. Именно поэтому он — самый что ни на есть настоящий человек. Если бы Хитоши только знал, что они все способны испытывать подобное: то, что доктора пытаются подавлять уколами; если бы только знал, что инстинкт самосохранения не перебить никакими лекарствами; если бы только почувствовал его сам — то сразу бы всё понял. — Я — Фумикаге Токоями. Мне пятнадцать лет. Я был взращён в нашей Обители истины, чтобы следовать положенной заранее цели — освобождению мира от зла человеческих причуд. Я — часть моей команды. Я помогаю правильным людям. Я буду слушаться своих хозяев. Я буду следовать своей цели до самого конца. — Просто прекрасно, дальше! Инаса Йоараши стиснул зубы. Поверни уже свою башку в сторону, эй! — Я — Йо Шиндо. Мне пятнадцать лет. Я был взращён в нашей Обители истины, чтобы следовать положенной заранее цели — освобождению мира от зла человеческих причуд. Я — часть моей команды. Я помогаю правильным людям. Я буду слушаться своих хозяев. Я буду следовать своей цели до самого конца. Хитоши смотрел на доктора, который пристально всматривался в Инасу. Зачем он это делает? Если Инаса говорит правду — что с нами делают что-то непонятное — почему бы просто не забрать его и не усилить действие препаратов? Что с нами делают? Что конкретно? Не понимаю… Не могу вспомнить! Но в любом случае — это неправильно, что на своё творение Сошио наводит пистолет. Неправильно! Неправильно?.. В ушах было шумно. Хитоши хотел закрыть их руками, чтобы хоть на время перестать слышать это страшное шипение внутри головы, но подумал, что резкие движения рук могут спровоцировать выстрел. Может быть, даже в него самого. — Замечательно, Шиндо. Следующий. Сошио всеми силами пытался дать шанс остальным детям на игнорирование этой нелепости. Не создавайте мне проблем, детишки, ну же. — Я — Шото Тодороки. Мне пятнадцать лет. Я был взращён в нашей Обители истины, чтобы следовать положенной заранее цели — освобождению мира от зла человеческих причуд. Я — часть моей команды. Я помогаю правильным людям. Я буду слушаться своих хозяев. Я буду следовать своей цели до самого конца. И с ним явно что-то было не так. Шото тоже иногда совершал странные выходки и заводил странные разговоры — остаточные образы которых держатся в голове Шинсо, словно под закрытым замком. Внезапно Хитоши пробила мысль. А что, если это всё помню только я один? Помню что-то странное, когда кто-то из членов нашего спецотряда говорил бессвязные вещи, вселяющие странные доводы о происходящем? Что, если только я помню? Ведь все они выглядят обычными — будто бы ничего никогда не было. Будто бы не помнят, что мы с Шото однажды чуть не подрались, когда поссорились из-за чего-то. Помнит ли об этом сам Шото? Его лицо не проявляет эмоций, и спросить никак. Что же делать? — Шинсо, что же ты молчишь? — Сошио смотрел прямо в душу. Его яркие голубые глаза искрились безумием и желанием услышать желаемое. Безумный, яростный взгляд. Да, Сошио ненавидел Шинсо точно так же, как и Инасу, и выстрелил бы в обоих хоть сейчас. Сошио подозревал, что этого парня не так просто взять под контроль памяти: он имеет сильную причуду, точно так же влияющую на чужое сознание.

* * *

Флэшбэк

* * *

— Хитоши Шинсо, причуда — контроль разума. Ты реально сейчас хочешь сказать, чёрт возьми, что мне придётся работать с этим ребёнком? Ты в курсе вообще, что с такой причудой стоит большой вопрос насчёт его вербовки? — А ещё с такой причудой мы сможем много куда проникнуть и много чего похитить! Например, те самые ампулы, необходимые для увеличения силы причуд… Слушай сюда, Сошио, ты ведь не собираешься расстраивать маэстро, становясь размазнёй? Или ты испугался какого-то ребёнка? — доктор Кюдай ехидно откинулся в кресле, пронизывая коллегу неодобрительным и одновременно побуждающим взглядом. — Я? Испугался какого-то ребёнка? Смотри, чёрт тебя дери, чтобы тебе потом это в проблемы не вылилось! Я сделаю всё, что нужно, чтобы завербовать его! Понял? Я просто говорю, что человеческая психика — это тебе не абы что. Он уже имеет преимущество передо мной одной своей причудой. — Насколько мне известно, Хитоши не особо-то любит свою причуду и не пользуется ей — а значит, не получил необходимого развития. Заканчивай с нытьём и за дело. Мне ещё кучу всего нужно сделать! После этих слов Гараки деловито потянулся к стопке бумаг, а Киоку психованно направился в коридор, затем на улицу. Улица встретила его резким холодом и запахом горной хвои — здесь всегда пахло так, будто лес стоит вплотную, но его никогда не видно: только скалы, забор периметра и тёмное небо над ними. Даби стоял вдалеке, у выездных ворот, опираясь о машину и куря очередную сигарету. Увидев выходящего Сошио, парень сделал долгий затяг, после чего сильно закашлялся и долго отхаркивался в стороны. Хотел поскорее закончить сигарету, а в итоге только выглядел как полный придурок. — Курить научить? — доктор достал из внутреннего кармана халата пачку сигарет. Сошио распустился. Он даже халат больше не снимает, выходя за территорию Обители — белое пятно на фоне горного вечера, как будто ему всё равно, кто увидит. Сошио не просто распустился — он почувствовал то, что так сильно может сломать человеческие принципы: власть. Власть над детьми, над их памятью и свободой. Эта мысль возбуждала Киоку, он медленно становился всё более далёким от своей прошлой жизни. Участие в этой миссии уже никогда не вернёт его к прежнему состоянию. Даби показал доктору средний палец и поспешил сесть в машину, стараясь не слушать мужчину. — Дабечка, ну чего ты? Неужели обиделся?.. — Я уезжаю. Идите нахуй. Все. — Думаешь, маэстро это оценит? Сука… Полностью поддавшийся своим эмоциям парень вылез из машины. Даби мгновенно оказался перед доктором и схватил его за халат, притягивая к себе. Из руки Сошио выпала сигарета — он успел затянуться только два раза. — Какой же ты блять уёбок. Мне ничего не стоит сжечь тебя здесь прямо сейчас. Вид злющего парня только веселил мужчину. Даби ничего с ним не сможет сделать: как только пустит огонь, Сошио мгновенно захватит его память и заставит процесс остановиться. Его причуда позволяет вести контроль над теми, с кем он уже контактировал и кто находится в непосредственной близости. — Почему ты так сильно злишься, Даби? Или лучше «Тойя»?.. Даби замахнулся одной рукой — а мужчина использовал свою причуду, заставляя его войти в транс воспоминаний. — Почему ты так сильно злишься, Даби? Твоя прежняя жизнь — в прошлом. Ты никак больше не относишься к семье Тодороки, ты же сам говорил, что однажды собираешься убить Старателя, своего отца? Тогда почему реагируешь как капризное дитя? Тойя, Тойя, Тойя. Тебе уже так много лет, ты живёшь без своей семьи уже с десяток лет — а сейчас что? Что за поддавки эмоциям, которые ты так тщательно скрываешь ото всех? Что это, чёрт возьми, за слабость?! — доктор ударил Даби ладонью по голове. От этого парень пришёл в себя. Сошио не забирал воспоминания — просто поставил сознание Даби на стоп и, воспользовавшись этим, сказал ему всё, что о нём думает. — Ты чуть голову Хитоши не раскроил, ещё и, возможно, наследил. Что, неужели тебя так задело похищение своего родного брата, к которому ты не имеешь никакого отношения? Что ты вообще себе позволяешь? А если бы ты задел голову куда глубже — мы могли бы потерять такой ценный экспонат! — Я не собираюсь больше играть в ваши поганые игры. Педофилы ёбаные, вы все меня бесите, окститесь, я сваливаю. Парень был на полном взводе. Ещё несколько слов от этого психованного доктора — и он точно спалит его. Даби, во избежание проблем, бежал. Быстро уселся в машину и дал по газам на полную мощь. Горный серпантин в темноте — не место для тех, кто выпил и едва держит себя в руках. Узкая дорога, крутые повороты, ни одного фонаря. Криво выехал за территорию и поехал в ближайший большой город, чтобы затеряться там насовсем. Это гнилостное чувство, будто бы он что-то должен Все-За-Одного за давно совершённое спасение, ужасно нервировало. Сука! Никому я ничего не должен в этой жизни! И возиться с вашими идиотскими планами захвата мира я тоже не обязан! Из-за того что Даби слишком поддался эмоциям, а заранее ещё и выпил, он не мог оставаться в уме. Доехав только до пригорода, врезался в светофор, сильно ударился головой и мгновенно потерял сознание. От удара в капоте сместились нагретые детали, начавшие дымиться. Улицы были пустые, дома напротив — тёмные и спящие. Тишина такая, что слышно, как что-то потрескивает под капотом. Ещё немного — и карбюратор совсем замкнёт. Одинокая машина, не менее разбитая, чем машина самого Даби, проносится рядом с доносящимися из неё басами громкой рок-музыки. Этот небольшой джип останавливается рядом с местом аварии: Даби лежит без сознания, кровь стремительными струйками стекает с разбитого лба по лицу, капает с подбородка. Дверь джипа открывается, выходит молодая девушка в школьной форме, учуявшая дурманящий запах крови. — Побитый мальчик! Как превосходно! Ах! Она мгновенно подбегает к передней двери — та не открывается из-за поломки — и заглядывает в открытое окно. Смотрит на прекрасного, покалеченного парня, истекающего кровью. Он выглядит странно и пугающе: местами кожа тёмная, морщинистая, больше напоминает обгорелое мясо, чем человеческую кожу. Она оглядывает его полностью. Тога расплывается в извращённой улыбке, обнажая клыки, и хочет впиться в него — но сзади оказывается другой пассажир джипа. — Эй, малышка, почему бы тебе не дать разобраться с этим такому крепышу как я? — он улыбнулся под маской и мгновенно помрачнел. — Вот блять, мне никак не открыть эту дверь! — Твайс, всё в порядке, я думаю, у нас найдётся кое-кто, способный разобраться с этой проблемой… Те-е-ен-ко-о-о! — громко позвала девушка, заставляя водителя недовольно подняться с сиденья. — Тенко! Давай возьмём его с собой?! Я хочу его… Я хочу выпить его кровь, от него так пахнет мужеством и грязью… заводит! Лицо девушки покрылось ярким румянцем: она не могла держать чувств при себе, что жутко бесило Твайса. — Тога… может, не надо его брать, какой от него толк будет? — парень, похожий на зелёную рептилию, тоже подтянулся, вылезая из машины. — А от тебя какой толк, Спиннер? — ухмыльнулся Шимура, который уже стоял перед дверью, за которой беспомощно валялся Даби, упирающийся головой в примятую приборную панель. — Придурок, кто тебя вообще водить учил? Ага, перегар, всё ясно… Вы думаете, нам нужен ещё один пьяница в компанию? Обиженный ящер ушёл в сторону, закурив. — Тоже мне, — пробубнил он нечётко, засунув сигарету в рот. — А почему бы и нет? — Тога повисла на шее Шимуры, обвиваясь вокруг него, словно змея. — Ещё одним собутыльником больше… Весело! А если откажется, я всегда могу разобраться с ним! Может быть, он всё-таки откажется, и я смогу порезать его на мелкие кусочки… Я заберу всю его кровь и буду растягивать её на полгода… О, да! Давай, вытащи его, ты же можешь, Тенко… — девушка встала на носочки, лишь бы дотянуться до его уха. Она знала: если подбадривать членов своей команды, они становятся более уверенными и сильными. Настоящая женская забота! Подобная настойчивость всё же повлияла на Шимуру. Он живо стянул перчатку с руки и прислонил её к двери машины, которая быстро распалась на мелкие частицы. Снова нацепил перчатку и схватился за тело Даби, вытаскивая его. — Даже не пристёгнут… Слышь, а может он тоже злодей?! — рассмеялась Химико со своей шутки. — Очень смешно, — безразлично протянул ящер, хлопая в ладоши. — Правда смешно! То есть, немного туповато, если честно, — разошёлся во мнениях Твайс. Так и случился переломный момент в жизни Даби: его вытащили из машины, впихнули в багажник джипа и повезли в их обитель зла, как они любят её называть — в свою Лигу злодеев. Шимура включил музыку на всю катушку, и джип тронулся, оставляя этот перекрёсток позади. Несколько минут тишины — и тихий двор вздрогнул от взрыва: старая колымага разлетелась на детали по проезжей части. Где-то в окне загорелся свет. Где-то залаяла собака. А потом снова тишина.

* * *

Конец флэшбэка

* * *

Вот оно! Инаса Йоараши поймал момент, когда Сошио отвлёкся. Парень затеял новый ураган, откинувший доктора в сторону. — Ну же! Помогите мне! — взмолился он, обращаясь к своим товарищам по несчастью. Шинсо опешил. Мне помочь Инасе? Бежать куда-то в неизвестность вместе с ним? Чтобы посмотреть на реальный мир, такой, какой он есть? Увидеть своими глазами и умереть за это? Но почему нам не дают увидеть мир? Правда… почему нас не выпускают? Почему говорят, что мы ещё не готовы? Может, наши органы ещё не до конца приспособлены к воздуху? Может, мы не выдержим давления? Мы правда не настоящие? Инаса смотрел в душу Шинсо, стиснув зубы. А потом осмотрел всех остальных, смирно стоящих на местах. Или мне пока не стоит влезать? Вдруг со мной опять что-то сделают? Ах… Хитоши упал на колени. Давление внутри головы — от мыслей, от препаратов, пытающихся сдержать эти мысли — нарастало, пока не стало невыносимым. Голова сейчас лопнет! — Остановите его! — властно крикнул доктор. И все моментально послушались. Шинсо, сидя на полу, наблюдал, как все двинулись в сторону Инасы — и он почему-то тоже рефлекторно поднялся. Шёл вслед за ними, но контролировал это. Они… послушались его. А я — нет. Я могу не идти, тело остаётся подвластно мне. Чёрт, значит, я один помню всякие вещи, которых не помнят остальные?! У Хитоши нервно задёргался глаз. Он смотрел, как Киноко взращивает споры грибов внутри лёгких Йоараши под приказом Сошио. Внутренне понимал: это ужасно. Инаса начал задыхаться и ослабил ураган, а после совсем прекратил гонять ветер — упал на пол, жадно глотая воздух, царапая кафель и извиваясь, пока его окружали остальные члены команды, смотрящие сверху вниз равнодушно-надменными взглядами. — Предатель, он — предатель! — натравлял Сошио всех против него. — Предатель, — начали повторять все друг за другом, и когда очередь дошла до Шинсо, тот замялся. Доктор обратил внимание на это. Хитоши через силу промямлил «Предатель», видя, как льются слёзы из глаз Инасы, жизнь которого постепенно угасала. В сердце появилась боль — не метафора, а настоящая: острая, как от укола, прямо под рёбра. Хитоши хотелось броситься к Киноко, заставить её прекратить. Но он дал себе внутреннюю пощёчину. Только попробуй заплакать — тебя будет ждать то же самое! Не смей, Шинсо! Не плачь! — Хах, а теперь запомните, дети. Вот что бывает с предателями. И это будет ждать каждого, кто решится на что-нибудь подобное. Что там, Инаса, ты говорил? Что мы с вами что-то делаем? Как же так можно, ведь мы — ваши родители! А родителей надо чтить и уважать! Мы вас создали, подарили вам самое драгоценное, что вы сейчас имеете — возможность жить! Так живите же! Будьте послушными, это всё, что от вас требуется! И после этого Сошио Киоку неровно выстрелил в голову Йоараши четыре раза. Безумство и неподчинение, до тошноты изнуряющие голову Киоку, заставили сорваться — но это была только половина правды. Вторая половина была тише и страшнее: он хотел этого. Не убийства — нет. Он хотел знать, что будет, если нажать. Что почувствует. Выдержит ли. Это был эксперимент. Ещё один эксперимент, которых здесь было уже слишком много. Внутри, под этой азартной горячей волной, что-то сжалось — резко, болезненно, как судорога. Инаса был живым. Ещё минуту назад — живым. Смотрел на него своими карими глазами, в которых не было страха — только ярость и что-то похожее на жалость к остальным. К тем, кто не вспомнил. Сошио знал: этот парень хотел жить больше всех здесь. Именно поэтому и не сломался. Именно поэтому и не должен был выжить — иначе он разрушил бы всё. Это была логика. Холодная, понятная, правильная логика. Сошио повторял её себе, пока шум в голове не утих немного. Потому что если не повторять — начинало тошнить. Внутри он знал, что этого ребёнка ждал бы ещё более страшный конец, чем смерть от пулевого ранения, которое моментально отрезало этого парнишку от жизни, в которой он не успел стать исчадием ада и устроить этот самый ад на земле. Всё вместе слилось в психозе от этой навязанной ему миссии. Я знаю, что ты хотел жить больше всех здесь, но как я могу позволить тебе выжить… когда ты такой упёртый баран… я желал чтобы ты помнил только то, что от тебя требуется, но я не сверхчеловек… Я не могу позволить тебе разрушить всё это сейчас, Инаса, иначе всё будет гораздо хуже для всех. Никто этого не заметил, но Сошио, итак будучи достаточно бледным, стал светлее ещё тона на два. Если бы Шинсо это заметил, его голова точно взорвалась бы от несоответствия действительности, но взгляд Хитоши был прикован только к убитому товарищу. Четыре выстрела. Эхо в белых стенах. — Это мы создали вас! И мы имеем право забрать вашу жизнь, если вы будете вести себя неблагодарно! Все смотрели на это с отсутствующими лицами. Только Шинсо из последних сил сдерживал себя, чтобы не разойтись в истерике. Отвёл горький взгляд куда-то в сторону — чтобы в обществе, где у всех помутнённый рассудок и такой же мутный взгляд, никто не увидел его бликующие от слёз, живые глаза; и чтобы не видеть лица Инасы. Лица, в котором была мольба о помощи. Лица, простреленного четыре раза. Лица, от которого уже ничего толком не осталось. Сошио сказал быстро разойтись по комнатам: он проведёт с каждым процедуру очистки памяти, детям нельзя запоминать такой негатив. Но Шинсо, будучи в своей комнате наедине с собой, крепко вбил в память эту картину: мёртвый Инаса лежит на белом кафельном полу, а из-под его головы во все стороны течёт ярко-красная, в таком хорошем освещении блестящая кровь. Шинсо тошнит. Он плачет, закрывая рот руками, лишь бы не было слышно всхлипов. В комнате тихо — та самая тишина, которая бывает только тогда, когда ты один и больше не нужно притворяться. Шинсо чувствует что-то, и это что-то — самая настоящая человечность. Его совесть не может оставить этот поступок просто так. Он пихает эту картину в свою память как можно глубже, чтобы не забыть. А Сошио тем временем пытается стереть это из детских голов — как и само существование Йоараши. Киоку злился — на парня, на себя, на эту работу, которая всё плотнее обматывалась вокруг него, как удав. Его причуда — ураган — могла быть невероятно полезной: разрушительность в таком масштабе отлично сыграла бы на руку организации. Но Инаса был слишком верен своим внутренним убеждениям, имел более крепкую и сложившуюся психику, чем все остальные, и подвергнуть его гипнозу надолго не представлялось возможным. Если бы он был менее буйным, всё могло бы получиться. Но он был именно таким, каким был. И за это заплатил жизнью. Сошио смотрел на кафель и думал об этом спокойно — слишком спокойно для человека, который только что убил ребёнка. Это спокойствие пугало его больше, чем сам поступок. Он помнил, каким был раньше. Студент-психиатр, который не мог пройти мимо бездомной кошки. Который выбрал эту профессию, потому что хотел помогать. Тот человек смотрел бы на него сейчас и не узнал бы. Сошио не знал, когда именно он перестал быть тем человеком. Может, давно. Может, только что. Может, прямо в ту секунду, когда нажал первый раз. Узнав эту новость, Кюдай Гараки был вне себя от ярости. Он рассчитывал развивать его и дальше, — и ладно бы тот умер во время очередного эксперимента, так Сошио нагло, показательно, при детях убил парня. Они повздорили и несколько дней не пересекались — разве что случайно и совершенно безмолвно. Наступили несколько тихих дней, в которые Шинсо даже не мог поговорить сам с собой — в мыслях — о произошедшем: едва помнил это и сильно сомневался, существовал ли когда-нибудь такой парень — Инаса Йоараши — в их команде. Но почему-то вспоминалось что-то странное. Что-то связанное с этим именем. Чей-то взгляд, в котором угасала жизнь. Взгляд, который молил о помощи.