Туманная радуга

Как Изуку и обещал — исцеловал Бакуго прошлой ночью как только мог. Но Изуку слишком правильный: он не позволяет себе оставлять на своём парне столько засосов и так ярко, как это нагло делает Кацуки. Мидория подарил несколько еле видных пятнышек на его шее, ближе к ключицам, спустился к груди и немного на плечах. Утром Бакуго довольно смотрел на него, обнимая и поглаживая плечо Деку. С самого пробуждения лежал довольный — будто в мире не существует никаких проблем. В мире Кацуки не существует проблем: только его семья; учёба, усложнившаяся со вторым триместром; и эти отливающие разными оттенками зелёного на солнце глаза Деку. Каччан пытался максимально смутить своего парня, озорливо пересказывая ему, как именно он вчера всё это делал — до жути неловко и стыдливо, но поддавшись страсти и одурению сильнейшего чувства в мире: эйфории любви. Они встали, умылись и вышли на кухню, где мама уже жарила для ребят яичницу. — Доброе утро, опять поздно встали — у вас вообще с режимом всё в порядке? — Мицуки поставила на стол тарелки и села рядом. Но ей же не скажешь, что проснулись они давно — просто лежали, занимались гляделками и всякими милыми разговорами. Мамы пока не знают, что их сыновья уже чуть больше, чем обычные друзья. На столе стояла общая тарелка с сырыми овощами, из окна слепило яркое солнце. Этот день должен был быть идеальным, добрым, позитивным. Но Каччану на телефон пришло сообщение от Всемогущего — просил вернуться в академию в воскресенье, то есть завтра, чтобы лично кое о чём поговорить. Бакуго удивился, читая это, и не мог не поделиться с Изуку — он доверял ему всецело. Неужели Всемогущий решил передать причуду Кацуки?.. Вау! Он определённо заслуживает её как никто другой. Мидорию пробила лёгкая дрожь, потому что после мысли о «никто другой» ему сильно захотелось узнать, как дела у Хаджиме и Михоко. Осознал, что уже почти сутки не трогал свой телефон — и после завтрака пошёл в обход искать его. Каччан стиснул зубы. Приплыли. Ему наверняка написали предки Хитоши, сейчас он узнает. Мицуки стала мыть посуду, расспрашивая сына про учёбу. Они немного поговорили — успели и покричать друг на друга, и помириться, такие уж у них «идеальные» семейные отношения. И Каччан заметил, что Изуку давно не слышно. Зашёл в свою комнату и застал его там: сидит на кровати, мрачный и уже зарёванный. Кацуки закатил глаза от раздражения, присаживаясь рядом. — Что случилось? Будто бы он не знал. Будто бы, как и Деку, не имел ни малейшего понятия. Как же он смог после такой новости спокойно и страстно целоваться с ним ночью в крепких объятиях? Действительно, как бы? — Семья Шинсо писала и звонила мне… Много раз, — Изуку всхлипнул. — Хитоши опять показали по телевизору. Мидория протянул телефон с открытой статьёй — она стояла на первом месте в просматриваемых. Кацуки взял и бегло прошёлся по экрану. Не хотел вчитываться, но одно из имён привлекло его внимание. Тодороки. Кажется, Айзава-сенсей говорил что-то про учеников, которые так и не смогли поступить в ЮЭЙ в этом году. Неужели это пропавшие? Хм, а Хитоши тоже ведь был поступающим в ЮЭЙ… По какому принципу их отобрали? Стражей восемь. Им пятнадцать лет, кроме одного Йо Шиндо, который был старше на полтора года. Причуды у них не самые сильные из всех поступающих. По какому, блять, принципу их отобрали? Я не понимаю. Если нужны были сильные — надо было хватать меня, я бы точно отпор дал. Стоп. О чём я вообще думаю?! Бакуго вернул телефон Изуку.

«Они опасны, не пытайтесь выйти с ними на контакт, если встретитесь, сразу звоните в полицию.»

«Во время налёта погибло одиннадцать человек, не исключено, что подростки приложили к этому свои руки.»

«Принадлежат к числу преступников.»

— Каччан… — Мидория снова заревел. — Что они с ними сделали?! Что они сделали с Хитоши?! Каччан, ты ведь знаешь, он — не злодей! Он никогда бы не стал пользоваться своей причудой во зло! Ты посмотри — он одет в такой крутой костюм, будто супергерой… Но… Каччан! Секунда — и влажное лицо Изуку упирается в плечо Бакуго, сотрясая его своими всхлипами. Блондин скалит зубы. Не день, а дерьмо. — Знаю, при… — Бакуго словил себя на желании обматерить Изуку. — Знаю, что он бы никогда не стал злодеем. Изуку, успокойся. Мидория глубоко ушёл в тяжёлые мысли, чтобы обращать внимание на ворчание Бакуго. Тем более, Бакуго показывал свою ласку тактильно — прижимая Деку к себе сильнее и успокаивающе поглаживая по голове, теребя слабые завитки тёмных волос. — Деку, мы ничего не можем сделать с этим. Слезами им не помочь. Давай не будем зацикливаться на этом — я думаю, полиция должна разобраться. — Полиция! — Мидория яростно разорвал объятия, выходя из себя, и отстранился от Кацуки. — Полиция ищет больше полугода! И случается такое… Тебе не понять, как мне больно. — Тебе не понять, как больно мне, — Кацуки резко поднялся и стал переодеваться в повседневную одежду. Копался в шкафу, пока не нарыл новый чёрный свитер и кирпичного цвета штаны. Когда Кацуки снял футболку, Изуку украдкой посмотрел на свои следы вчерашней любви. Внутри всё сжалось. Я не знаю, что со мной… Мне так тяжело внутри. Как это прекратить? Я не могу! Если бы тебя не было рядом всё это время — что бы сейчас со мной было? Нет, я не должен причинять тебе боль, не должен! Просто… Мне кажется, что я иногда всё ещё что-то чувствую к Хитоши, ведь мне так тяжело отпустить все наши мечты. Очень тяжело. Но я не могу предать тебя из-за своих несбывшихся мечт, ведь ты здесь, рядом. Я должен хотя бы пытаться сдерживаться — ты прав, слезами горю не поможешь. — Прости, Каччан, — Деку окончательно стёр следы рёва, уходя умываться. Когда Мидория вернулся, Кацуки уже был собран. И всё это время не сказал ни слова — его распирала несправедливость и агрессия, которым Бакуго не давал выбраться наружу. Уж лучше молчать. Мидория тоже переоделся, и они вышли из дома. — Я не знаю как ты, но я не собираюсь тратить свой выходной на траур. Я еду в кино, как мы и собирались, а если ты не собираешься — ничего страшного. Бакуго был страшно зол. Зол, что день солнечный, тёплый и такой ебучий. Зол, что сегодня можно даже куртку не застёгивать, и значит руки можно было бы держать без перчаток — ощущая тепло друг друга в полной мере. Зол, что Хитоши опять объявился. Я эгоист. Я жалкий, блядь, бесчувственный кусок… Да-да, зови меня как хочешь. Я устал сожалеть о твоей потере. И теперь боюсь точно так же потерять тебя. Они стояли молча и смотрели друг на друга. Кацуки всё ждал ответа. Ждал, как сейчас Деку сорвётся на плач — его глаза не блестели привычным живым бликом, они были грустные. Ждал, что вот-вот Изуку пошлёт его за такой эгоизм. Пошли меня, да. Давай, сделай это. В очередной раз опусти меня на самое дно, туда, откуда я начинал с апреля. Я жду. Я жду! А в это время Мидория думал, что всё делает неправильно. Что зря скучает и убивается по человеку, который потерян. Который под чужим контролем. Который злодей… Когда ты вернёшься обратно — я всё тебе объясню. Я обниму тебя и скажу, как сильно я любил. Как сильно я страдал. Но, прости… — Я тоже поеду. Дай мне минутку, я закину рюкзак домой.

* * *

Парни приехали в центр Мусутафу, чтобы провести эту субботу вместе. В одном из местных развлекательных центров они собирались наведаться в кино, но узнали о художественной выставке на верхних этажах. Изуку крайне удивило, что Кацуки предложил зайти после кино. У Каччана действительно широкий круг интересов, но больше всего хотелось просто провести побольше времени вместе — ведь завтра опять переться в ЮЭЙ, всё из-за просьбы Всемогущего. Бакуго уже сломал голову, думая, что ему может от него понадобиться, а Изуку почему-то даже не поднимал этот разговор, всё ещё опасаясь случайно раскрыть чужой секрет. После ремейка «Пятница 13-е» Бакуго вышел с мурашками на спине. Нет, не потому что фильм был пугающим — конечно же нет. Каччан в какой-то момент осознал, что пятница всегда является опасным днём для него с Мидорией. Чаще всего все большие и маленькие конфликты происходили именно в пятницу. Он вспоминал их: дома у него, у Изуку, у ворот ЮЭЙ. Мда уж, никогда не верил в эту хрень, но если задуматься… Неудачный день недели? Что ж, хорошо, что сегодня суббота. Желающих пойти на выставку было немного — лифты одиноко простаивали, возя на себе только работников офисов с верхних этажей на нижние. Кацуки держал в руке флаер с описанием выставки и думал, что она уж точно не сможет спровоцировать Изуку на грусть. Выставка была посвящена экологии. Они купили билеты и попали в большой тёмный зал с высокими потолками и панорамными окнами на шумный снаружи центр Мусутафу. На этаже было мало людей — в основном взрослые в деловых костюмах, вышедшие размяться во время перерыва. Тихо. Только шелест шагов по паркету и где-то в углу тихая фоновая музыка. Кацуки взял ладонь Изуку в свою и сам водил его от экспоната к экспонату. Иногда они подходили к стендам с фотографиями и статьями. Бакуго читал мельком — он был здесь в первую очередь ради проведения времени с Мидорией. — Неплохо, — оценил Каччан одну из статуй, созданных из мусора. — Точно. А главное, что после выставки все экспонаты рассортируют по нужным позициям! За окном становилось темнее, ещё немного — и будет закат. Мидория засмотрелся в окно, наблюдая, как огненный шар лениво клонится всё ниже, делая небо светло-персиковым. Было бы неплохо успеть пройтись в каком-нибудь сквере, пока солнце совсем не сядет. Они закончили поход на выставку — оценили на восемь из десяти: красиво, лаконично, впечатляюще, но для подростковых мозгов немного скучновато. Парни зашли в лифт, который оказался пустым. Бакуго захотел воспользоваться этим — пока ехали бы свои девятнадцать этажей вниз, успел бы поцеловаться с ним. Уже прижал его к стене, опираясь на чужие плечи, и хотел было поцеловать — как лифт дрогнул, заставляя обоих пошатнуться. Бакуго едва остался на ногах. Свет погас, а потом включился очень тусклым фиолетовым цветом. — Эм… — Мидория осознал. — Мы застряли. Он нажал на кнопку вызова диспетчера, и ответил взрослый мужской голос: — Вы застряли между четырнадцатым и пятнадцатым этажами, не беспокойтесь, скоро вас вытащат! — Вот же… — Изуку понял, что прогулки под золотым листопадом сегодня не будет, и поник. Ещё и этот странный свет. Мидория думает, что лучше бы они остались в темноте, чем в этой коробке, освещаемой таким цветом. Зато Кацуки явно не расстроился. — Мидория, ты вообще понимаешь? Он опять встал в прежнюю позу. Но Изуку, смотря в камеру позади Каччана, неловко увернулся от объятий. Когда Бакуго понял в чём дело — создал взрыв, разрушивший камеру. Мидория вскинул брови и оскалился: — Да что с тобой вообще?! Я не хочу здесь целоваться, ясно?! — А в чём проблемы? — не унимался Кацуки. — Это у тебя проблемы… Зачем ты сломал камеру? Теперь нас оштрафуют, ну спасибо! — Не нас, а меня, так что не беспокойся. Она ведь смущала тебя — вот я и избавился. А теперь мы можем. — Кацуки, это как-то всё жутковато… — Что здесь жуткого?! — Каччан вжал Деку в стену с силой. Его красные глаза пронзительно смотрели в глубину Мидории. В этом тусклом фиолетовом свете Деку не хотелось целоваться с ним. Не здесь! Бакуго приблизился для поцелуя, но Изуку схватил его руки, пытаясь сопротивляться. — Каччан! — Деку был расстроен. — Почему, Изуку? Почему мы не можем поцеловаться здесь?! — Потому что! Ах! Бакуго с грубой силой схватил кисти Деку и вжал их в стену. Сейчас я начну тебя целовать и ты растаешь. Ты растаешь, понял? Ты всегда таешь. Ты всегда охаешь… Каждый раз. Бакуго увидел, как Мидория зажмурился. Начал целовать его — но Мидория не поддавался. — Объяснись, блять, — терпение Каччана заканчивалось. — Ты видишь, где мы находимся?! — Да с каких пор ты такой правильный стал?! Это не самое худшее место, где мы целовались! Ты… — Фиолетовый цвет, Кацуки! Он напоминает мне о нём… Мгновенно повисло долгое молчание. Блять. Блять. Я ненавижу тебя, Хитоши. Я ненавижу тебя. Ты… Как ты умудряешься?! Тебя полгода нет рядом, а этот придурок, мой придурок Деку — он всё ещё не может прекратить вспоминать тебя, даже в долбаных оттенках! Сука! Пальцы Бакуго сильнее впились в руки Деку, он громко выдохнул: — Больно! А мне то как больно! Блондин скалит зубы и смотрит на Деку, преисполненный яростью. — Каччан, я не знал, как ещё тебя отговорить… Понимаешь, здесь не лучший вариант. Я закрываю глаза и не могу отпустить… И не могу отпустить его образ из головы. Его мягкие фиолетовые волосы и такого же цвета гипнотизирующие глаза. Не могу забыть, как он всегда с любовью смотрел на меня, брал за руку, пока никто не видел, и приобнимал. Чёрт! В первое время я закрывал глаза и представлял, что меня целует он, а не ты. А потом я потихоньку отпустил всё это — я больше не закрывал глаза, я смотрел только на тебя и знал, что всё это делаешь только ты. А потом он снова появился, дал знать миру, что жив. И я был так счастлив и разбит одновременно. Ты никогда не поймёшь это, и я никогда не скажу. Бакуго не может выдержать этого. Он тянется губами к шее Изуку — жадно кусает и целует. Делает это грубо, не как обычно. Клацает зубами, оттягивает кожу, причиняя боль, от которой тело бьёт дрожь. Изуку, наверное, впервые по-настоящему не хочет, чтобы его касались. Впервые страшно, а не хорошо рядом с ним. Он кричит, чтобы Бакуго остановился — но парень не останавливается. Только сильнее вжимает Деку в стену и всё жаднее оставляет засосы. — Хватит! — Перестань! — Отпусти! — Назови моё имя, — просит Кацуки у уха Деку, не оставляя его без внимания, кусая мочку уха. Изуку дёргает головой в сторону, шипит, не оставляет попыток выбраться — но Бакуго превосходит его в физическом плане. Кацуки тяжело дышит. Вся шея у Деку покрывается розовыми лёгкими засосами, она влажная. От этого осознания Мидории не по себе. — Назови моё имя! — требует Кацуки, собираясь на второй круг, чтобы розовые засосы стали красными, а затем и тёмно-фиолетовыми. Ты — мой. Ты весь мой. Мой, а не его. Не сраного парня, который никогда не вернётся в твою жизнь. Я хочу услышать своё имя! Я хочу, чтобы ты смотрел на меня! — Деку! — скалится и жестоко хватает Изуку за челюсть, заставляя смотреть только на себя. — Каччан, — произносит дрожащий голос. Лицо Мидории красное не только от смущения, а от слёз. Бакуго тянется и целует его в мягкие губы. Изуку безвольно стоит, прижатый к стене, и уже не сопротивляется. Он устал — и ему слишком больно. Не от засосов. От всего остального. А Бакуго внутри себя ликует. Да, ты — мой. Соединяет их языки и скользит руками по чужой шее и плечам, отпуская злобу, меняя её на привычную страсть и нежность. Только Изуку уже не оценит этого. Мидория всхлипывает — из-за этого неудобно целоваться, но Каччан продолжает. Продолжает, пока освещение не приходит в нормальное состояние, а затем лифт дёргается и начинает движение вниз. Останавливается на ближайшем этаже — четырнадцатом. Бакуго непроизвольно отпускает затёкшие и болящие от долгого захвата руки Деку, которые расслабленно падают вниз. Мидория оглядывает Бакуго взглядом, полным разочарования и обиды. Деку знает, что Кацуки хочет, чтобы он был только его. Я знаю, что все эти засосы ты делаешь всегда специально. Я знаю, что ты боишься, что я всё ещё что-то чувствую к Хитоши. Так и есть — и пока я от этого не избавлюсь, я не могу больше продолжать делать тебе больно. Не могу! — Я не хочу тебя видеть, — Изуку выбегает из лифта, заставляя стоящих у кабины снаружи людей вопросительно оглядеть его, а затем и Кацуки, который всё ещё приводит дыхание в порядок. Кацуки тоже выходит — но не бежит за Деку, который поспешно заходит в другой лифт, в котором уже несколько человек. Мидория неловко смотрит в пол, избегая чужих осуждений за шею, полностью покрытую засосами. В обществе неприлично вот так вот просто показывать непристойности, и как назло, Деку сегодня в свитшоте, совсем не покрывающем шею. В гардеробе он забирает свою куртку и накидывает спасительный жёлтый клетчатый шарф — тот самый, который не так давно ему купил Каччан. Мидория посмотрелся в зеркало и увидел перед собой грустного молодого парня, который вот-вот расплачется. Неприязненно скривил губы. Вышел из здания и направился на автобус. Это было так мерзко. Так неприятно. Как я буду на учёбе прятать это? Кацуки, зачем ты так со мной?! А Каччан тоже шёл домой разбитый. Перед уходом, у выхода из центра, сунул в руки охраннику несколько тысяч йен — не хотелось разбирательств, просто пробурчал о сломанной камере в одном из лифтов и по-быстрому слинял. Бакуго охлаждал горячую голову прохладным ветерком, становившимся более пронизывающим с каждой минутой после того, как солнце окончательно опустилось за горизонт. После осознания, как некрасиво он поступил, чувство вины не давало вздохнуть спокойно. Но ему действительно нравилось — когда он чувствовал полный контроль над Деку, особенно под конец, когда тот, сдавшись, всё же ему поддался. Но на душе скребли кошки. Он понимал, что теперь Мидория не захочет его видеть. Возможно, очень долго. Возможно, вечером напишет, что они расстаются. Фиолетовый, блять, цвет. Реально? Домой не хотелось. В ЮЭЙ тоже. Вся голова была забита только им. Когда вообще это произошло? Как я влюбился в тебя, такого придурка? Как я влюбился в того, чьё сердце было занято? И зачем? Шёл пешком по шумным дорогам. Солнце уже давно зашло. Наступили сумерки, горели неоновые вывески и экраны с рекламой, мимо проносились машины с включёнными фарами. Всё это было большим и шумным, а он — маленьким и тихим посреди всего этого. Бакуго не торопился. Шёл под моросящим осенним дождём, погрузившись в мысли о том, как теперь вернуть Изуку. И стоит ли вообще.